Читать книгу "Иранская турбулентность"

…Фардин проснулся на диване в гостиной в неудобной позе, с закинутой на спинку головой. В темноте мерцал экран телевизора, включенного на спортивном канале IRIB Varzesh. Экран отражался в покатом боку аквариума параллелепипедом. Сонные рыбы с тупым выражением на морде и выпученными глазами тыкались в стекло своего жилища.

«Впадать в паранойю я не стану, – Фардин вернулся мыслями к Симин, словно и не прервал его размышления внезапный сон. За два дня улеглось волнение и первое впечатление трансформировалось в шаткий вывод: – Могло же мне показаться? Я спросил, она не ответила…»

Как Фардин себя ни утешал, здравый смысл все же возобладал. Дело ведь не в том, как она пожала плечами, а в фактах. И одним из таких фактов оставалась свобода ее перемещений по миру. Теперь предстояло понять – будет ли Симин сообщать своему куратору о новом знакомом или уже проинформировала.

По всем правилам должна. Тогда на него обратят внимание, начнут проверять, и чем закончится подобная проверочка, одному Аллаху известно. Если же он внезапно исчезнет с горизонта Симин, это ему не гарантирует отмену проверки. Наоборот, беспочвенный разрыв отношений вызовет подозрения.

Бормоча ругательства по-азербайджански, Фардин выключил телевизор, метнул пульт на кресло и, потирая шею, пошел в спальню, хотя бы остаток ночи провести в горизонтальном положении.

Сон выскользнул, подхваченный сквозняком и усвистал куда-нибудь к Арванд Руд [Арванд Руд – персидское название реки Шатт эль-Араб, пограничной между Ираном и Ираком], где с арабами бился не на жизнь а на смерть дядя Ильфар во время Навязанной войны.

«Как это не вовремя, – Фардин вздыхал и ворочался на матрасе, огромном и холостяцком. – Увлекся старый дурак, – ругал он себя. Начнут ковыряться в моем прошлом, припомнят и то задержание, и то, что из бывшей советской республики…»

Нет, Фардин был уверен – он не оставлял следов. Контакты со связным лишь на нейтральной территории. Никакой тайниковой связи. Тихая жизнь без попыток кого бы то ни было вербовать. В его обязанности нелегала вербовка не входила. Сбор информации, любой. Предпочтение отдавалось ядерной программе, составу КСИР, МИ – все, что удается узнать без напора, без давления, в большей степени, самотеком. Если приплывет само в руки, как золотая рыбка. Тут главное правильно занять позицию, понимать, где ходят косяки таких золотых рыбок.

Центр страшился потерять Фардина – слишком много времени было потрачено на подготовку и внедрение, чтобы в одночасье все упустить.

Следов он не оставлял, однако если в его отношении возникнет хоть малейшее подозрение, может последовать арест и тогда уж признание выбьют. Сознается в чем угодно. Фардин не полагался на свою стойкость. Он уже испытал себя на прочность и не питал больших иллюзий. Дядины связи вряд ли помогут снова. Еще и старый Ильфар погорит. Не спасут его заслуги, медали Победы 3-го класса с бронзовыми пальмовыми листьями и Божьей помощи 3-го класса. К двум пальцам, потерянным в бою на Арванд Руд, добавятся еще отрезанные пальцы во время пыток…

Благодаря тактике «тихой жизни» Фардин продержался почти тридцать лет, в отличие от израильских, американских и английских шпионов.

У американцев, англичан и французов есть шанс быть обменянными. У моссадовских агентов прямой путь на виселицу. Этих не возвращают. Вешали и тех, кто так или иначе связан с израильскими спецслужбами. Два года – это максимум, который способны продержаться израильские агенты, не будучи разоблаченными. Фардин уже давно побил все мыслимые и немыслимые рекорды. Американцы те и вовсе довольствуются только информацией со спутников и беспилотников.

Некстати случилась Симин, поскольку у Фардина подошло время отпуска, и его будет ждать связной. Каждый день необходимо, пока не состоится контакт, приходить в Caffe de Mokambo на площадь Кастеллана. Там толпы народа, официанты не успевают обслуживать и навряд ли запоминают посетителей.

