Текст книги "Родовое проклятие"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rodovoe-proklyatie-84794.jpg)
Автор книги: Ирина Щеглова
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
6
Тогда в Доме не было призраков, а были живы дед, бабушка, Бобик-Мухтар и кошка Мурка. Селились и бесстрашные мыши, разных цветов. Я встречала и привычно-серых, и белых, и черных, и пятнистых. Мурка исправно ловила их, но мыши продолжали плодиться, и все это сосуществовало в какой-то, казалось, вечной гармонии.
Мурка учила меня ловить мышей. То есть, в то короткое время, когда прежние котята уже вырастали, а новые еще не появились, и Мурка не была занята обучением своих питомцев, она переключалась на человеческого детеныша.
Мы сидели с ней в сенях на теплом полу и занимались…
Мурка поймала мышь, принесла ее полуживую от страха и боли и, растянувшись крупным, натруженным телом рядом со мной, лениво гоняла жертву от лапы к лапе.
Я ела редиску, по обыкновению положив несколько крупных бордовых шариков в блюдце с солью и подсолнечным маслом. Ничего нет вкуснее – вот так есть редиску, только что сорванную с грядки и помытую бабушкой, с мокрыми еще бочками, облепленными кристалликами крупной соли и жирными от масла. Она даже пахла как-то по-особому: семечками, летом, солнцем и резкой свежестью.
Сначала надо лизнуть соленый, масляный бочок, на языке останется несколько крупинок соли, потом куснуть саму редиску, смешивая во рту хрустящую горьковато-сочную плоть с солоноватым привкусом семечек.
Сидеть вот так, наблюдать за Муркой и мышью; за тем, как маленькая жизнь из последних сил борется со смертью и есть восхитительную крупную редиску… Что может быть лучше!
Неожиданно мышь выскользнула от своей мучительницы и рванула к едва заметной щели у порога. Я замерла с поднесенной ко рту редиской. Беглянка прокатилась серым комочком у моих колен и, казалось, вот-вот должна была исчезнуть в подполье… Но! Мурка, мурлыкнув негромко, оттолкнулась задними лапами и, проехав по полу на брюхе, настигла несчастную мгновенно выброшенной вперед правой лапой.
Я увидела, как поникла обессиленная в неравной схватке мышь, словно побег был ее последней надеждой, а неудача отобрала у нее остатки воли к жизни. Жертва покорилась судьбе.
Мурка сжала ее обеими лапами, наклонилась, прикусила слегка острыми зубками, отпустила, перебрасывая неживое тельце от лапы к лапе; но, бездыханный зверек не обнаруживал больше признаков жизни. Немного раздраженная Мурка пару раз стукнула трупик лапой, перевернулась на спину, держа мышь перед собой, принялась подбрасывать и ловить ее. Мурка сердито мявкала, пытаясь вернуть мышке былую подвижность. Довольно скоро сообразив, что игрушка сломалась, Мурка села и несколько секунд остро поглядывала на серый комочек, потом, словно забыв о нем, отошла, оглянулась резко, фыркнула и брезгливо дернула лапой.
Игра окончилась. Я быстро дожевала последнюю редиску и, схватив блюдце, побежала к бабушке.
Григорий ворчал на Мурку:
– Поиграла, убери за собой. Нечего мне под ногами грязь разводить!
7
Бобик-Мухтар – крупный лохматый кобель, получивший свое двойное имя благодаря разногласиям, существовавшим между дедом и мной. Дед звал его Бобиком, а я – Мухтаром. Умная собака отзывалась на обе клички. Пес был хитер и остроумен, а потому слыл грозой всех соседей и пацанов – любителей поживиться на чужих огородах. Как и другие порядочные дворовые собаки Бобик-Мухтар сидел на цепи, но цепь не могла ограничить его любви к свободе. Как-то утром дед увидел Бобика, аккуратно просовывающего морду в пустой ошейник.
– Ах, ты! – только и сказал дед. А Мухтар, уже по всей форме, в надетом ошейнике, преданно смотрел хозяину в глаза, присев на задние лапы.
