Текст книги "Записки на простынях"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zapiski-naprostynyah-215609.jpg)
Автор книги: Ирина Мист
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Она училась на факультете журналистики. За год до этого она похоронила мужа. Тяжёлая болезнь, самоубийство. От переживаний она слетела с катушек. Пыталась забыться в вине и сексе. А потом, выйдя из пике, пошла по стопам мужа. Начала писать и хотела стать журналистом. Помню её пронзительные рассказы, написанные на печатной машинке. Компьютеры тогда были редкостью.
Спустя несколько лет жизнь снова свела нас. Я разругалась с мужем, и он предложил расстаться. Я не знала, что беременна. Мне некуда было податься, а Элька предложила пожить в её съёмной квартире. Мы так бурно отмечали моё возвращение, что на работу я приходила ещё не отошедшая от вечерних посиделок. Ребёнка я, конечно, потеряла. Тяжёлые сумки, переживания, алкоголь – не лучшие помощники.
Элька видела то, чего обычные люди не замечают. С нами была ещё одна подруга. Если поставить нас рядом, Элька – светлая, как полуденное солнце. Та – как безлунная ночь. Я – посерёдке.
Элька любила по-настоящему. Абсолютно всех. Люди к ней стекались. Кто пожрать энергии, кто посидеть рядом и погреться в её улыбке.
Одевалась она невообразимо. Я себе такого не могла позволить. Самое безумное, что было доступно мне – рваные джинсы. Тогда ещё драные изрезанные джинсы были редкостью. Их не носили на улицах, зато я заглядывалась на них в модных журналах. Коротая очередной вечер за бокалом вина, вооружилась маникюрными ножничками, сделала надрезы на надоевших джинсах какой-то дорогущей марки, размахрила края. Дыры изнутри замаскировала стразами. Получилось не хуже, чем в журналах. Я и в банк на работу так ходила по пятницам. Конечно, не принято, но это такая мелочь по сравнению с комбинезоном с тропическими цветами или мини-юбкой, что носила чуть раньше.
Элька была безумней меня раз в сто. Зафиксированные десятком заколок непослушные волосы, плотные красные колготки, расшитые батники, разноцветные туфли, прозрачные сумки, в которых видно всё – блокнот, пяток помад, косынку, книгу и ещё кучу мелочей. И это одновременно. Каждый раз с нетерпением ждала, как она оденется сегодня, восхищалась и втайне завидовала.
Мы частенько сидели рядышком и болтали часами. На балконе, куря доминиканские сигары или на крохотной кухоньке за чашкой растворимого кофе. В сумерках она уходила гулять, как кошка, а наутро возвращалась, принося на волосах кружащий голову аромат ванили, как от булочек в детстве. И рассказ, как коротала ночь в тёмном дворе рядом с пекарней.
Мы занялись сексом по чистой случайности. К ней в гости заглянул её любовник с приятелем.
Откуда уверенность в том, что если женщина одинока, она будет рада любому члену, не важно, какой человек к нему прилагается? Поэтому я и решила, что проще изобразить страсть к Эльке, чем в который раз твердить возбуждённому мужчине, почему не хочу трахаться с ним.
Не люблю, когда вмешиваются в мои планы. Всегда занималась сексом, когда было нужно мне – выгодно или чувства сносят крышу. Чаще – то и другое. Я прагматична. Не верю в любовь, если не вижу, что меня ценят. Люблю подарки и, когда ухаживают за мной. Если этого нет, сомневаюсь, так ли я нужна. Или со мной встречаются лишь потому, что отказали другие.
Откуда у меня такая низкая самооценка? И вечные качели.