Связной подождет пять дней. Затем через полгода, но уже в Турции, в Стамбульском кафе неподалеку от собора Святой Софии. Если не удастся Фардину приехать, тогда придется оставить парольный знак в Тегеране, чтобы убедить Центр в своем благополучии.

Конечно, такой знак – тоже след, особенно если не выявить вовремя наружное наблюдение. Однако еще в Союзе продумали такую систему постановки знаков, что они не могли вызвать ни малейшего подозрения даже в условиях плотного наблюдения за Фардином.

* * *

В лаборатории пахло морем. В больших квадратных аквариумах, с подсветкой и без, размещенных на стеллажах, колыхалась зеленая масса. Были и бассейны с теми же водорослями, как в Ширазском научно-техническом парке, куда Фардин ездил в командировку.

Одетые в зеленые халаты сотрудники наблюдали за показателями приборов, установленными и в самих аквариумах, и снаружи. В основном выращивали и исследовали спирулину с повышенным содержанием белка, железа и минералов.

Фардину нравились и запахи, и звуки лаборатории. Бульканье пузырьков воздуха в аквариуме. Стеллажи с чистыми колбами, пробирками, мензурками, препаратами. Фируз возглавлял и эту лабораторию и разработки по водорослям. Как и руководство университета он считал это направление чрезвычайно перспективным и в фармацевтике, и в космическом направлениях – пищевая добавка для космонавтов.

– Мировой океан, – любил повторять Фардин, – это кладезь питательных элементов – и аптека, и легкие планеты, и салон красоты, и хранилище неистощимых пищевых ресурсов. А водоросли еще не изучены досконально. С появлением новых технологий открывается все больше граней в исследовании свойств различных низших растений. Вот, скажем, спирулина, открытая только в середине прошлого века…

Далее Фардин садился на любимого конька, вызывая зевоту у окружающих.

– До сих пор толком неизвестно, как эта водоросль ухитряется накопить такое количество полезных элементов. Это лишний раз доказывает, что человек происходит от морских млекопитающих, ведь именно использование в рационе водорослей приводит к увеличению продолжительности жизни. Взять, к примеру, японцев…

В лаборатории Фардин становился очень строгим и требовательным. Доктор Фируз в отглаженном зеленом медицинском халате, надетом поверх рубашки без галстука, которые в Иране традиционно не носят, хмурил черные брови над темно-серыми глазами, не повышал голос, но говорил резко, если начинал сердиться на нерасторопных лаборантов.

– Доктор Фируз, вас вызывает доктор Омид, – сообщил секретарь Фардину, заглянув к тому в кабинет, находящийся тут же, в лаборатории, за перегородкой из бледно-зеленых стеклянных блоков.

Омид выглядел усталым, прикрыв дымчатыми квадратными очками мешки под глазам, он пил минеральную воду и грустно икал, источая запах мяты с тонким едва ощутимым душком арцаха.

Даже если кто-то из сотрудников Медицинского университета и учует запах алкоголя, жаловаться не станут. Омида, может, и накажут, но он не перестанет быть начальником исследовательского отдела с правом «казнить и миловать».

Будто вчера и не пили вместе. Омид даже не предложил присесть. Однако, когда он заговорил, Фардину стало понятно – самогон растопил лед.

– Ты завтра в отпуск? Ну что ж, отдохни недельку. И с новыми силами за дело. У меня на тебя далекоидущие планы и на твою спирулину.

– Она не столько моя… – с замиранием сердца в предвкушении судьбоносных перемен пробормотал Фардин. – Вся лаборатория ею занимается. Я вам давно твержу, уважаемый доктор Омид, за исследованиями свойств спирулины будущее.

– Ну допустим, нет ничего нового в том, что она полезна. Выпускают и в капсулах, и в таблетированном виде, и в порошке… Мне понадобится, чтобы ты отбросил все побочные исследования и сосредоточился на одном, основном, – Омид отпил еще минералки из высокого стакана, снова икнул. – Неплохо будет повторить наши с тобой теплые посиделки.