Пес, дождавшись, когда в доме все уснут, преспокойно снимал ошейник, используя, как подручное (то есть подлапное) средство колышек, к которому крепилась его цепь. Дед никогда не затягивал ошейник слишком туго, чтобы его любимец не страдал, а тот, в свою очередь, пользовался этим и легко добывал себе свободу.
После этого случая, дед стал привязывать Бобика покрепче и старался не вступать в перебранки с соседями, ненавидевшими собаку. Дело в том, что пес пользовался дурной славой обидчика кур, пьяниц и ярко одетых женщин. Деду постоянно предъявляли претензии: то Мухтар искусал пьяного Митьку, то разорвал платье Нинке, то кого-то злобно облаял, то украл, то задушил. Надо сказать, что обвинения не были беспочвенными. Пес не прощал обидчиков и, если ему не удавалось расправиться с ночным вором или пацаном, бросившим камень, сразу, он запоминал и не упускал возможности наказания. За это его ненавидели и боялись, приписывая то, чего и не было.
Мухтара не уберегли. Однажды он ушел вместе с длинной железной цепью, на этой цепи его и повесили местные подростки. Цепь намотали на толстый сук старой вербы на лугу, а под несчастной собакой развели костер.
Я видела черное, обугленное тело Мухтара, висевшее на своей цепи.
Изгаженное место быстро превратилось в помойку. Черная рана так и не заросла травой, зато туда стали сваливать всякий мусор. Здесь я его и увидела, еще живой комок плоти. Он пищал изо всех сил, борясь за свою, никому не нужную жизнь. Когда я подняла его на руки, оказалось, что нос и уши котенка засижены мухами и забиты мушиными яйцами. Он ничего не слышал и уже почти не мог дышать, но все еще кричал.
Назвали мы его – Дымок. Он показался мне серым. Правда, когда его удалось отмыть, он порыжел, но имя осталось прежним.
В доме и во дворе всегда было много разных питомцев. Они рождались, находились и приходили сами, или дарились.
Мухтара заменила Жучка, глупая маленькая собачонка, черненькая, с острой мордочкой и короткими лапками. Куда ей было до благородного предшественника! Жучка не разбирала своих и чужих, она могла ползти к человеку на пузе, радостно повизгивая, но в следующее мгновение кусала, быстро и трусливо, убегала в будку и заливалась злобным лаем. Мы ее не любили, и она, наверно, чувствовала это. Эта нелюбовь обострилась, когда Жучка, завела роман с каким-то ночным гостем и принесла щенков. Она не стала им матерью, перегрызла всех. Дед хотел от нее избавиться, но не дошли руки, и Жучка долго еще жила в палисаднике, в плохо сбитой будке. Умерла своей смертью, наверно, не помню.
Дед водил кроликов, индюков, пчел и свиней. Были еще куры, но куры не считались, были и все.
В начале лета Бабушка приносила с рынка инкубаторских цыплят – крохотные, оранжево-желтые комочки. Устраивала их на веранде, кормила сваренными вкрутую яйцами и зеленым луком, все это нарезала мелко и ссыпала в огороженный угол, где невесомые пушинки, громко пища и становясь друг другу на спинки, вытягивали навстречу бабушке шейки и хлопали бесполезными крылышками.
Мурка, старая и мудрая, первые несколько дней ходила вдоль загородки и хищно принюхивалась. Иногда она вставала на задние лапы и заглядывала к цыплятам. Глаза у нее при этом становились ярким и любопытными тем холодным азартным любопытством, какое бывает у молодых кошек; усы подрагивали, и спина напрягалась: того и гляди – прыгнет в копошащийся цыплячий выводок. Но бабушка строго говорила:
– Мурка, нельзя!
И кошка, повернув к ней голову, мурлыкнув, отступала.
Через некоторое время она вовсе привыкала к маленьким птичкам и не обращала на них внимания. Цыплят не закрывали от нее, и Мурка ни разу не позволила себе поохотиться на такую доступную добычу. Она ловила только мышей.