Неизменно либо парю на крыльях любви, либо тону в омуте страданий. Страдать стала меньше. Сколько можно? Уже надпись на лопатке сделала, всё, адьёс – прощайте, то есть. Помню я вас, господа, помню. Пора бы и честь знать. Попрошу – вернётесь в уголок сердца, а пока – счастливого полёта. Дайте мне хоть в своём сердце побыть хозяйкой. И татуировку стрекозы набила, это ж она – проводник в царство мёртвых. Чистильщик. Выпроваживает незваных гостей обратно. Висит на радужных крыльях на вратах моего сердца, как Апостол Пётр. А то надоело снотворное вином запивать – пагубная это практика.
Секс с Элькой был ошибкой, хорошо, что она ничего не помнила об этом. Я любила её как подругу, а с друзьями я сексом не занимаюсь. Дружба ценнее. Эльку я любила.
Мы спорили, ссорились и были такими разными. Я работала в корпорации. Целилась на карьеру. Носила только костюмы. И те драные джинсы по пятницам и выходным. Танцами уже не занималась. Мне запретили после операции на мениске. Зато приседала со штангой, мечтала о бицепсах, накачанной заднице и кубиках пресса.
Минуло много лет.
Эльки, кажется, нет в живых. Я не смогла найти её лет десять назад. До сих пор помню её телефон, но по нему отвечают другие люди. Однажды Элька читала мне свой рассказ о девушке, которая ехала в такси и читала «Маленького Принца», когда в машину врезался грузовик. «Маленький принц» – любимая Элькина книга. А Элька видела будущее.
Я больше не работаю в банке. Танцую. Ношу одежду-неформат, особую симпатию питаю к резано-колотому в шипах и заклёпках. Покупаю вещи и кромсаю кинжалом, перед тем как выступать в них.
Иногда пишу, но пока не научилась так тонко и пронзительно.
Как Элька.
Ю…
Он родился стылым осенним вечером. В роддоме мама звала его Илюшей. А я, придя в садик с порога заявила, что у меня родился братик. И назвали его Юрой.
Никто так и не понял, откуда взялось это имя, его не упоминали, когда обсуждали имена. Хотя я была уверена, что твердили только о нём.
А спустя много лет, когда крестили, оказалось, что назвали его почти по святкам. Правильнее было бы Георгием, но так родители точно не назвали бы.
Я…
Эпитафия на памятник: «Здесь никого нет. Улетела с ветром»
В чёрной-пречёрной комнате
У меня было несколько страхов. Они перетекали один в другой и сплетались, но, по сути, страх был один – быть видимой.
В школе я избегала трёх вещей – писать, танцевать, говорить. Страх, стыд, неуверенность заполняли моё тело, стоило очутиться у школьной доски. Или, когда на школьной линейке выходила получить грамоту за победу в очередной олимпиаде. Ссутулившись на ватных ногах, плелась к директору школы, вкладывала ледяную ладонь в его руку и возвращалась на место. А сердце продолжало гулко отбивать удары в горле.
Мне до сих пор бывает стыдно за достижения. С трудом сдерживаю слёзы – сомневаюсь, что заслужила благодарность или добрые слова. Могла бы сделать лучше. Чувствую себя халтурщицей. С критикой проще – к ней я привыкла.
В школе я не писала сочинений – было стыдно за то, что мои мысли прочтут. Обкладывалась книгами: пара учебников по литературе, критические статьи, обзоры – и дёргала по фразе из разных источников, меняла местами слова, склеивала предложения. Получалось неплохо. Отшлифованные временем мысли экспертов. И ни одной собственной.
Я была отличницей. Единственную четвёрку получила, конечно, по литературе. Разрыдалась прямо на экзамене и проплакала часа два. В оставшееся время вытаскивала из памяти вызубренные фразы из учебников и, как обычно, склеивала их в предложения. Мне было страшно, что мои мысли станут достоянием других. А вместе с ними – моё мнение, уже тогда отличавшееся от того, каким оно должно быть у примерной советской школьницы.
Я хорошо помнила, что такое кара за инаковость. И как это – оказаться один на один с толпой.