Фардин кивнул с дружелюбной улыбкой, пригладил бороду, которую, скорее, можно назвать многонедельной щетиной. Бороды носили те, кто постарше, а доктор Фируз молодился. По документам он был взрослее своего подлинного биологического возраста на четыре года. Ему якобы уже исполнилось пятьдесят.

Эта хитрость с подменой даты рождения обуславливалась двумя мотивами. В девятнадцать лет он не мог иметь диплом биологического факультета МГУ, а заодно, чтобы сбить со следа тех, кто попытается проверить его биографию.

Имя подлинное, а с датой путаница. И для легенды это даже лучше. Идеальность – не признак достоверности. Решат, что подчистили хвосты.

– Мне бы не хотелось оставлять другие направления, – Фардин изображал фанатичного ученого, помешанного на теме, которой посвятил жизнь. – Что, урезали финансирование?

– Напротив. Сочли необходимым сконцентрировать силы и не распыляться, – Омид помялся и, понизив голос, добавил: – Не могу всего рассказать, но это до поры до времени. Когда твою кандидатуру утвердят, с тобой будет говорить сотрудник безопасности Камран. Я снабдил тебя превосходными характеристиками, что соответствует истине. Педант, дисциплинированный, талантливый и перспективный ученый, великолепно образованный. Однако Камран дал мне понять, что есть некоторые осложнения. Надеюсь, ты никого не убил? – омид хохотнул и снова икнул. – В следующий раз лучше виски, – попросил он.

Похолодев, Фардин кивнул.

– Если только подопытную крысу когда жизни лишил, и то не намеренно, без злого умысла, – он улыбнулся и вопросительно взглянул на Омида, не решаясь расспрашивать, что происходит. Он и так догадывался.

–Не могу ничего сказать,– заметил его взгляд Омид.– Меня, знаешь ли, не посвящали в детали. Но, поверь, если с Камраном найдешь общий язык и развеешь его сомнения, то не пожалеешь. И работа что надо будет, и финансово… За секретность, опять же, доплаты… Ну пока преждевременно. Иди-иди,– он достал из-под стола еще бутылку с минеральной водой.– Мне надо пережить сегодняшний день. Сейчас бы шур [Шур (перс.)– соленое. Маринованные в рассоле овощи] поесть.

– Да я бы тоже не отказался, – Фардин смущенно потер шею.

Едва Фардин вышел из кабинета шефа, наручные часы издали звуковой сигнал, напоминая о времени намаза. Многие сотрудники будут молиться, как обычно. Фардин на это время поднимался на крышу, где находилась опытная оранжерея.

Он ходил в мечеть только в джума [Джума (араб.)– собрание – пятница, пятничная молитва]. Иногда молился дома, когда тяжело становилось и особенно остро сдавливал тиски казавшийся тесным и душным Тегеран, а Тачал словно бы грозил обрушиться на город, вместе с шикарными особняками с бассейнами и кортами.

На крыше университета находилась и зона рекреации с навесом и скамейками. Сотрудники сами сажали цветы в тяжелые квадратные кадки, и те медово пахли на раскаленной крыше. В оранжерее держали все окна открытыми, но работать внутри было возможно только ранним утром.

Несколько сотрудников, не следовавших так строго правилам и не молившихся по пять раз в день, сидели под навесом. Кто-то читал книгу, кто-то разговаривал или играл в шахматы, благоразумно исключенные великим Аятоллой Хомейни из списка запрещенных азартных игр.

Фардин сел на самую отдаленную от выхода скамью у края навеса, так что солнце попадало ему на лицо. Он зажмурился и выглядел как человек, принимающий солнечные ванны, когда выдался небольшой перерыв в работе.