8
Смерть сделала похожими мои сны: я подхожу к ветхому забору, серому, как и все вокруг. Сумеречно. Дом скрыт от меня голыми ветками вишен, эти вишневые деревья, давно вырубленные, заполнили сад и палисадник, они плотно выстроились вдоль бетонной дорожки и, сомкнувшись, закрыли низкое свинцовое небо. Они всюду. Их сухие стволы, похожи на старую колючую проволоку, свернувшуюся огромными ощетинившимися ежами.
Бабушка собирала хворост. Сарай был завален сушняком, она приносила его из рощи, прямо за огородами. Старики экономили на угле, поэтому деревянный дом отсыревал за зиму и не успевал просохнуть летом.
Здесь когда-то были заливные луга. В реке водились щуки и разная рыбешка. Отец рассказывал, как они с пацанами бегали на реку купаться и ловить рыбу. А однажды весной, когда начался ледоход, он прыгнул на проплывающую льдину, чтобы прокатиться. Но прыгнул неудачно: нога попала в ледяную выемку, мальчишка почувствовал резкую боль и не смог соскочить на берег. А льдину несло все дальше, и испуганные друзья бежали вдоль берега и кричали. Кто-то догадался позвать отцовского деда, и тот, прихватив багор, кинулся спасать внука. Отца вместе с льдиной затянуло под мост, и он успел ухватиться за балку, повиснув на ней. Дед кое-как достал его и выпорол. Тогда всех пороли.
Да, крутенек был прадед Александр. Еще в Первую Мировую попал в плен к немцам и пробыл там два года, язык знал прекрасно – работал у какого-то бюргера на ферме. Немцы ему нравились, только он никак не мог понять, как такой правильный народ допустил у себя фашизм.
В Гражданскую прадед воевал у Ворошилова. Знал его лично, поздравлял с праздниками, писал письма. Ответы и телеграммы поздравительные, подписанные знаменитым военачальником приходили неизменно. При получении очередной телеграммы, Александр приглашал соседа и выпивал с ним бутылку водки, под неторопливую беседу о прошлом и настоящем.
Александр любил лежать на узкой железной кровати в сенях и читать. Читал он не по-деревенски много. Казалось, что он презирал быт. Лежа на своей кровати, он, придерживая рукой очередную книгу, опускал другую руку в ведро, доставал картофелину и, слегка потерев о свой неизменный пиджак, кусал, как яблоко, вместе с кожурой. На бегающих рядом по нетопленому дому голодных детей, Александр мало обращал внимания. Жена его – Татьяна, зная о странностях мужа, редко оставляла его одного. На памяти моего отца, это случилось один раз, когда бабушка Таня уехала к дочери в Москву. За те несколько дней, что она отсутствовала, жизнь в доме остановилась. Была поздняя осень, по ночам заморозки схватывали воду в ведре на лавке у печи, и она так и не оттаивала; только дети, черпая воду кружками, разбивали тонкий ледок на ее поверхности. Полное ведро с помоями стояло здесь же, но там лед утвердился основательно, поэтому домочадцы его словно не замечали. Чтобы сохранить тепло, дети не раздевались, впрочем, как и сам Александр. Он лежал незыблемо на своем ложе, читал и ел сырую картошку.
Поздно вечером забегала старшая, нелюбимая дочь Глафира.
Ей не повезло родиться в 13 году, в том самом, когда отца забрали в армию. Вернувшийся через восемь лет после всех войн и революций Александр, никак не хотел признавать невесть откуда взявшуюся дочь, а по поселку упорно ползали сплетни о том, что Татьяна нагуляла Глафиру, причем виновник так и не был обнаружен. Александр, будучи человеком не злым и справедливым, первым делом расспросил жену, но она с плачем доказывала, что муж оставил ее беременной, а теперь слушает грязные наветы завистников. Подсчитав кое-что в уме, Александр смирился и признал дочь, но полюбить так и не смог. Тем более, что вскоре появились новые дети, и старшая стала чем-то вроде работницы и помощницы Татьяны.
Она работала на железной дороге, грузчицей. Будучи неграмотной и незамужней Глафира так и осталась в семье своего отца, посвятив себя более удачливым младшим сестрам и брату.
Не говоря ни слова, дочь бегала к колодцу за водой, и на дорогу – выплеснуть помои, топила печь и ставила на огонь чугунок с картошкой. Дом наполнялся влажным теплым дымом и движением, правда, еле слышным, Глафира боялась потревожить родителя.