С танцами – та же история. Боялась, что сделаю не так. Не как нужно, не как все. Страстно хотела танцевать. Но лет до восемнадцати не довелось. Я занималась в клубе юных космонавтов, играла в кукольном театре, но танцев в моей жизни не было. Мирилась со своим слишком большим рыхлым телом и подростковой угловатостью. Не могла повторить даже самые простые движения, не говоря о том, чтобы двигаться свободно. Казалось, все глядят на меня, осуждая. Смотрела на танцующих с завистью и тоской, как гадкий утёнок на прекрасных лебедей. Я была единственной, кто не танцевал на выпускном вечере в школе.
Всё изменилось спустя год. На изнурительных диетах и выматывающих упражнениях за несколько месяцев сбросила килограмм пятнадцать и обнаружила под слоем жира тонкую талию и симпатичные ноги. Занялась аэробикой, а через пару месяцев танцевала в ансамбле эротического танца.
Тогда и случились первые выступления на сцене. Выходила в корсете, короткой пышной юбке и чулках, купалась во взглядах зрителей и танцевала. Мне не было страшно или стыдно. Словно так естественно танцевать полуголой на сцене.
Я и сейчас обожаю чужие взгляды и внимание. Чем больше – тем лучше. Но как страшно проживать на сцене по-настоящему своё, без прикрас, вытаскивать нутро на суд человеческий. Особенно когда в зале значимые люди.
Моя правда иная. И она разнится с той, что хотят увидеть они. Она может быть уродливой, ранящей, страшной. Но я хочу видеть, что она обнажила сердца по ту сторону сцены.
Конца этой честности нет. Выступаешь, уходишь за кулисы и понимаешь, что можно было зайти глубже, сделать выступление ещё откровенней.
Но иногда случается настоящее, искреннее, живое действо. Безошибочно приходят нужные слова и движения, в которых нет фальши. И уходишь с чувством отлично исполненного долга. Внутренний критик умывает руки.
О нежности
В ней липко, как в медовой капле. Хочется переступить, сделать хоть что-то, чтобы прекратить. Не верю в неё. Как и в улыбки. Что такое улыбка – узаконенный способ скрыть агрессию. В агрессию верю. Тому, что читаю в глазах, верю. Что скрывает улыбка? Радость? Смущение? Ненависть? Человек сам знает, что прячет под ней?
Нежность ценю на контрасте с болью и чужой властью над моим телом, чувствами, жизнью. Это отличается от того, когда просят: «Делай со мной, что хочешь. Я твоя».
Многие ли позволят сделать всё, что хочет партнёр? Всё. Без ограничений.
Возьмите паузу.
Вдумайтесь.
Всё.
Это гораздо больше, чем секс. Все его виды.
Это плети, иглы, ножи, огонь, удушение, игры на грани смерти. Опасные игры на пределе боли или психики.
В жизни бывают моменты, когда я не могу сказать «нет». Разве что один раз. И уйти.
Я тонула в предельной боли, ничего не видела сквозь пелену слёз, но ни разу не подумала о том, чтобы остановить. Меня захлёстывали страх, боль и безысходность. Уже дома, когда всё позади, а я всё ещё жива, с наслаждением перебирала эти мгновения, как чётки.
Истинная близость – знать, что другой понимает меня лучше, чем я сама.
Я ж в себе не разберусь.
У меня семь пятниц на неделе. И все разноцветные. Под одним чувством скрывается другое, а до правды – настоящей и обнажённой – как до луны. А кто-то другой знает меня.
Садо-мазохизм – квинтэссенция моей любви. Только очень любимым людям позволяю причинять себе боль. Любимые с безошибочной точностью хирурга знают, в каких точках опасно, и меня уже не вернуть.
Каждый новый садист более изощрён в играх на грани. Мысленно благодарю бывших – не будь их, сбежала бы при первом ударе. Или выдохнула бы: «Нет».