«За что боролись, на то и напоролись, – вспомнил он любимую поговорку деда. – Как-то все внавалку пошло, – думал Фардин, пытаясь понять как гадалка: что было, что будет, чем сердце успокоится. – Как бы мне самому не „успокоиться“ на веки вечные. Хотел, рвался, чтобы оказаться поближе к одной из засекреченных секций исследовательского отдела. Надеялся, что проболтается пьяный Омид, хоть намекнет. Его обрабатывал долго, рисковал своей шкурой, проводя спецоперацию по закупке арцаха. И… Лучше бы все пошло насмарку, чем такое проявление доброй воли шефа. Немного же ему было надо, чтобы решить мне посодействовать в забеге по карьерной лестнице. – Фардин приоткрыл глаза. После яркого солнца все окружающее казалось темно-серым, черно-белым. – Нет, Омид прагматик. Все не так просто как может показаться. В то время когда я обхаживал шефа, он наблюдал за мной и моей работой, пристально наблюдал. С перепоя решение о моем переходе шеф не принимал. И сделал это не сегодня и даже не вчера, если Камран уже успел изучить мою биографию и понял, что имеются „некоторые осложнения“. Что он мог вкладывать в эту, возможно, фатальную для меня формулировочку? Бегство из Азербайджана? Задержание? Этого достаточно, чтобы отклонить мою кандидатуру и, более того, возобновить проверку, начатую в 91-м. Тогда они отступились благодаря дядиным связям. Сейчас старик уже не имеет былых позиций…»

Фардин встал и прошелся вдоль стеклянной стены оранжереи. «Нет, Омид прагматичный, – снова повторил он про себя. – Он согласился выпить со мной и посидеть у него тогда лишь, когда принял по мне решение. Ответственность у него большая, засекреченные секции занимаются разработками необходимыми, вероятнее всего, для оборонного ведомства. Брать специалистов из симпатии, по блату он не станет. Отвечает головой за результат. Значит им нужны мои наработки, моя голова, и они могут махнуть рукой на мое прошлое. Вопрос состоит в том, насколько нужен конкретно я и как крепко они готовы закрыть глаза на мои экзерсисы почти тридцатилетней давности? Похоже, моей тихой жизни в Тегеране приходит конец. Наступил момент, назрел, когда я настолько приблизился к пламени, что невозможно не опалить крылышки. Я так стремился на этот теплый свет, обещающий потоки ценной информации, что теперь уже поздно поворачивать. Меня затягивает в водоворот событий, на которые я не могу влиять, задействовано слишком много персонажей. А главное, Камран».

Достав пачку «Farvardin», он подумывал закурить, но здесь это было запрещено.

«Отказаться, значит, вызвать подозрения. Какие основания для отказа? Предложение лестное. С повышением зарплаты. Да и вообще… Это само по себе повышение. Наверняка неограниченные возможности для ученого. Командировки. Кладезь информации. Засекреченной. И подотчетной, – мысленно посетовал Фардин, как медведь, увидевший огромный улей, сочащийся медом, как медведь, который слышит гул от сотен, от тысяч диких пчел, но у которого капает слюна с клыков, и он все же лезет на дерево, надеясь на крепость собственной шкуры. – Выявить источник утечки при хорошей организации секретности, труда не составит… Если бы все зависело только от меня, мне бы удалось держаться в тени», – Фардин покусал губы, пытаясь унять волнение.

Но ведь информация уйдет в Центр, ею наверняка захотят воспользоваться, иначе какой в ней смысл? А когда всплывет осведомленность России в том или ином вопросе, подсвеченном Фардином, включится механизм замедленного действия. Начнется обратный отсчет до момента, когда вычислят крота. И они вычислят. Фардин прожил в Иране почти три десятка лет и успел понять – власть тут контролирует ситуацию. МИ, проросший сосудами, капиллярами во все структуры общества, умело использовал в контрразведывательной работе наработки САВАК [САВАК (SAVAK)– Министерство государственной безопасности Ирана времен правления шаха Пехлеви (1957–1979гг.). Политический сыск, разведка, контрразведка].

На базе той, шахской спецслужбы, создали МИ. Многие приемы работы САВАК оно переняло. А САВАК в свою очередь создавали по типу Моссада и ЦРУ. Уж во всяком случае их спецы руку приложили. В шахском МГБ Ирана, как и в тех, зарубежных, спецслужбах, не гнушались калечащими методами допроса, а в комбинации с местным восточным колоритом – это превращалось в адскую смесь. О подобном колорите писал еще Плутарх, отдавая пальму первенства персам в вопросах пыток и мучительных казней.