Вернувшаяся супруга, быстро оценив ситуацию, постаралась незаметно исправить разрушения, и больше уж не оставляла своего мужа надолго. Александр не был лентяем, он просто считал, что каждый должен делать свое дело и негоже мужчине выполнять женскую работу.
Крестьянский сын соблазнил дочку государственного чиновника. Татьяна родилась в семье железнодорожного инженера. Ее семья жила в казенном доме, считалась зажиточной, даже богатой, брат Татьяны закончил университет и адвокатствовал в Воронеже. При этом Татьяна оставалась абсолютно неграмотной сельской девчонкой, выскочившей замуж за красивого, высокого парня, который, вроде бы, не был ей ровней. Тем не менее, Александра в семье признали, и тесть даже устроил его на железную дорогу. К этой профессии прадед вернулся после двух войн и работал на станции до самой пенсии, хотя в душе по-прежнему оставался крестьянином.
Таких груш и яблонь, как у него в саду, не было во всей округе. После ухода на пенсию, Александр занимался выведением нового сорта шелковицы, или тутового дерева. Колхозу зачем-то понадобился тутовый шелкопряд, новый сорт тутовника прижился, о шелке все давно забыли, шелковичные деревья до сих пор живы, хотя их родитель давно умер.
Еще он умел делать коптильни, а у себя на чердаке соорудил собственную, где висели свиные окорока, закопченные особым способом, Александр подкладывал в коптильню тлеющую ржаную солому. И мясо медленно пропитывалось горьковатым хлебным дымом, в течение трех месяцев. Окорока получались «со слезой», когда каждый нежный розовый пласт мяса, сочился прозрачным соком и был таким мягким, что таял во рту.
Таким его запомнил отец. Мне лет десять исполнилось, когда Александра не стало. Мы были далеко, в Северной Африке. Отец горевал, что не смог попасть на похороны. А я все представляла себе худого старика, длинного, немощного… Он с трудом бродил по своему саду и усмехался, слушая мои расспросы о том, есть ли у него буденовка, и считается ли он ворошиловским стрелком…
А еще я подслушала, как мама рассказывала кому-то, что Александр частенько водил женщин в будку на переезде, и Татьяна, зная об этом, выслеживала мужа и гоняла его вместе с любовницами…
Вместо будки на переезде теперь стоит красивый домик и автоматический шлагбаум. Когда проезжает поезд, женщина в форме стоит на крыльце, показывает, что путь свободен.
Речки давно нет, вместо нее течет грязная канава, куда местные сбрасывают мусор, топят котят и щенков. Однажды мы даже наткнулись на дохлого поросенка.
Говорят, это было при Хрущеве. Тогда на родники, питающие реку, высыпали два вагона стекловаты. Река высохла, а на месте луга появилась улица.
Но каждый год откуда-то из глубин подступает вода, она заливает огороды и погреба. Так что бочки с прошлогодним засолом стоят в воде, и в огород можно выйти только в самых высоких резиновых сапогах.
Копать начинали поздно, когда земля вбирала, наконец, обратно избыточную влагу.
К маю роща за огородами становилась изумрудной и из озера превращалась в вязкое болото. Покрытая первой травой почва, сочилась под ногами и норовила проглотить сапоги у зазевавшегося.
Огороды копали вилами. Черные, жирные пласты земли выворачивались с трудом, сцепившись ожившими корнями; земля была тяжелой, неподатливой и вязкой. Розовые крупные черви копошились в ней, и куры прибегали со двора, лакомиться.
После зимы их оставалось немного, с осени всех резали, чтобы не тратиться на корм. Зимой двор вымирал. Дед оставлял лишь пару крольчих, одного самца, и несколько курочек. Весной крольчихи начинали отчаянно плодиться, росли цыплята, дрались молодые петушки, на огороде появлялись первые картофельные ростки вместе с колорадскими жуками, и приходило лето.