Завораживающая инаковость
Тянет к людям со странной репутацией. Сборище гениальных безумцев. Говорят, нормальному человеку не добиться чего-то выдающегося.
Пригласили меня в БДСМ-студию. На стенах – завораживающие картины. Одна манит фантастическими сочетаниями красок. А я – как ребёнок: чем ярче – тем лучше. От другой, в стиле Дали – взгляд не оторвать. Притягивает и пугает одновременно. Обе написаны пациентками психиатрической клиники. Может, и в жизни так. Нужно быть слегка ненормальным или с червоточинкой, чтобы творчеством задевать сердца других.
Издали наблюдаю за людьми с сомнительной репутацией. Мечтаю познакомиться. И тут же мироздание подкидывает такую возможность. Милые эксцентрики, эксгибиционисты в хорошем смысле этого слова. Я ведь тоже слегка такая. Иначе не выступала бы с честными перфомансами и не писала бы дневники и заметки. Кто-то пишет о том, что принято, привычно не вызывает разногласий. То, что ласкает взгляд, и ублажает слух. Я же предпочитаю о том, что вызывает жаркие споры. О нетривиальном сексе, иной любви и чувствах на грани. Так и тянет разжечь войнушку местного масштаба, задеть за живое и выставить всё в ином свете. Хотя человек-то я мирный.
Я и в жизни бываю разной: когда встречаемся вживую – одна, за экраном монитора – другая.
Остальные – так же. Их репутация в виртуальном мире оттолкнула бы большинство. В обычной жизни – умнейшие люди. С ними легко и комфортно.
И пусть хобби у них другое. Одни спицами вяжут шарфики, иные – людей верёвками.
Унесённые городами
Многие книги врезаются в память, но назвать их любимыми не могу – слишком тяжёлые.
Любимые – те, что забираю при переезде, даже если в новой квартире всего один, скромный по размерам, книжный шкаф. Время от времени беру их в руки и читаю вновь. Как «Мастера и Маргариту» Булгакова. Когда-то перечитывала каждый год в конце мая. Но единственно любимой книгой не назову.
Сильное впечатление оставила «Большая телега» Макса Фрая. Назвать её любимой язык не поворачивается – сказки-истории для меня, сорокалетней, вроде как, несерьёзно.
На днях в книжном магазине на глаза попался роман Нила Геймана «Американские боги». Не первый раз слышу о нём. Станет ли он любимым – сложно сказать. Но пока глотаю страницу за страницей. Ложится сюжет на мою картинку мира. Близок мне шаманизм и древние религии. Волшебство уживается с реальностью. Верю, что мир разговорчив. Вижу это, когда разрешаю себе побыть немного ребёнком. И реальность выворачивается вопреки здравому смыслу, явив очередное чудо.
Мне близки эти три книги. «Мастер и Маргарита» – невероятно притягательной чертовщинкой, Нил Гейман – картинкой мира, совпадающей с моей, и «Большая телега» – флиртом с городами.
Хочу так же. Наложить карту звёздного неба с созвездием Большой медведицы на карту Европы, а, может, России. Взять билет на ближайший отъезжающий поезд и – вперёд, с открытым сердцем на свидание с городом, о котором ничего не знаю. Города принимают сразу или долго испытывают, а потом беззастенчиво флиртуют с приезжими. С небес по взмаху дирижёрской палочки уличного музыканта льются фуги Баха той самой симфонии то ли до-мажор, то ли ре. Музыканты не отбрасывают тени. Неизвестный художник рисует на набережной твои портреты. Кошка рассказывает истории о продавце времени. И можно рвануть в нарисованный город лишь потому, что художник нарисовал это место с любовью.
Тоже хочу научиться заигрывать с городами.
Ведьма
Косы растрепаны, страшная, белая,
Бегает, бегает, резвая, смелая.
Тёмная ночь молчаливо пугается,
Шалями тучек луна закрывается.