В Москве Фардина просветили относительно САВАК. Хоть ее и не существовало уже, но «дело ее жило» и процветало. До революции 1979 года САВАК активно сотрудничало с ЦРУ, позволявшим пользоваться своими источниками, чтобы получать разведывательную информацию об СССР. Это во многом связывало по рукам и ногам сотрудников советской легальной резидентуры.

В МИ довольно охотно принимали бывших офицеров из САВАК. Даже возглавил новую службу один из руководителей САВАК, что, в общем, говорило о большой лояльности саваковцев к революции 1979 года.

Фардин вернулся в лабораторию, запрятавшись от мира и проблем за зеленоватыми стеклами аквариумов, словно залег на дно морское, и микроскоп выполнял роль своего рода перископа, через который доктор Фируз предпочитал смотреть не на окружающих, а на предметные стекла, вглубь мира, в котором кипят страсти, сопоставимые с людскими, но они хотя бы не способны причинить Фардину вред. Работа его умиротворяла. Но не сегодня.

Он как школьник на выпускном – детские игры закончились, прощай школа и учителя… Фардин то и дело оглядывал лабораторию с тоской, как в последний раз. Он считал, что из Венесуэлы вряд ли вернется в Иран.

Вернуться – значит, придется получать информацию, рискуя как никогда и нарушив первоначальную установку о «тихой жизни». Пойдет ли Центр на такие кардинальные изменения в тактике его работы? Смешивать долгоиграющий проект стайера, со спринтерской манерой действий – хапнуть горячие сведения и раствориться в пространстве – подвергнуть опасности не только разведчика, много лет внедрявшегося, обраставшего связями, источниками, но и все его связи. Не говоря уже о родственниках Фардина. У него в Тегеране сын, дядя и двоюродные братья и сестры. Ни у Фардина, ни у его начальства в Центре не возникнет сомнений относительно судьбы этих родственников в случае его провала. А еще есть друзья, знакомые. Всех их начнут допрашивать, вероятно, кто-то лишится работы из-за недоверия. Где гарантия, что шпион Фардин Фируз не использовал их втемную или открыто?

Решение Центра будет зависеть от того, насколько важна для них информация. Но на данном этапе Фардин практически ничего не знал о сути предстоящей работы в секретной секции. Только догадывался. Но главное он все же уловил из разговора с Омидом – будут очень серьезные проверки, они уже идут полным ходом. И есть вопросы у проверяющих. Дай Бог, завтра его выпустят из Ирана, а если и выпустят, не факт, что по прибытии обратно, у трапа самолета Turkish Airlines его не встретят крепкие парни в костюмах, вежливые до дрожи. Они, правда, недолго будут так деликатничать…

«Странно, что Камран не взялся за меня именно теперь, до отъезда в отпуск? Чего он ждет? Зачем оттягивает беседу, тем более, если у него уже „возникли вопросы“, как утверждает Омид? Будь я на его месте, не преминул бы провести предварительную встречу, пощупать исследуемый объект. Тем более, что этот самый объект завтра может сделать ноги, почуяв опасность.

Нет, чем-то задержка обусловлена. Либо Камран ждет ответа на какой-то запрос обо мне, по-видимому, насчет того ареста, либо маринует меня, как шур. Он наверняка понимает, что я осведомлен о предстоящем переводе в засекреченную секцию, не исключено, что Камран сам санкционировал сегодняшнюю „болтливость“ Омида. Таким образом он хочет заставить меня нервничать и ошибаться. Наверняка уже установлено наблюдение».

И хоть Фардин не сомневался в своей осмотрительности, все же поежился от собственных выводов. Он явно попал в зону турбулентности. Среди ясной и тихой жизни.

В лабораторию заглянул помощник Омида – шахин. Встретился взглядом с Фардином и решительно направился к нему.