В огородах рыли неглубокие квадратные ямы – копанки. Когда земля пересыхала, оттуда брали воду для полива. И копанки были полны даже в самые засушливые года. Вода в таком колодце казалась черной и совершенно непрозрачной. Нас – внуков, пугали: мол, копанка глубокая, если туда свалишься, то утонешь. Дед сделал деревянную крышку, чтоб мы не лазали, но крышка легко отодвигалась, а на непрозрачной поверхности воды так загадочно плавали цветы и листья.
Дом не меняет хозяев. А если и меняет, то пришлые жильцы должны приручить осиротевшее жилье. Как осторожные реставраторы, они постепенно, слой за слоем счищают старое, больное и давно зарубцевавшееся, живое и умершее. С болью стирают память о прежних прикосновениях рук, ног, тел, голосов. Вместе со старой штукатуркой и краской, вместе со скрипучими половицами, трещинами в оконных рамах, наконец, избавляются от мертвого прежнего, былого. Может быть тогда, помолодев и наполнившись детскими криками, дом оживет и примет людей. Сможет быть благодарным.
Но чаще дома уходят вместе с хозяевами, рассыпаются в прах; их прошлое застревает в памяти оставшихся. Остается там, в междумирье, не в силах уйти, и живет там своей странной жизнью.
Когда я была маленькой, и мне приходилось расставаться с дедовым домом, я видела цветные сны. Дом являлся мне даже не целиком, а лишь увитой вьюном калиткой. Бетонная дорожка словно звала меня войти. И была середина лета, солнце проливалось сквозь сочную листву, мир виделся зеленым и желтым. Где-то там, в вишнях, прятался дом и улыбался мне. Он ждал.
9
– Да что там такое?! Что?! Не понимаю…
Документы проверяют, что ли? Откуда у меня документы? А у остальных, у других… А что будет, если нет документов? Какие они – эти загадочные документы? Что это – большая плотная бумага, с выведенными на ней каракулями и синим штампом, подтверждающим чью-то неразборчивую подпись; а, может, это небольшая книжица, где есть твой портрет с испуганным лицом и разные цифры… кстати, цифры можно прямо на коже… даже вернее, лучше всякой пластиковой карточки…
А так: поди, докажи, что ты – есть ты, без этих самых цифр, бумажек и книжек. Ты должен быть учтен, посчитан, установлен… Для твоей же пользы, разумеется.
Если предположить, на минутку предположить… Если представить себе, что нет никаких цифр, нет учета и контроля, а есть только человек, такой – сам по себе; или – по образу и подобию, это уж, как кому больше нравится. Если оставить человека таким и только таким, то…
… кто я?
…маленькой я любила поезда. На вопросы взрослых:
«Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?», я неизменно отвечала:
– Проводницей.
Я мечтала, как буду разносить чай в стеклянных стаканах, с серебристыми подстаканниками по купе, сколько новых знакомых у меня появится, как это все интересно – всю жизнь в вагоне, когда ты ложишься спать, под стук колес и тебя покачивает, словно в колыбели.
Я хотела иметь кожаную папку с кармашками, где так удобно хранить билеты; я представляла себе, как буду носить форменную юбку с блузкой и китель; а на остановках стоять на ступеньке вагонного тамбура, высунувшись наружу, и махать флажком…
Кажется, мне было лет пять, мы ехали с отцом в Подгорное, и нашим соседом по купе оказался очень милый дядька. Мы с ним подружились. Я вообще со всеми дружила, особенно в поездах. Ночью он перебрался ко мне на полку, я проснулась, и он испугался.
Я ничего не рассказала отцу, побоялась.
И ничего не рассказала матери, когда мы вернулись.
Я ненавижу поезда.
Стараюсь летать самолетами, когда это возможно. Но, к сожалению, это возможно далеко не всегда.
Мои родители живут за три тысячи километров от Москвы, в маленьком городке Центрального Казахстана – Жезказгане. Туда не летают самолеты, больше не летают. А у меня там десятилетний сын, и я не видела его больше года. Мы общаемся по телефону; такая новая форма общения и воспитания ребенка.
– Мама, ты, когда приедешь?