С. Есенин
Детство… У кого-то солнечное, спокойное и безмятежное. У иных – вязкое, давящее, затягивающее в трясину стыда и вины за свои почти чёрные волосы, смуглую кожу и карие цыганские глаза, отливающие то позолотой, то старой бронзой, то сыплющие огненными искрами. Особенного-то в ней ничего не было. Кроме того, что её не любили с детства. Сторонились, избегали, дразнили. Обычная девчонка – всегда была изгоем. И не скажешь, боялись ли её дети или избегали из-за непохожести. Мальчишки изредка тянулись к ней, но та навсегда запомнила случай, когда её друг попросил следовать на расстоянии нескольких домов – чтобы никто не подумал, что они направляются к нему домой.
Она частенько плакала, забивалась в угол, пыталась не отличаться. Всё было тщетно. Слишком рано она поняла, что такое одиночество, и как надо жить, чтобы тебя замечали и позволяли жить по-своему.
Она не помнила, когда это началось. Стоило ей разозлиться, а потом простить – и с её обидчиком что-то случалось. Нет, ничего страшного или смертельного. Обидел – на следующий день попал в аварию. Даже аварией не назвать – всего лишь поцарапались.
В другой раз любимый изменил Инге на её же глазах. Инга продолжала улыбаться, скрывая боль, выворачивающую наизнанку. Доиграла роль до конца, и уже дома позволила злости выплеснуться. Сон не шёл. Перед глазами мелькали картинки – вот он обнимает и целует её соперницу, почти девочку. И вдруг – ледяное спокойствие. Словно мыслям сказали: «Стоп!», опустили шлагбаум, и они, злые, мятущиеся, бестолковые так и столпились перед ним, шумные и беспокойные. Инга лишь шепнула: «Бог с ним», – и тут же провалилась в безмятежный сон.
Наутро новость кочевала от одного соседского дома к другому. Ночью там случилась поножовщина – грубая, кровавая, но безопасная. Всю ночь вызывали скорую и ездили в травмпункт. Конечно, было не до девочки и не до секса.
Но искренне забавлялась она другим случаем. Её муж замутил интрижку с девчонкой на тридцать лет моложе. Решил тряхнуть стариной – и заказал билеты в Париж. И надо ж было такому случиться – как раз началось извержение вулкана с непроизносимым названием Эйяфьятлайокудль. Рейсы отменялись один за другим, муж вылетел последним, самолёт развернули на полпути.
Вернувшись, он позвонил девочке, так и не ставшей его любовницей с предложением самой съездить в Париж, благо жила она в тихом французском городке за пару сотен километров. Но и этому не суждено было случиться из-за внезапной забастовки железнодорожников.
А Инга взяла на заметку то состояние ледяного спокойствия и фразу «Бог с ним». Как будто всю боль она вкладывала в эту фразу, мысленно прощала – и дальше вмешивались другие силы.
Какие? Знать она не хотела. Для божественных всё было слишком темно и жестоко. Но не судите, да не судимы будете.
А она продолжала прощать, упиваясь весельем, а потом кто-то заболевал, кто-то…
А она ускользала. Бывшие ещё долго искали её, видели в своих снах, но не находили. Словно она выстраивала надёжный барьер между прошлым и настоящим. «В одну и ту же реку нельзя войти дважды…».
Маски. Маскарад. Вечер масок. Здесь маски не надевали. Их сдирали, обнажая живущие под кожей пороки. Истекающие гноем, приторно пахнущие, проеденные червями. В людях не оставалось ничего человеческого. Гадкие душонки, скрючившись, выползали на поверхность.
Инге было тесно – ощущение мерзости душило её. Нет, не была она святой. Искренней – да. Умела лгать, но не любила.
Но было что-то безрассудно пьянящее в этом вечере. Как в детстве, когда шалишь, понимаешь, что будешь наказана, но не в силах остановиться. И уже танцуешь, подбираясь вплотную к границам дозволенного. Балансируешь на грани, порой не понимая, где она, эта тонкая грань.