– Доктор Фируз, – он склонился к самому уху Фардина, что само по себе сигнализировало о нестандартности ситуации. Шахин ниже по рангу и не должен таким образом нарушать почтительную дистанцию. Но Фардин не стал ни взглядом, ни жестом, ни уж тем более словом ставить его на место, услышав, с каким посланием тот пришел:

– Доктор Фируз, вам следует подняться на седьмой этаж, в кабинет семьдесят три. – Он уточнил: – Прямо сейчас. Не стоит заставлять ждать господина Соруша.

– Как зовут господина Соруша? – чуть дрогнувшим голосом уточнил Фардин, догадываясь, каким будет ответ.

Но Шахин смутился и развел руками, бочком выбрался по тесному коридору из аквариумов и скрылся за дверью, на которой был приколот плакатик с героями-мучениками Священной обороны, в том числе и с Мустафой Чамраном, ученым-физиком, бывшим министром обороны.

Фардин подумал было позвонить шефу, чтобы получить разъяснения, но делать этого не стал. Он неплохо успел изучить Омида, чтобы понимать – шеф лоялен до определенной черты. Да, Фардин вызывает у него симпатию, но полное доверие появится только после отмашки Камрана. А если сейчас донимать Омида расспросами о вызове в семьдесят третий кабинет, он наверняка ответит сухо или отчужденно. Фардин знает, каким холодным может в одну секунду стать шеф. Как горные цепи Загроса зимой.

Сняв медицинский халат, Фардин осмотрел рабочий стол. Выдвинул верхний ящик, достал из блока сигарет три пачки, рассовал их по карманам. Внимательно осмотрел содержимое ящика, зная, что здесь нет «посторонних» предметов. И все же эта проверка позволила ему собраться с мыслями.

«Сбежать сейчас – бессмыслица. Не паниковать! – урезонил он сам себя. – Если бы собирались задержать, вряд ли провернули бы это в университете. Они и дома не задерживают. Чаще хватают на улице и впихивают в микроавтобус с затемненными стеклами. Внезапность позволяет сохранить улики, если они есть в доме. Да и с собой задержанный ничего не успеет сделать… Вздор в голову лезет».

Фардин прошел по коридору до лифта, машинально поздоровался с прошедшими навстречу сотрудниками. Даже перекинулся парой фраз, из которых не помнил ни одного слова, когда оказался перед дверью с цифрами семьдесят три.

Он постучался и зашел. Увидел господина Соруша со спины. Тот стоял у окна, глядя на запруженную машинами улицу и пил чай.

– Вот и вы, доктор Фируз, – не сразу обернулся Соруш. То ли давал Фардину время выйти из обморочного состояния и обрести способность общаться, то ли засмотрелся на вечерний Тегеран.

– Присаживайтесь, уважаемый Фардин. Вы ведь позволите мне вас так называть? – он обернулся и протянул руку, оставив чашку с недопитым чаем на подоконнике. – Меня зовут Камран Соруш.

Среднего роста, с черными выразительными глазами, густыми темно-русыми волосами, с щетиной на впалых, почти бледных щеках. Очень правильные черты лица – тонкий нос, почти пухлые губы. Он наверняка вел свое происхождение не из семьи крестьян, трудившихся под открытым небом на палящем солнце где-нибудь на рисовых полях в северных останах [Остан – административно-территориальная единица Ирана] Мазендран и Гилян, на побережье Хазарского моря. Потомки тех крестьян обладали почти черной, продубленной солеными ветрами кожей. Этот же парень, чуть помладше Фардина, явно горожанин. Его легко было представить в Голестане или в Чехель-Сотуне Исфахана, где стены украшены изумительными, утонченными фресками. Вообще, он напоминал Рустама из «Шахнаме», как его изображают на иллюстрациях. Правда не выглядел таким могучим, как великий богатырь.

«Нет на свете равных Рустаму», – припомнил строчку из поэмы Фардин.

Правда в миниатюрах, иллюстрирующих поэму, Рустама изображали рыжебородым. Персидский список «Шахнаме» Фардину показали ленинградские сотрудники КГБ в библиотеке имени Салтыкова-Щедрина. Книгу в кожаном переплете с золотым обрамлением и с отделкой из сафьяна.