Еду…
Пока до последней минуты стояла на платформе и нервно курила, мой сосед по купе успел переодеться в только что купленные шорты и новую футболку. Приобрел он, все это, видимо, специально для такого случая; два целлофановых пакетика остались лежать на моей нижней полке…
Мы сидим вчетвером напротив друг друга и пытаемся познакомиться: молоденькая девушка, мужик в шортах, татарин с усталым лицом и я. Вагон непривычно переполнен, отменили несколько поездов.
– Поедем, как в трамвае, – жалуется проводница, выдавая нам постельное белье. Белья на весь вагон не хватило.
Татарина оштрафовали. Он признался в двухнедельном пребывании в Москве. При чем здесь транспортная милиция?
– Предъявите документы!
Я протянула паспорт:
– Похожа?
– Даже лучше! – страж порядка глянул на фотографию, улыбнулся, вернул паспорт и пожелал счастливого пути.
Охота – пуще неволи. Набились в тамбур, курим.
Есть мужчины, которые понимают все и сразу, есть – не все и не сразу.
Сначала на «ты» и прямой взгляд на грудь. После моих рассуждений на тему вечного зла и философии Дзен – уже на Вы. Проходит, правда, не всегда. Приходится применять варианты. Я давно уже большая девочка и умею объяснить мужчине чего я хочу, а чего нет. Теперь мне предстоит опекать и юную Дину, она еще не умеет…
Мужчины думают, что они мыслят логически; им кажется, что это единственно-верный способ. Мышление женщины, по их мнению, похоже на бродящую квашню: пузырьки, пузырьки… Хаос!
– Скажите, Вы серьезный писатель?
– Федор Михайлович Достоевский – серьезный писатель, Лев Николаевич Толстой, тоже…. А я, так, рядом постояла…
Человек едет в отпуск, он предвкушает курортные развлечения, возможные романы, он мечтателен, а потому нетороплив. Это как в юности – кажется, что все впереди.
Когда мужчина едет в командировку, время уплотняется. Словно назавтра объявили конец света, а надо столько еще успеть!
Я могу вспомнить всех своих попутчиков, с которыми мне приходилось проживать часы или дни в замкнутом пространстве купе. Пассажиры мужчины по моим многочисленным наблюдениям – это либо женихи, либо алкоголики. Правда есть еще одна категория – алкоголики-женихи, или женихи-алкоголики, это как кому больше нравится. Исключений не было, ни разу.
Они словно ждут некоего условного сигнала. Этого толчка, когда: «Провожающие, покиньте вагон! Отправляемся!».
И далекая дикторша невнятно что-то сказала по громкой связи, и последние взмахи рук сквозь грязное стекло, и… Вот уже плывет за окном перрон, медленно, быстрее, еще быстрее, и этот знакомый до отвращения и в то же время умиротворяющий перестук металла о металл под тобой.
– Ну, давайте знакомится?!
Соседа в шортах зовут Маратом. Марат из Башкирии, и профессия у него оказалась интересная; он – бортник.
Сначала Марат немного растерялся, но после похода в прокуренный тамбур, где я красиво отделала очередного претендента на вагонный секс, Марат проникся и взял на себя функции нашего телохранителя. Его самолюбию льстила зависть всего вагона, мы были единственными молодыми женщинами, и мы ехали с ним в одном купе.
Марат поил нас шампанским и рассказывал о своем городе – Кузнецке, где автомобиль есть у каждого второго.
– Конечно, мы выживем, – рассуждал Марат, – если нам не будут мешать.
Марат приглашал нас в гости и обещал снабжать медом. А о меде он мог говорить часами. Но, видимо, боялся показаться скучным, поэтому ограничился утверждением, что башкирский мед самый лучший в мире. Мы согласились.
На остановках Марат бегал за пивом, а к пиву приносил пирожки и копченую рыбу. Мы запивали шампанское пивом, разгадывали кроссворды и наслаждались безопасностью.
Есть же хорошие люди!
Однажды я с одним хорошим человеком чуть в Америку не уехала.
Как же его звали? Александром, кажется.
Он просил называть себя Алексом. Утверждал, что совсем отвык от России, американизировался, все время путал слова русские с английскими, но, по-моему, больше бравировал.
