Текст книги "Измайловский парк"
![](/books_files/covers/thumbs_240/izmaylovskiy-park-32838.jpg)
Автор книги: Ирина Лобановская
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
– Нос откушу-у-у!
Потом угроза видоизменилась:
– Уши отрежу!
Позже устрашилась окончательно:
– Да я тебя порежу!
И наконец, трансформировалась так:
– Искромсаю на куски!
– Парковое влияние! – вздыхала мать. – Это Измайлово…
И она обрадовалась, что сын подружился с Арамом, который проявлял «непомерные» знания. Хвастался Валерке:
– Вот спроси меня любое слово – я тебе переведу на английский!
Валерка глянул вокруг – увидел стенд, посвященный войне, и изображение русского солдата.
– Ну вот, например, «солдат» как будет по-английски?
Арам не смутился ни на секунду:
– А так и будет – «сольдат»!
Только Валерка никогда не считался логиком. Открыл дома большой русско-английский словарь, и понт легко раскрылся. Арам был разоблачен торжествующим приятелем.
Валерка оторопел, впервые попав в просторную квартиру Айрапетовых. Четыре большие комнаты плюс огромная кухня. А ванная… Шикарно! Показная роскошь била прожектором прямо в глаза. Арам заметил изумление приятеля и смутился.
Айрапетовы купили эту квартиру в Измайлове и переехали сюда, когда мальчики учились в третьем классе.
Валерий вздохнул, вновь оглядывая свою бедную квартиру. Кто он такой сейчас, Валерка Панин? Проходная пешка… В смысле, пройдет и забудется… Хотя иногда в шахматах проходная пешка превращается в самую сильную фигуру.
И Валерий должен стать королем положения, который не падает ни при каких обстоятельствах. Или уж в крайнем случае, при условии поражения, все равно добиться могущества. И умереть властелином жизни.
Он почти уверовал в свою ровную, гладкую, без сучка и задоринки, судьбу.
– Разве вы уже уходите? Так быстро? – прилип Валерий к дядьке. – Посидели бы еще… Чаю бы попили… Слово за слово…
– Нет, пора, – усмехнулся дядька. – Труба зовет. Служба то бишь.
– И когда вас ждать снова? От этой вашей трубы. – Валерий горел желанием вызнать побольше о таинственном наследстве. – Я бы не возражал пообщаться снова.
Дядька солидно и с удовольствием кивнул:
– Зайду… А на кой ляд тебе, племянничек, психиатрия? Мать рассказала, ты на этой самой науке собираешься специализироваться в будущем.
Валерий немного посерьезнел:
– Очень много белых пятен.
– И ты, конечно, намечаешь часть этих белых пятен сделать яркими, – добродушно ухмыльнулся дядька. – Похвально, похвально… Голубь ты мой! Когда, как не в молодости, мечтать?
– А вы считаете, что это только мечты?
– Да нет, почему же… И когда, как не в молодости, дерзать… А тебе, Галка, я вот что скажу… Неправильно ты живешь! И сына неверно вырастила.
Мать угрюмо молчала.
– Это КЭ.К же неверно? – моментально встрял Валерий. – Хотелось бы знать… Объясните одним словом.
– Ладно! – весело махнул рукой дядька. – Как-нибудь в другой раз. Встретимся, напьемся и разберемся. Бывайте, Гиппократы! – И он вышел на площадку.
– Телефончик-то оставьте! – крикнул ему вслед Валерий.
– У матери возьми. – И дядька бодро зашагал вниз по лестнице, проигнорировав лифт.
Валерий покосился на мать, тотчас понял, что от нее ничего не добьешься, и отправился к себе долбить анатомию дальше.
Почему дядька, появившись однажды, случайно и странно, точно так же, случайно и странно, выпал в далеком далеке из жизни Валерия? Этот вопрос занимал его довольно часто, особенно когда Валерка внимательно оглядывал стены родного, но такого бедного, почти нищего дома или когда слышал сдержанные жалобы матери – опять нет денег… Надо отдать ей справедливость – роптала она редко. Вообще Галина Викторовна была человеком выдержанным, сохраняла спокойствие при любых обстоятельствах, иногда казалась даже холодной и почти равнодушной. Но иначе она не смогла бы работать в Ожоговом центре.