Внутренняя дрожь почти прошла. Фируз уставился в глаза красавчика, такие ослепительно яркие, как небо над Деште-Лут. Там бывает до плюс семидесяти градусов, и Фардин начал потеть.

Он порой негодовал на человеческую физиологию. Научившись сохранять невозмутимую мину, повлиять на другие реакции организма не мог. Краснел и потел. Сейчас это, к счастью, оправдывалось обстановкой.

В кабинете у таких как Соруш подобные реакции возникли бы у любого иранца, даже у тех, кто не сталкивался с МИ напрямую, как Фардин.

– Вы – ценный сотрудник – вот в чем загвоздка, доктор.

Он рукой указал на два низких кресла с круглыми сиденьями и высокими резными спинками. Между ними стоял круглый столик, настолько же неуместный здесь, как и кресла. Над этим чайным уголком висел портрет Хомейни, хмуро взиравшего на Фардина.

Соруш молча налил ему чаю и выглядел как человек, полностью поглощенный этим процессом. Фардин догадывался, какой от него ждут реакции, хотя его так и подмывало взять еще более затяжную паузу, начать смаковать чай, сделав вид, что ничего не слышал. Но он поступил, как надо – испугался.

– Господин Соруш, какая загвоздка? В чем? Я всегда работал на совесть…

– Ни у кого нет сомнений в вашем трудолюбии и компетентности, – перебил Соруш. – Доктор Омид, надеюсь, сообщил вам, что мы рассматриваем вашу кандидатуру для работы в секретном секторе. Разумеется это влечет за собой ряд проверок. Так вот, в ходе одной из таких проверок всплыла информация…

Очередная пауза «вывела» Фардина из себя:

– Господин Соруш, вас, наверное, ввели в заблуждение относительно меня. Я работаю здесь довольно давно. Меня все устраивает, и я не стремлюсь что-либо менять. Так что, если у вас есть сомнения, не стоит принимать трудное решение. Просто подберите другую кандидатуру.

Соруш лучезарно улыбнулся, но чуть снисходительно.

– Ведь я с этого и начал, доктор. Вы – ценный сотрудник. Нам нужны именно вы, но возникли сложности. Проверки теперь затянутся. И понадобится ваша помощь.

– А если вам все же поискать другого?.. Мне дали понять, что большинство направлений моей работы придется отставить в сторону на неопределенный срок. Сосредоточиться на каком-то одном.

– Полагаю, что у вас нет выбора. Вы ведь патриот? – этим вопросом он, видимо, собирался смягчить свой категоричный тон.

– Разумеется, – ответил Фардин, у него перехватило дыхание, словно Соруш взял его за горло. Но все еще только начиналось. – Возможно, вы знаете о том, что мой дядя…

– Да-да, Ильфар Фируз – уважаемый герой Священной обороны. Только ведь речь о вас, а не о нем.

– Не понимаю, в чем я провинился? – смущенно развел руками Фардин, мол, вот он я весь, как на ладони, перед ясными очами Соруша.

– Стоит ли лукавить, доктор? Речь идет о вашем незаконном переходе границы с Азербайджаном в девяностом году и о последовавшем аресте.

– И в чем камень преткновения? – Фардин изобразил облегчение. – Ваши коллеги тогда разобрались и отпустили меня. Правда, едва не довели до инфаркта мою старенькую бабушку, с которой мы бежали из Баку. Но отпустили.

– Почему вы бежали оттуда? Вас преследовали? Это было уголовное преследование?

Вот теперь Соруш по-настоящему стиснул воображаемые пальцы на горле Фардина.

– Вы наверняка помните, что происходило в Союзе в конце восьмидесятых? Я не буду излагать вам прописные истины.

– Но ведь вы не армянин, – кивнул Соруш.

– Бандиты, забившие до смерти моего деда, думали иначе. То, что творилось тогда в Баку, я буду вспоминать до конца своей жизни, это приходит в страшных снах. Единственным выходом стало бегство.

– Ну это, по меньшей мере, авантюра, – Соруш пожал плечами. Под тканью серо-стальной рубашки с длинным рукавом стали заметны крепкие мышцы.