Я в купе с «женихом» ехала. Солидный такой мужчина, владелец небольшого винного завода где-то на Ставрополье. Солидно общался, солидно угощал вином собственного завода, потом робко присел ко мне на полку: «я хочу, чтоб вам было хорошо», – так сказал. На мой благодарный отказ от его услуг лишь пожал плечами: «Не хотите, как хотите, но если что…». Я пообещала, что «если что, то непременно…». Затем мы чинно пожелали друг другу спокойной ночи.
Утром в раскрытую дверь нашего купе просунулась рыжая голова, и слегка выпивший обладатель ее предложил нам сыграть в карты. Конечно, мы оба, полные благоразумных мыслей, отказались.
Рыжий не отстал, он пришел к нам минут через 15 с бутылкой виски и настойчиво стал уговаривать нас составить ему компанию. Мы отнекивались. И тогда рыжий Алекс радостно сообщил, что он из Америки, приехал в командировку, а сейчас едет к дочери в Новочеркасск.
– Ам сорри, я очень извиняюсь! Но вы должны меня понять! Я несколько лет не был в России! Язык стал забывать, а тут такая удача! Командировка! – он, казалось мог говорить без умолку, а сам в это время умудрился организовать три стакана, плеснуть в них виски и уже поднял свой, приглашая нас присоединится.
– Чин-чин! – он выпил залпом и мы, словно под гипнозом его слов и движений, настолько он был ускоренный, выпили тоже.
– Господи, что понадобилось американцам в Новочеркасске? – удивилась я.
– Ничего, ничегошеньки им там не понадобилось. У меня командировка в Москву. Я, видите ли, физик. Вы что-нибудь понимаете в физике?
– Ну, – сказал мой сосед.
– Я так и думал, – обрадовался Алекс, – и не надо! И не надо вам ничего в ней понимать! Тем не менее, я физик-оптик. И приехал заключать договор от американской фирмы с русской фирмой. Но! Вы представляете… Конечно, вы представляете, ведь вы же русские, нормальные люди! Ведь я приехал на майские! Майские праздники!
– Ха! Вам не повезло, – это все что я успела.
– Не повезло? Это не то слово! Я приехал заключать договор, я деньги привез, понимаете?! А они мне говорят: «подождите, до десятого все на картошке». Нет, вы подумайте! Я звоню мой босс и говорю (я пока плохо говорю по-английски, и мне сложно ему все объяснить, да и как объяснить?), я ему говорю: «Босс, они не могут заключить договор, потому что у них национальные праздники, и они все выехали в загородные поместья». Каково?
Мы уже стонали от смеха. Но Алекс и не думал щадить нас, он принялся рассказывать, как его принимали на предприятии, где совершенно ничего не осталось, где не платят зарплату, а все площади сданы в аренду: «У них там склады всяких товаров».
– Курите? – обратился он к моему соседу.
– Нет.
– А вы? – это ко мне.
Мы уже стояли в тамбуре, он быстро затягивался и говорил, говорил…
– Знаете, пойдемте ко мне в купе, посидим у меня, поговорим, как люди. А то этот ваш попутчик такой зануда!
– Мне скоро выходить…
– Тем более, мое купе ближе к выходу.
Теперь уже бывший сосед и несостоявшийся жених не успел ничего сказать. Алекс вихрем влетел в купе, извинился, подхватил свою бутылку и мой рюкзак, так же стремительно вылетел в коридор и увлек меня за собой.
– Можно на ты? – спросил он после очередной дозы виски. Я кивнула.
– Ах, какие русские женщины! Это понимаешь только там, – он махнул рукой в сторону окна. Захотелось обернуться и посмотреть на это «там», но я во время опомнилась.
– Сколько тебе лет? Ведь ты можешь рожать! Ах, как я соскучился по простому общению! Можно я тебя поцелую?
Я подставила щеку.
– Я в Америку не по своей воле попал. Пришлось бежать, меня друзья посадили в трюм, в такой, знаешь, большой грузовой трюм которые бывают на кораблях, и я в трюме добрался до Америки! Первое время ходил в галошах, привязанных к ногам веревкой.
– Господи, страсти какие!
– Страсти? Нет, страсти были в России, когда на меня объявили охоту.
– Кто?