– А ты жалеешь своих больных? – спросил ее как-то Валерка.
Ему тогда было лет двенадцать.
Мать кивнула:
– Конечно. Только, понимаешь… Совсем не так, как ты это себе представляешь. Моя жалость – она отстраненная, далекая от больного. Ведь если подпустить ее к себе, начать плакать над каждым пострадавшим, пиши пропало! Лечить ты их уже не сможешь – все твои силы уйдут на эту жалость. Тут либо жалеть, либо помогать и спасать, третьего не дано. Но ты, Валерик, помни: если ты врач, то перед тобой больной человек, как бы он себя ни вел! Ему тяжело, плохо, он мучается, с трудом справляется с болью и тревогой… И ему приходится порой многое прощать. Через не хочу и через не могу. Потому что иначе нельзя.
Тогда он не очень понял мать, но запомнил ее слова. Позже дошло, как это трудно – прощать людей… Любых – и больных, и здоровых. И трудно всем без исключения.
Порой он задавал матери неожиданные вопросы:
– А зачем в морге сторож? Мертвецы ведь убежать не могут… И насколько я понял, человек не может жить без головы, так? Следовательно, если человек отвинтит себе голову – то он умрет, правильно я понимаю?
Галина Викторовна смеялась.
Валерка вырос в атмосфере медицинского дома. Здесь всегда говорили о почках, печени, тромбофлебитах, швах, скальпелях, анестезии… Отец Валерия Михаил Дмитриевич Туманов занимался пересадкой почек и защитился. Мать с уважением повторяла, что защитился блестяще.
– Когда кто-то пытается утверждать, например, что «язва неизлечима», я отвечаю так: «Батенька! Есть всего две неизлечимые на сто процентов болезни: бешенство и рак в четвертой стадии. Ну, может, еще рассеянный склероз…» И все! – говорил матери отец.
Валерка прислушивался.
Мать тоже нередко делилась «ожоговыми» впечатлениями.
– Девушку привезли… Так кричала, бедная! Схватилась за невыключенный кипятильник. Рука никуда…
А еще был сегодня мужчина. У него упал включенный паяльник, и этот бедолага тоже машинально взял свой инструмент. В больнице хвастал, что даже не орал. Не очень верится, думаю, немного приукрасил. Но должно быть, кричал все-таки меньше и короче, чем дама, – мы по-другому устроены. Но говорит, в воздухе почувствовал запах горелого мяса. Рука долго будет заживать…
Недавно отец рассказывал про экстремальную операцию для лечения позвоночника:
– Больному удаляют ребро. И из этого ребра вытачивают…
– Еву! – быстро вставил Валерий.
Родители дружно ласково засмеялись.
– …которую потом сажают тебе на шею.
Отец выразительно хмыкнул:
– Я имел в виду, что специальный разъем из кости вставляют в шею… Но мысль твоя развилась довольно удачно!
В глубине души Валерий гордился родителями, хотя эта глубина оказалась чересчур огромной. На поверхности души лежало совсем другое – постоянные разлады в семье, ссоры родителей, крики отца, тяжкое молчание матери… Валерий не очень вникал в суть их отношений. Не потому, что был равнодушным или открыто принимал сторону кого-то одного. Просто не хватало душевных сил на понимание, на проникновение в самые потаенные уголки… Это с одной стороны. С другой – и проникать туда не слишком хотелось. Валерий понимал, что вряд ли найдет там для себя что-то важное, скорее – обнаружатся довольно нехорошие подробности и постыдные детали. А вот этого он знать не желал. Пусть родители останутся для него до поры до времени светлыми и высокими, ничем не замутненными и не запачканными. Конечно, это все идеальные образы, в жизни так не бывает и быть не может. Но Валерий пытался сохранить семью именно в неком радужном ключе. Очевидно, сильно походил на мать, которую дядька считал идеалисткой.
Вот только вопрос о наследстве… В этом Валерий явно расходился с матерью, но выспрашивать ее не осмеливался. Осторожно попросил номер телефона дяди, и Галина Викторовна нехотя его дала.