Саваковец достал сигареты «Bahman», одни из самых дорогих, и вальяжно закурил, предложив сигарету и собеседнику. В здании курить не разрешалось, и Фардин отказался, хотя в другой ситуации с удовольствием бы закурил. «Bahman» он себе позволить не мог – каждый день выкладывать по четырнадцать тысяч риалов за пачку.

– Вы ведь могли уехать в любую другую союзную республику.

– Кроме дяди Ильфара у меня нет родственников. Да и ведь я перс, чистокровный и всегда хотел побывать на родине предков… Когда ночью к бабушке ворвались головорезы, забрали все что было ценного – серебряные ложки, украшения и даже ковер, еще Тебризский – это было последней каплей. Я узнал от знакомых азербайджанцев, у кого родственники жили в Тебризе или Ардебиле, что они шастают через границу. Срезали колючую проволоку и снесли заграждения. Я понимал, что долго это не продлится, и принял единственно правильное решение. У нас с бабушкой и вещей-то не было. Только документы и мой университетский диплом, – он замолчал.

Опустив голову, Соруш задумчиво курил.

– Вот собственно и все, – подытожил Фардин. – Если возвращение на родину считать правонарушением, тогда, конечно. Я даже не в обиде на тех ваших коллег, которые меня арестовали. В итоге ведь разобрались по совести.

– В отпуск собираетесь? – неожиданно спросил Соруш.

– Полгода деньги копил, – охотно ответил Фардин. – Билеты дорогие.

– А почему Венесуэла? – Соруш встал, дав понять, что беседа подошла к концу.

– Так без визы же туда можно.

Соруш взял со стола листок чистой бумаги и положил перед Фардином на столик, отодвинув чашку в сторону.

– Не сочтите за труд! Напишите, куда конкретно направляетесь. Будете только в Каракасе или планируете посетить и другие города? Название гостиницы… – Он заметил внутреннюю борьбу, отобразившуюся на лице доктора Фируза, и добавил: – Надо, уважаемый Фардин. Считайте это производственной необходимостью. Вы ведь не впервые едете в Латинскую Америку?

– Ну да, – чуть замешкался с ответом Фардин. – В позапрошлом году в Эквадоре побывал.

– Охота вам в такую жару ехать?

– В Каракасе летом не так уж и жарко, дожди. К тому же, Карибское море. Мне понравился Кито с цветными старинными двухэтажными домиками. Немного напоминает Тегеран, наверное, из-за гор, которые его окружают. Но в Тегеране гораздо жарче.

– И все-таки, долгий перелет, разница во времени. Шесть часов?

– Восемь, – уточнил Фардин, не понимая, к чему клонит Соруш. Но догадка уже мелькнула. – Хочется посмотреть мир.

Больше вопросов не последовало. Соруш вернулся к подоконнику и допивал остывший чай, дожидаясь, когда доктор допишет маршрут по Венесуэле, впрочем, ограниченный только Каракасом.

Фируз указал отель «Тибурон». По своему достатку Фардин мог себе позволить только двухзвездную гостиницу.

В этот момент Фардин думал лишь о том, отпустит ли его так просто Соруш или играет с ним, как кот с мышью. Делает вид, что отпускает, чтобы развлечься, вселив надежду в жертву, затем схватит мертвой хваткой и будет наблюдать, как гаснет в глазах добычи эта самая надежда и жизнь.

У Фардина сложилось четкое ощущение, что Камран Соруш не поверил ни одному слову, сказанному в этом кабинете. И была бы ему грош цена, если бы он страдал доверчивостью.

В начале разговора Соруш излучал уверенность – у него очевидно сформировалось какое-то решение по Фардину. Но что-то в разговоре пошло не так, как ожидал Соруш, и он явно изменил первоначальные планы. Выглядел отрешенным, словно потерял интерес к доктору Фирузу, потевшему, красневшему, робевшему перед контрразведчиком. Фардин описывал маршрут аккуратным, почти каллиграфическим почерком, творя, как известный каллиграф Мир Эмад Хассани.