– Я же дело собственное организовал, небольшое производство, то да се… Деньги появились. Ну, и понятное дело, надо было отстегивать, а я не захотел, права стал качать. В общем подставили меня мои же работники, а может, не они… Все отобрали, семье угрожали, дочери… Я сейчас к ней еду, в гости… А жена ушла от меня, да. В Бельгию уехала, у нее там новая семья. Но я не в претензии.
– Как же вы, ты в Америке?
– О, нормально, сейчас нормально! Они на меня сами вышли. Они же там следят за нашими. А у нас до развала, знаешь, какая оптика была? Лучшая в мире. Я в этом деле человек не последний, знаю. Я все-таки доктор наук… Вот они меня и вычислили. Языка я совсем не знал, когда прибыл. Так, базовый… Перебивался случайными заработками… Тут, представляешь, пришел факс, я везде запросы отправлял.
– У тебя был факс?
– Нет, не у меня, там, где я жил, там был факс. В общем, на русском, приглашали и все такое. Я на собеседование пришел, сразу понял куда. Там американец и переводчик, хорошо так переводит, почти без акцента. Предложили приличные деньги, и работа по моей специальности…
– Ты к цээрушникам что ли попал?
– Нет, к военным… я так думаю… но это не главное, главное, что не прошло и нескольких месяцев, как мне предложили эту командировку. Вот, виски пью, дорогой… Тебе нравится виски?
– Я предпочитаю коньяк.
– Ну, да, да, – он засуетился. – Ты когда в Москву?
– Дня через два.
– Можно тебе позвонить?
Виски на голодный желудок мы закусывали «сникерсом», поделенным на двоих. Теперь этот злосчастный напиток шумел в моей голове, шумело все, что говорил Алекс, грохотал вагон, грохотал поезд.
– Можно, – ответила я.
На платформе Алекс стремительно поцеловал меня в губы, под насмешливые крики проводниц.
Он действительно позвонил мне в Москве. Мы даже встречались. У него там что-то не ладилось с договором, Алекс приуныл, уже не восторгался всем подряд, и очень хотел побыстрее уехать в свою Америку. С ним стало скучно.
Потом он уехал, наверно… Надеюсь, что не в трюме танкера.
Марат добрался до своего Кузнецка, татарин тоже где-то сошел. Мы остались вдвоем с Диной и наслаждались покоем.
В вагоне стало посвободнее. Теперь в тамбур выходили курить женщины, сначала робко протискивались в дверь, поглядывали с опаской. Но, увидев таких же, как они, приверженок дурной привычки, успокаивались, здоровались, знакомились, спрашивали зажигалку.
Тамара оказалась нашей землячкой. Значит, теперь нас уже трое едет до самого конца.
Дина живет в Питере, точнее, она там учится. В Жезказгане у нее больная мать и загулявший отец.
– Я так не хотела ехать, – жалуется она, – видели курсантика, который меня провожал? Это мой жених! – она рассказывает о женихе с гордостью. – Он будущий морской офицер. Мы скоро поженимся. Представляете, у нас скоро свадьба, а тут такие неприятности. Угораздило же моих родителей оказаться в этой дыре! Я не хочу туда возвращаться! Ни за что! Лучше жить по углам, без квартиры и без денег, но только чтобы в Питере! Ну, или в Москве, – она словно извинилась перед нами. – Отец пил всю жизнь. Мама боролась, пока была в силах, но сейчас она больна, и никого рядом. У меня две старшие сестры, обе замужем, живут в России. Знаете, мы хотим забрать маму. А он пусть что хочет то и творит. Плакать не станем! Только… я думаю, что мама не поедет от него, – Дина вздыхает и отворачивается к окну.
– А моя мама умерла, – говорит Тамара. – К отцу едем. Он ничего, держится. У него свой дом, там сад, огород, хозяйство… Вроде бы тоже появилась женщина у него, но он стеснялся нас – детей, скрывал. Я ему сказала по телефону: «Пап, жизнь ведь не кончилась. Одному тяжело, что я, не понимаю, что ли? Когда рядом есть близкий человек – это хорошо». А он заладил: «Стыдно, дочка!». Маму он очень любил…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?