Но пока там никто не отвечал. Очевидно, у дяди не было не только детей, но и жены.
Стоило, как всегда, посоветоваться с лучшим другом Арамом. И Валерий вызвонил его и вытянул вечером во двор.
Глава 3
Арам согласился неохотно, привычно не вырубив плеер. В наушниках пели Bad boys… Хорошо…
Соседка по площадке, крашеная вертихвостка Эльвира, все спрашивала кокетливо, чем ему нравится такая музыка. Утверждала, что обожает Бетховена. Почему люди так любят врать? Бетховен… Слышала где-то это имя… И игриво предлагала послушать какой-нибудь оркестр вместе в более подходящем месте и в более удачное время.
Дура! Могла бы сделать Араму предложение поинтереснее… Но она уже пожилая, ей, наверное, за тридцать. Если не больше. Не стоит, так сказать, благодарности. Хотя какая разница, сколько ей лет?.. При мысли о женщинах у Арама каждый раз болезненно напрягалось тело, все назойливее диктующее свои желания.
Он часто поглядывал на себя в зеркало. И всегда радостно убеждался, что морда у него вполне ничего. И фигура тоже. Широкие плечи и грудь. Мускулы… Не напрасно покупал гантели. При его внешних данных девки должны носиться за ним стройными колоннами. Чего ж тогда не носятся?.. Одноклассницы вели себя чопорно, надменно, близко к себе не подпускали… И бегать за ним в ближайшем будущем явно не собирались. Видно, надумали беречь свою честь не только смолоду, но и всю дальнейшую жизнь. Идиотки! Даже его довольно известная фамилия не сделала их покладистее. А почему?
Он даже как-то отважился и написал в Инет – нашел виртуальную консультацию психолога по вопросам отношений между полами.
«Извините, я использую некоторые грубые выражения, но просто иначе не передать сути. А мне нужно, чтобы вы меня поняли, – писал Арам. – Вот иду в свою институтскую тусовку и слышу от своих приятелей за водкой такие рассказы: «Ночью Кротов опять бабу трахал»; «Да на его член уже очередь девок стоит, он сначала одну трахает, потом вторую»; «Мне тут одна из магазина хотела дать, да у меня самого чего-то не вышло…», etc. И вот, слушая все это, я стал думать: как у них всех так легко получается? Что за женщины им так запросто дают? И почему тогда мне не дают? Объясните мне, в чем тут расклад и чего я недопонимаю».
Психолог спокойно и насмешливо написал в ответ:
«Молодой человек, вы можете не волноваться. Если ваши приятели именно в таких выражениях говорят об этом (а вы правильно сделали, что дословно мне написали буквально все), могу вас уверить: что такое женщина, они сами не знают. Скорее всего, у них ни одной женщины никогда в жизни не было, а если у кого-то одного и была, то это эпизод, случайный и нелепый, о котором и говорить не стоит. Как себя вести с женщинами, они понятия не имеют и более того – сами никому из женщин не нужны и никто им давать не собирается. Это я утверждаю как специалист-психолог по вопросам пола – такие разговоры и в подобных выражениях вашу тусовку выдают с головой. А вы удивляетесь и недоумеваете, просто поверив их выдуманной болтовне, порожденной их же комплексами. Не верьте, не надо!»
Арама этот мудрый дяденька успокоил, но он все равно часто терялся рядом с девушками, не знал, о чем с ними говорить, как их развлекать, куда лучше приглашать… Может, именно в этом его главная беда?.. Как научиться легкому и свободному перебрасыванию фразами? Как овладеть искусством сыпать пошловатыми и банальными комплиментами? Их девицы обожают. Им нравятся трещащие без остановки парни, запросто опускающие тяжелые руки на девичьи плечики. Слабые женщины, что с них взять, думал Арам. И потом… В школе его всегда затмевал Валерка Панин. Ему Арам не завидовал – просто любил, – а консультироваться с более опытным приятелем стыдился, хотя, вероятно, именно Валерка мог помочь дельными подсказками и практическими советами.
