Текст книги "Спаси меня"
![](/books_files/covers/thumbs_240/spasi-menya-270073.jpg)
Автор книги: Ирма Грушевицкая
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 5
Не доходя до воды метров десять, я сворачиваю в сторону. В кустах, подходящих к ней с правой стороны, есть большое поваленное дерево. Мало кто туда лезет, опасаясь эскадрильи кружащих комаров, но у меня с собой секретное оружие – зажигалка, с помощью которой я поджигаю клочки высокой травы, что растёт здесь в достатке. Запах гари отпугивает насекомых, я прочла об этом в журнале и теперь активно пользую данный метод. Не то чтобы комары реально от меня шарахались, но одиночество лучше переживается, когда имеет под собой цель. В моём случае – борьбу против насекомых.
В этот раз комаров я почти не замечаю. Всё внимание приковано к пляжу. Машины заслоняют обзор, и мне не сразу удаётся увидеть тех, кто на них приехал.
Веронику я узнаю почти сразу. В полосатом купальнике цвета радуги она беззаботно бегает по кромке воды вместе с маленькой рыжей собачкой, которая звонко лает и то и дело носится к колёсам машин, чтобы задрать на них ногу.
Её тёти я не вижу. Зато вижу молодых парней, которые мелькают за машинами, и среде них…
Нет, этого не может быть! Не может, но… но я действительно вижу Тимура Яворского! Он появляется из-за «мерседеса», по-хозяйски открывает водительскую дверь и тянется за чем-то внутрь машины.
Два года прошло с момента нашей последней встречи. Вернее, с того момента, как я подглядывала за ним в его последний день в школе. Он выглядит взросло с непривычно коротким ежиком тёмных волос и щетиной на подбородке. Раздался в плечах и вроде бы даже вырос – из своего укрытия мне не очень хорошо видно, тем более что он наполовину скрывается в машине и достаёт… сигареты?
Это что-то новенькое! В школе Тимур не курил, я точно знаю. Мальчишки из его класса периодически дымили за скамейками на стадионе, но Яворского среди них точно не было.
Теперь же я с интересом наблюдаю, как, даже не закрыв дверь, он исполняет новый для меня, но, похоже, ставший привычным ритуал: встряхивает пачку, вытягивает одну из выскочивших сигарет, подкручивая, засовывает её в рот, затем достаёт из заднего кармана шорт зажигалку и, отбросив назад голову, прикуривает.
Этого Тимура я не знаю. Для меня он выглядит незнакомо и слишком взросло. Уже не старший брат, скорее, друг отца.
У меня нет ни первого, ни второго, чтобы говорить точно, но ощущаю, что так оно и было бы, потому что мне быстро становится неловко. По сути, я подглядываю за взрослым.
Никогда бы ни подумала, что могу отвернуться от Тимура Яворского, но неожиданно для себя я это делаю.
И, как оказывается, очень вовремя, потому что вижу, как собачка прыгает в воду. И вслед за ней почти сразу в воду прыгает Вероника.
Я ещё не знаю, что такое омут, но на интуитивном уровне понимаю, что девочка попала в беду.
Вот она бежит по воде за собакой, которая плывёт за брошенным мячиком. Вот исчезает под водой, будто провалившись в яму. Но какая может быть яма на озере, которое исплавано вдоль и поперёк?!
Оказывается, бывает. Об этом я после прочитаю в книге.
Дно размывается течением и бьющими из-под земли холодными ключами. Купаясь, мы то и дело в них попадаем. Они как ледяные щупальца тянутся к ступням, и мы инстинктивно одёргиваем ноги, стремясь поскорее вернуться в тёплую воду. Когда такие ключи находятся рядом, они могут объединиться в один сильный поток, который может существенно повлиять на рельеф дна. Это не будет большая топь, но для маленькой девочки её может оказаться достаточно.
Я стартую, хотя пока ещё тоже считаюсь маленькой девочкой. Лечу к берегу, не задумываясь, насколько глубоко там может оказаться, и что сама плаваю так себе. Нырять умею, умею надолго задерживать дыхание, а плаваю с трудом. Вот такой парадокс, который в данный момент играет хорошую службу, потому что, забежав поглубже, я ухожу под воду неподалёку от того места, где в последний раз видела Веронику, и бесстрашно открываю глаза.
Дно действительно неожиданно и довольно быстро заканчивается. Я гребу руками по собачьи – единственный доступный для меня на тот момент стиль плавания, держащий на воде, словно поплавок.
Крутиться вокруг себя получается с трудом. Это не морская вода, которая выталкивает на поверхность, а пресная, тяжёлая и вязкая – об этом я тоже прочту позже. Но тогда мне отчаянно хочется заметить радугу Вероникиного купальника, и я всё вглядываюсь и вглядываюсь в озёрную твердь, как-то сразу понимая, что опоздала.
Надо вынырнуть. Глотнуть воздуха и нырнуть снова. Позвать на помощь. Сделать что-то, отличное от барахтанья в мутной воде, но я медлю.
Проходит всего несколько секунд, прежде чем я в последний раз выкидываю перед собой руки, в отчаянной попытке что-либо нащупать. Я растопыриваю пальцы, и это происходит: нечто эфемерное, еле уловимое с правой стороны возле мизинца. Движение ли, мышечная судорога, последний вздох – до сих пор не могу подобрать правильного слова, но чувствую это и что есть мочи кидаюсь в ту сторону.