Инга давно взглядом следила за Натальей – дивно красивой девушкой с каштановыми волосами. Сексуальной и раскованной, даже чуть слишком. Самка на поводу своих инстинктов.
В танце их взгляды скрестились, и губы на мгновение встретились. Первобытная страсть захлестнула обеих. Девчонки острыми стрелами языков вонзались в рот друг друга, кусали губы почти до крови.
Вокруг – зрители. Но какая разница, куда они смотрят – на сцену или на них, разыгрывающих собственный спектакль перед сценой. Две сучки. Две хищницы, не уступающие друг другу в этом поединке.
Когда-то Инга стала делить людей на две группы. Солнечные – яркие, живые, тёплые. От них веет весельем, искренностью, ощущением жизни, бьющей через край. В их волосах или глазах навечно поселились солнечные всполохи. Глядя на них, едва сдерживаешь улыбку. Тёплые. И в душе – такие же.
И лунные. Чуть отстранённые, холодные, глубокие. Глядишь им в глаза – и тебя затягивает в бездну, ты касаешься мерцающего ночного неба и океанских холодных бликов. Холод и отстранённость – вот и всё, что можно сказать о них. И они могут быть искренними, но их искренность пугает. Всасывает туда, где мертвенно-холодно, всё вокруг дышит таинственностью и неизвестностью. Страшна ведь не смерть, а её ожидание. Так ведь? Неизвестность пугает.
И даже если они красивы или такими только кажется, от них держишься на расстоянии. Вот так – безопасно. С ними – нет лёгкости. Если чувства – то на изломе, жизнь – по лезвию, слова – двусмысленны и многогранны. Взгляды – пронзительны. Прикосновения – проникающие сквозь кожу, достигающие сердца. А уходят – забирают твою часть. И тебе больше не стать цельным, всегда остаётся что-то, всецело принадлежащее ей. Кусочек, благодаря которому в тебе навсегда поселяется щемящая тоска по чему-то ушедшему, бесконечно родному.
Натка была солнечной. Они целовались. Душу Инги заполняло безрассудство и дикое пьянящее веселье. Она была пьяна эмоциями и чувствами, мятущаяся радость хлестала через край. Ей хотелось плясать, метаться, хохотать. Как пьяной. Только вот за весь вечер она так и не прикоснулась к бокалу с вином.
А где-то там, за сотню километров оставался он – её мужчина, которому Инга успела присвоить статус «бывший». С ним, после бурной ссоры и долгих месяцев безмолвия, она предприняла робкие попытки примирения накануне. Он взял шлем и вывел мотоцикл из гаража.
Первые звёзды поблёскивали на сумеречном небе. Надвигающаяся ночь поглощала их обоих. Её, развлекающуюся с Наткой и его, набирающего скорость на дороге, где каждый изгиб был давно знаком.
Жадно целуясь, Натка вцепилась в волосы Инги и запрокинула её голову. Инга не уступала. Натка хотела, чтобы Инга подчинилась. Но та не подчинялась женщинам – не видела в них силы, способной подчинить. Могла присесть в ногах и, вставая, дружески похлопать по плечу. В её жестах было больше участия, чем желания подчиниться. Женщины доверяли ей свои тайны, зная, что те никогда не всплывут где-нибудь ещё. И только с мужчинами… с одним-единственным мужчиной она превращалась в кроткого котёнка, трущегося щекой о колено повелителя.