И эта Женька… Арам вспомнил ее словно запыленные серые глазищи («На морде не помещаются!» – хохотал Панин), вздрогнул и сразу попытался переключиться на другое. Женька… Больная, опасная, с некоторых пор запретная тема…
Но память проснулась и теперь диктовала свои условия, наплевав на юного хозяина. Она делала свое дело, доказывала, что жива, поскольку воспоминания – ее главная задача.
Случилось это в Измайловском парке. Родном, привычном, исхоженном ими до самых узких и кривых, спрятавшихся в глуши тропинок… Иногда Араму казалось, что не будь рядом, прямо под боком, этого могучего, задумчивого, местами безразлично-глуховатого леса, сбереженного городом по чистой случайности, и его жизнь, жизнь Арама Айрапетова, пошла бы какими– то совсем другими изгибами и поворотами.
Всем распоряжалась осень, первая его осень в университете, привычно сыроватая, с обессиливающими сине-желтыми полднями и тревожными, таинственными, шепчущими о чем-то своем ночами, пересыпанными тихими долгими дождями и укутанными белыми иезуитски-ласковыми туманами.
Вышло все неожиданно, хотя Арам давно этого добивался. Просто не знал, с какой стороны лучше подступиться.
Где-то высоко, над макушками деревьев, посвистывал продувной ветер. На скамейке было очень неудобно и жестко, а главное, Женька оказалась такой странно податливо-неподатливой… Тяни-толкай в юбке. То кокетничает, то отпихивает. А потом снова хихикает. Чушь собачья…
Все, абсолютно все ушло куда-то далеко-далеко, на задний план, все забылось: родители, друзья, учеба… Осталась одна лишь Женька… И смешивались два горячих торопливых дыхания, перепутывались волосы, сплетались пальцы…
– Женя, Женя, Женя… – повторял Арам, зарываясь носом в ее лохмушки. – Как хорошо тебя назвали: Женя…
– А если бы меня назвали иначе, я бы тебе не понравилась? – спросила она с любопытством.
– Нет, тебя не могли назвать иначе… Только Женя… Ты не понимаешь… Все равно… Знаешь, что я сейчас подумал? Теперь мне и умереть не страшно…
– Не глупи! – строго сказала Женя, поглаживая его по лбу. – Что за мысли такие – умереть?
Он раздевал ее торопливо, напряженно, весь потный от волнения. Женька помочь ему не хотела, но сильно не отбивалась, не кричала на него, не делала решительных попыток встать и уйти… И смеялась:
– Не торопись, а то успеешь…
Он даже не понял, получилось у них что-нибудь или нет. И очень боялся, что их кто-нибудь заметит, боялся самой Женьки и всего того, что задумал сделать. Это как в первый раз спрыгнуть в воду с вышки. Вода внизу переливается на солнце, ослепляя, приманивает, заигрывает с тобой, и в животе у тебя все замирает от сладкого ужаса и нестерпимого желания прыгнуть…
И Женька не стонала от боли. Было не похоже, что ей вообще больно. Хотя… Нехорошая мысль догнала Арама уже позже, когда он топал домой. А если он у нее не первый? Женька – девица лукавая и кокетливая. Темная лошадка.
Арам знал о ней маловато, несмотря на то что жили они в одном дворе, в соседних домах. В глаза бросалась ее необычная красота: тонкие длинные, небрежно причесанные волосы – она их всегда задумчиво поправляла, словно машинально, но наверняка продуманно, – глаза, словно присыпанные пылью, которым лицо действительно выделило неоправданно много места. Арама занимал постоянный нервный жест Женьки: заплетать– расплетать себе косы. Она уже навострилась делать это безупречно и моментально. Раз-два – и заплела обе косы. Посидит с ними немного – раз-два – и расплела снова. Потом опять заплела. И опять расплела. И так за вечер с дюжину раз – туда-обратно.
Одевалась Женька всегда модно, с претензией, и пахла какими-то немыслимо дорогими духами. Держалась особняком. Ходила горделиво, высоко подняв голову, словно знала о себе что-то такое, о чем окружающие не догадывались.
Отец Женьки стал крупным бизнесменом. Хотя лет десять назад Евгений Петрович Мягких жил как все, ничем особенно не выделяясь, обыкновенным человеком был. А потом, в середине девяностых, когда перестройка достигла глобализации, решил рискнуть. Жена отговаривала его, даже плакала. Боялась неизвестности. Зато теперь Серафима Гавриловна завела штат прислуги, разъезжала по магазинам в джипе с личным водителем и разговаривала через губу.
Женька про себя часто посмеивалась над изменившимися родителями, но эти изменения ее радовали. Полезные они оказались, эти изменения, выгодные.
Отец приезжал зачастую в шесть часов утра и валился спать – уж эти его рестораны! А потом домработница Тося кормила его чуть ли не с ложечки. Хотя отец вообще был далеко не ручным, но этой Тосе позволял все…
Мать молчала и почему-то Тосю не увольняла. Тося была отличной домоправительницей, мастерицей на все руки и тихой, спокойной. Однажды Женя случайно услышала разговор матери по телефону с одной из ее подруг.
– Я стольких домработниц повыгоняла, – горько жаловалась Серафима Гавриловна. – А как новая – так опять все снова-здорово… Пусть уж Тонька остается. Мы к ней привыкли. – И мать подавилась истерическим смешком.
Да, насчет Тони Женя все отлично поняла давно, но никогда не возникала, а к Тосе относилась ровно и спокойно, как асфальтовый каток к окружающему пространству.
Жене нравилось учить языки, валяться с учебником немецкого на диване или на теплой траве в парке, нравилось писать заметки и зарисовки, демонстрировать свое превосходство перед одноклассниками и сокурсниками. С помощью отца Женины пробы пера уже стали публиковать в газетах. Столичная штучка на все сто процентов, она считала, что для ее жизни должны быть обеспечены комфортные условия.
Арам ухлестывал за Женькой целых два с половиной месяца, как положено и принято, как у всех всегда начинается по заведенному стандарту. Они ходили в Измайловский парк, бродили там по змеистым дорожкам и с удовольствием лизали вкусное московское мороженое. Женька искоса поглядывала на кавалера, словно невзначай, но с каким-то непонятным ему выражением, будто чего-то от него все время ждала. Чего? Арам догадываться боялся, хотя примерный план развития их отношений в его голове, конечно, существовал. Но уж чересчур приблизительный, да и приступить к нему Арам жутко страшился. Странно, ведь и некоторый опыт у него уже был. Почему-то рядом с Женькой он не срабатывал…
– А воробьи, они космополиты, – задумчиво сказал Арам, глянув на суетливую взъерошенную стайку.
Женька фыркнула.
– В данном случае это термин, принятый в биологии. То бишь вид, который обитает одинаково по всей Земле на всех континентах. Воробей – он живет всюду, во всех частях света.
Об этом Араму рассказал Валерка.
– А-а! – пропела Женька. – Но все равно очень смешно: воробей – космополит… Маленькая серенькая птичка – и исповедует космополитизм!..
Под ногами хрустели ломкие осенние листья.
– Листья – бомжи… – пробормотал Арам. – Бездомные и бесприютные. Несчастные… Обреченные на гибель…
Женька снова засмеялась и взялась собирать «бомжей» в букет, лениво рассказывая о том, что, если листья клена погладить утюгом, они будут стоять долго-долго.
– Но вообще-то я больше люблю цветы, – заявила она и опять покосилась на своего спутника. Мимоходом поглаживала сырые, стылые стволы деревьев и звала белок. Кормила их с ладошек. – Да, цветы, Айрапетов, лучше, – повторила она. – Хотя так долго не стоят. Правда, сейчас эти торговцы научились что-то там подбавлять в воду… Ты не знаешь что?
Арам покраснел и помотал головой. Намек более чем прозрачный… Ну конечно, как же он сам недокумекал: девушкам всегда цветы подавай! А этой особенно… Но деньги… Свои карманные и немаленькие он моментально проматывал на пустяки, а матери правду про Женю не расскажешь. Да и не даст она даже сотни на такое баловство, каковым считала всякие цветочки и девиц. Кроме того, мать под влиянием отца стала в последнее время проявлять непонятную скупость и считать каждую десятку. При отцовских заработках это было смешно. Больные, мечтающие хорошо видеть, несли подношения – о-го-го! За глаза отдавали многое, а что там говорили за глаза… Отец, великий офтальмолог, на это плевал. Словно в награду за свою способность к наживе он шагал в гору и богател.