Первые крупные капли дождя упали на асфальт, сбивая пыль в хрупкие комочки. Внезапно поднявшийся ветер, подхватил и поволок их вдоль обочины. Небо, уже сумеречное, стекало за каплями вниз, сливаясь с дорогой. Дождь становился сильнее, смазывая окружающий пейзаж широкими экспрессионистскими мазками. Капли текли по стеклу шлема. Знакомые повороты расслабляли, дарили ощущение покоя. Дорога домой…
Там, где танцевала Инга, дождя не было. Здесь отбивали ритм барабаны и завывали ирландские волынки. Был холод, забирающийся под лёгкую ткань сарафана, вызывающий внезапные приступы дрожи, сменяемые жаром прикосновений Натки. Она сквозь тонкую ткань дотронулась до соска, до боли скрутив его. Инга жадно вздохнула и легонько всхлипнула.
Взявшийся откуда-то ветерок шаловливо играл подолом сарафана, обнажая стройные ноги. Инга, придерживая юбку, напряжённо вглядывалась вдаль, как волчица, ощущая приближение беды. Прожектор выхватывал верхушки сосен неправдоподобно насыщенного цвета бушующей майской листвы. Ирландская музыка в голове Инги превращалась во что-то цветное, древнее, трансовое, ведущее вглубь и вдаль. Предчувствие острой занозой вцепилось в сердце. Инга прислушалась. Мысленным взором пронеслась по родным – всё в порядке.
И продолжила своё веселье и безрассудство. Натка вонзила пальцы в её упругую плоть, вытаскивая и вводя глубже. Инга застонала, женщины чувствуют себе подобных лучше мужчин. Мужчины трахают, но не удосуживаются узнать, где те точки, играя которыми, можно подчинить женщину.
Женщина – удивительно тонкий инструмент, требующий точной настройки. Нет двух похожих, а мужчины продолжают тешить себя мыслью, что умеют дарить наслаждение. Но только женщина лучше знает, как действовать. И влюбляется, как кошка, в тех, кто сумел подарить ей наслаждение и ощущение того, что она, как похотливая сука, следует за своими инстинктами, невзирая на то, что так не принято и осуждается.
Потому-то женщины и носят виртуозно маски, скрывая свою неудовлетворённость, и порой влюбляются в женщин, потому что те знают, как… Влюбляются и заглядывают в глаза преданным щенячьим взглядом.
Инга с Наткой сплелись в танце. Для них не существовало никого. Только они, равные, сражающиеся за право повелевать соперницей. Это уже не было танцем. Зрители вокруг не танцевали. Их глаза были прикованы к девчонкам, опустившимся на колени и продолжающих танец-соперничество, танец – страсть, танец – вакханалию, танец – безумство.
Там, вдали дождь внезапно прекратился. До дома было совсем близко. Гладкая, как зеркало дорога, манила вдаль. Он ехал на большой скорости, вглядываясь в дорогу и обгоняя редкие машины. Внезапно одна из них затормозила и резко свернула налево. Запоздалый визг тормозов, удар, мгла.
Инга поднялась с коленей, отстранив Натку ледяной рукой, взглянула на выбеленное прожекторами небо и зябко закуталась в шерстяной жакет. Спокойствие, безысходность и необратимость свершившегося заполнило её. Натка куда-то исчезла, Инга на ватных ногах вернулась к себе. Сон не шёл.
А утром она обнаружила сообщение в несколько строк: «Встреча отменяется, я попал в аварию».
Больше Инга ничего не помнила, не чувствовала, слёзы застилали глаза, хотелось напиться, чтобы заглушить всё это, всё вернуть, вычеркнуть из жизни ту безумную ночь. Боль волнами растекалась в её груди. Инга вскочила машину и понеслась к больнице. Всю ночь она просидела в машине, вглядываясь в тёмные глазницы больничных окон, молясь, чтобы всё обошлось.
Наутро, заехав в первый, попавшийся по дороге салон красоты, она попросила перекрасить её в блондинку. Мастер задумчиво покачал головой покачал, но сделал. Желание клиента – закон. Волосы, переливающиеся лунной позолотой – она так старалась стать солнечной, но люди не меняются. Она – лунная. А ещё через неделю, Инга, взяв в руку бритву, сбрила свои локоны, оставив на полу охапку мёртвого золота.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?