Но что Араму делать сейчас? Перехватить взаймы?
Поразмыслив, Арам обратился за деньгами к Валерию. Тот, ухмыляясь, тотчас вытащил из кармана стольник, вчера вечером выклянченный у отца, доброго и размякшего после удачно сделанной операции. Но не утерпел и справился:
– А тебе для чего? В казино намылился? Смотри, продуешься… Чем отдавать станешь? Хотя я, конечно, могу ждать долго. А могу даже тебе этот долг списать. Если тебе сейчас жизненно необходимы деньги.
Арам покраснел:
– Необходимы… Очень… Женя любит цветы…
Панин присвистнул:
– Мечтаешь завалить ее букетами в бумажных юбках? Но девицы не только цветочки любят. Как начнет она из тебя бабки мотать: то театры, то бары, то шоколады… А тряпки? Всякий там эксклюзив… Сечешь? Ты смотри!
– Я и смотрю! Не стоит, так сказать, благодарности, – буркнул Арам. – А ты откуда все это знаешь?
Валерий с загадочным видом посмотрел вверх. Приятель либо на самом деле был опытнее Арама, никогда ничего не рассказывая о своих похождениях, либо прикидывался таким. Но довольно умело и ловко.
– Да оттуда! Подумаешь, невидаль! Наука несложная. Скоро и ты будешь в курсе всех подробностей, я тебе обещаю. Просветишься запросто. Не так сложно…
От первого роскошного букета Женька просто растаяла, всю прогулку нюхала букет, не вынимая из него тонкого носа, словно ничем в жизни не дорожила больше, чем этим пышным красно-розовым даром в прозрачных оборочках. И снова искоса с любопытством посматривала на Арама. Все в порядке…
Потом они сели на скамейку, и Арам впервые отважился положить руку ей на плечо. Рука казалась деревянной, неживой, словно взятой на время напрокат от другого тела. Она плохо подчинялась, почти не слушаясь своего хозяина. Женькино плечо было горячим даже сквозь ткань куртки, и держать на нем руку Арам, наверное, мог бы до бесконечности.
– Не торопись, а то успеешь! – расхохоталась Женька, будто не замечая его протезной руки. – Слушай, Айрапетов, а что это за морды за нами все время шляются? Они тебе не надоели? Вон, опять по лужам шлепает…
Арам удивленно оглянулся. Непонятного, странного вида господин постарался неловко скрыться за дерево.
– Вот дурак! Даже прятаться толком не научился! – продолжала Женька. – Я его давно узнаю в лицо.
– Ты сказала: несколько… – удивленно пробормотал Арам. – А тут один…
– Так ты вообще ничего не замечал? Вот втрескался! Повезло мне! Они меняются, эти типы. Но таскаются за нами по пятам непрерывно, как приклеенные.
Араму стало холодно. Он неловко снял деревянную руку с плеча Жени. Он действительно не видел ничего вокруг, кроме нее, одной-единственной. А за ними следили… Почему? Что случилось? Странно, но Арам не сомневался, что это связано именно с ним, а не с Женей. Так настойчиво твердил его внутренний голос, которому стоило доверять. Но чем он привлек внимание этих загадочных сыщиков? Что натворил?!
Память заработала в бешеном темпе. Что, что, что он совершил?! Нет, ничего предосудительного не помнил за собой первокурсник Арам Айрапетов. Но чем же тогда вызван этот необъяснимый нехороший интерес именно к нему, Араму Айрапетову, безумно влюбленному в сероглазую модницу Женьку? Что от него нужно?!
Женька пристально наблюдала за ним, переплетая косы.
– Ты что так испугался, Айрапетов? – насмешливо спросила она и опять сунула нос в букет.
– Я?! – обиделся Арам и резко выпрямился. – Чего мне пугаться? Просто непонятно…
– Да ну! – безмятежно махнула рукой Женька. – Ерунда! По-моему, они нас просто с кем-то перепутали. У них бывает. Тем более у таких обалдуев. Ну и рожи! Ты к ним присмотрись.
Их ни с кем не перепутали. Только узнал об этом Арам значительно позже.
– Ты что, весь в волнениях страсти? – мрачно спросил он, усаживаясь на мокрую скамейку возле Валерия.
И опять передернулся от воспоминаний: проклятые скамейки… Все то же самое…
– Страсти… Провались они пропадом! Сбился с курса, – пробурчал Панин. – Ты как относишься к деньгам?
Арам хмыкнул:
– Замечательно, когда они есть, и плохо, когда их нет. Тебе это зачем?
– Слушай… – Валерка подвинулся поближе. – А ты в клады веришь?
– Во что? – прищурился Арам.
– В клады. Сечешь? Такие оставленные в земле драгоценности… В мать сыру землю зарытые брюлики. Алмазики там всякие, золотишко… Мистика, одним словом.
– Кучеряво… – протянул Арам, пристально осматривая друга. – Анекдот слыхал? «Ты где, дедушка, зарыл клад?» – «В земле». – «А точнее?» – «Это третья планета от Солнца».
Приятель злобно усмехнулся:
– А ты любишь своего отца?
Арам задумался:
– Да, люблю…
– Любишь… – задумчиво протянул Валерий. – Я так и думал…
– А почему ты спрашиваешь?
– Значит, ты полностью доверяешь родителям… – пробормотал Валерий, не отвечая на вопрос.
– Ну да, – кивнул Арам.
Что это вдруг Валерка заинтересовался его любовью к отцу? Приятель смотрел так недобро-выпытывающе, словно хотел вытащить на свет не только подноготную, но и что-то к ней добавить, что-то в ней исправить. Или Араму это лишь показалось?
– Ладно, оставим все глупости. Кому она нужна, эта правда… – пробурчал Валерий. – Сам знаешь, какие у меня отношения с моим папашкой…
– А правда, как ее ни скрывай, все равно всплывет, – объявил Арам. – В советских фильмах на тему царствования последнего русского царя, естественно, всеми силами стремились показать Николая Второго подлецом и извергом. А не вышло! Вот смотришь советские исторические фильмы – и видишь образ плохого политика, трусливого, слабого, недальновидного человека: Ленина и компанию просмотрел! Но вот образ подлеца не складывается ни в какую, как ни пытались советские сценаристы!
– Что все-таки скажешь насчет побрякушек? – вернулся к прежней теме Валерий.
– Поищи через Интернет, – вяло посоветовал Арам.
Его явно не увлекала тема фамильных драгоценностей. Что говорить, когда нечего говорить…
Панин махнул рукой:
– Пытался… Ни фига не нарыл! На сайтах есть кое– какая информейшн о старинном дворянском роде Паниных. Ее даже немало, но она повторяется, а сведений о наследстве нет как нет. Очевидно, эта тайна хранится лишь в нашей семье.
– Да зачем тебе понадобились ваши загадочные сокровища? – мрачно уставился на приятеля Арам. – Для чего нужны эти, скорее всего, мифические, призрачные, несуществующие брюлики? Чушь собачья!
Валерий сам задавал себе такой вопрос не раз и был не в состоянии на него ответить. Он жадный? Да вроде нет. У него не на что жить? И это неправда. Тогда что же? Что мучает его? Что заставляет отыскивать фамильные реликвии Паниных? Найти во что бы то ни стало…
– Из башки не выходят… – пробубнил он и потер лоб.
Валерий и ругал себя, и злился на себя, и пытался бросить никчемные, бесполезные поиски, но оказался бессильным перед самим собой. Сложнее всего сражаться с собственным характером, а уж победить его – вообще задача из задач… Но выиграть у противника может лишь тот, кто победил себя. И если Валерий не в силах сражаться с собой… На что он тогда годится? А люди… Они испокон веков стремились к богатству, как поток воды всегда несется вниз, а не в разные стороны.
– У меня мать привязалась к Вертинскому, – задумчиво сказал Валерий. – Целыми днями у нас теперь грустит в углу попугай Флобер и плачет по-французски… А я думаю: что, плакать по-русски или по-испански – это как-то иначе, чем по-французски? Мне кажется, что плач – это вытекание слезной жидкости из глаз, и какое отношение оно имеет к национальной принадлежности плачущего? И может ли приобрести какую-то национальную манеру? Наверное, имеется в виду, что попугай, плача, заодно произносит французские слова. Но все равно сказано шиворот-навыворот… По-моему, мысль выражена не адекватно.
– Ты никогда не понимал поэзию, – засмеялся Арам. – Знаешь, тебе нужно успокоиться. Скоро экзамены. Ну, когда тебе заниматься этими поисками? Сдашь сессию – тогда и попробуешь.
– Это еще не скоро… – пробормотал Валерий.
Приятель вгляделся в его лицо:
– Может, ты маньяк?
– Маньяк… – пробубнил Валерий. – Маниакальный синдром… Ты сечешь, что это такое? А опять рассуждаешь… Люди с чисто маниакальным синдромом встречаются реже, чем с депрессивным или маниакально– депрессивным. На первый взгляд парадоксально, но маниакальный синдром на поверку куда опаснее депрессивного. И вот почему. Человек с маниакальным синдромом побежит играть с «милым, забавным бычком», возьмет в руки «красивую змейку» и полезет целоваться с бандитом… Чем чревато – ясно. А депрессушный, по крайней мере, таких вещей не сделает.
Он вспомнил: Женьке полюбился мягкий мамонтенок, стоявший у Валерки на книжной полке. Ей нравилось держать игрушку в руках, она мамонтенка всего общупала, любовно-куражливо часто трепала за хвост и хобот, весело шлепала по попе. И обнаружила – Валерка и раньше это заметил, – у мамонтенка попа набита чем-то вроде песка или камешков.
Валерка рассказал ей случай из своего детства: у него тогда был слоник. И однажды мать дала ему слоника с собой, когда вела к зубному врачу, чтобы одному было в кресле не так страшно. Валерка попросил докторшу посмотреть и полечить зубы (бивни, очевидно) его слонику. Докторша охотно «въехала» в суть дела, посадила слоника на бормашину, покопалась у него под хоботом своим крючком, «посверлила» и даже под хобот ему прилепила ватку: мол, и ты с ваткой во рту посиди, и слоник твой. И так все здорово прошло, и совсем не страшно в такой слоновьей компании.
Женька посмеялась, опять взяла мамонтенка, снова потрепала за хобот и пошлепала по попе. И внезапно призналась:
– Если бы он был мой, я бы не смогла удержаться от соблазна – взяла бы ножик, распорола бы его сзади и посмотрела, что там у него внутри: песок или камушки…
Валерка хмыкнул:
– Именно поэтому дети – сечешь? – ломают игрушки. Хотят понять их устройство – такое вот непосредственное ребячье любопытство. И говорят, у маньяков тоже, по сути, детская психология, но только, увы, бесконтрольно «переезжающая»: маньяк хочет узнать, что внутри у человека, и его самодеятельно распатронивает.
Он наклонился и галантно поцеловал Женьке руку.
– «Ваши пальцы пахнут ладаном…» Поди, санитары в морге получили щедрые чаевые, если от трупа так хорошо пахнет.
Женька кричать и падать в обморок не стала, а, не тушуясь, не теряя своей обычной приветливости, отозвалась непосредственно-деловито:
– Нет, просто поэт ее видел во время отпевания в церкви, вот и все!
Валерий ответил в тон:
– Но сказано: «пальцы пахнут»! А она все-таки не святая… Запах в церкви – он не от пальцев.
– Ну, он просто ее очень горячо любил! Это посвящение Вере Холодной.
Валерка присвистнул:
– А-а! Он горячо любил Холодную. Его Вера была Холодная.
Женька расхохоталась.
Валерка вспомнил все это, встал, потянулся и сказал Араму, тоже спокойно и деловито:
– Хочу расслабиться. Дай я немножко тебя подушу.
Подошел и сцепил сильные пальцы на шее приятеля.
Айрапетов взбеленился, вскочил, резко оторвал от себя друга, отбросил подальше, а затем, точь-в-точь с его интонацией, сказал, строго погрозив пальцем:
– Сиди смирно, археолог! И не балуй!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?