Яма реально оказывается глубокой. Настолько глубокой, что до конца лета пляж «Детский» закрывают для купания. К следующему году озёрное дно выровняют, а сейчас я вижу, как Вероника стоит на нём в полный рост, её глаза огромны, словно блюдца, руки отчаянно пытаются ухватить меня за палец.
Я ищу её по сторонам, а она оказывается внизу.
Вряд ли всё это заняло много времени. Может, секунд десять или пятнадцать. Но, наверно, до конца своих дней я буду видеть во сне смотрящую на меня со дна маленькую девочку. Ужас на её лице из памяти не сотрётся никогда.
Глава 6
И всё же я спасла Веронику. Ухватила за руку и дёрнула на себя. Сама пошла на дно, но девочку при этом вытолкнула наверх. Моего веса хватило и для этого, и для того, чтобы оттолкнуться ото дна ногами и всплыть.
На поверхность мы вышли одновременно. Дурацкая собака от радости залаяла, чем, возможно, и спасла нам жизни.
Их оказалось пятеро. Пятеро молодых парней одновременно рванули в нашу сторону: кто по берегу, кто с разбегу прыгнув в воду, поднимая большое количество брызг. Это последнее, что я запомнила, потому что почти сразу снова ушла под воду. По мне карабкались, цеплялись за голову, хватались за плечи: повинуясь инстинкту выживания, Вероника непроизвольно начала меня топить.
Воды я наглоталась так много, что на берегу меня довольно долго ею рвало.
Вокруг меня пронзительный девчачий рёв, радостный собачий лай и многоголосая мужская ругань, а я стою на четвереньках и блюю зелёным.
– Удавлю эту шавку, Ника! Удавлю, к чертям! Ты о чём думала, когда прыгала за ней в воду, а? Совсем мозги растеряла?
– Сука, я чуть в штаны не наложил, когда их головы над водой увидел. Утопленницы, мать их! Там же мелко должно быть!
– Должно. Но не было. Я даже не сразу понял, что произошло. Вот Ника есть, а вот её нет.
– Явр, там реально обрыв прямо у берега. Я проверил. Метра в два. Впадина, блять, марианская. Как девки не утопли, я вообще не понимаю, нахуй.
– А ну, заканчивайте ругаться!
– Извини. Правда, не со зла. Эмоции. Девчонки чуть не утонули.
– А как эта из зарослей рванула, а? Я сначала не понял, зачем. А она, оказывается, спасать кинулась. Как в грёбаном Малибу.
– Откуда только силы взялись? Худющая, как щепка. Ника её здорово притопила. Пока выуживал, думал поломаю.
– Живучая буратина!
От ругани до восхищения и хохота.
Сквозь шум в ушах и горловые спазмы до меня еле доходит смысл сказанного. Я стою на карачках носом в песок и натужно кашляю. Горло дерёт, из глаз текут слёзы. Мне и страшно, и больно, и жалко и себя, и Веронику, и глупую собачонку. Волосы висят сосульками, концы перепачканы в песке. Я мотаю головой, пытаясь убрать их с лица, но рукой сделать это боюсь: четыре точки опоры лучше, чем три, а упасть рачки перед взрослыми парнями совершенно не хочется. Всё же мне двенадцать, а не девять, как Нике, и за «буратину», честно говоря, обидно. Хорошо, что это сказал не Тимур, иначе от горя я бы точно умерла на месте.
Наконец, чьи-то руки поднимают меня с песка и держат, пока откуда-то берётся полотенце, и уже другие руки начинают активно меня им растирать.
– Её бы раздеть.
– Ты не охренел, часом, Гера?
– Да я без всяких дурных мыслей, Явр, ты чего? Вон, как девчонка дрожит.
– Это стресс. Её ещё долго трясти будет. Тебя как зовут-то, спасительница?
Всё ещё страшась взглянуть на Тимура, а это именно он меня спрашивает, я проклациваю одними зубами:
– Т-т-тесса.
– Инесса?
– Н-нет. Т-тесса.
– Тесса? Что за имя такое?
Это спрашивает тот самый, кто предлагал меня раздеть и кто сейчас активно вытирает мне голову, которая рискует быть оторванной от шеи, если он будет делать это чуть более рьяно.
– Тереза, – говорю я.
Полотенце над моей головой замирает.
– Как? – басит надо мной мужской голос.
– Тереза, – повторяю сердито.
Через мгновение парни начинают смеяться, на все роды склоняя слово «мать».
Точнее, ржут четверо, а Тимур стоит поодаль и широко улыбается.
Много после я буду смаковать этот момент, когда впервые заставила улыбнуться Тимура Яворского. У него на руках сестрёнка, которая, уткнувшись ему в шею, судорожно всхлипывает, а вокруг четверо друзей – такие же мокрые, как я, и, возможно, чуть менее бледные, – но даже смеющимися они производят впечатление серьёзных парней.
И эти серьёзные парни гогочат над моим именем.
«Спасибо, папочка!»
Моего отца звали Рудольф Новак.
Чем он думал, когда давал мне имя своей прабабки – польской графини, поехавшей вслед за мужем, учёным-химиком Збигневом Новаком, из Польши в советскую Россию, – не знаю. Как не знаю, чем думала мама, с ним соглашаясь.
Живи мы где-нибудь в Европе или в другом городе – большом, столичном, – возможно там имя Тереза не считалось бы чем-то необычным. В моей школе учились ребята разных национальностей, но их имена не вызывали столько вопросов, как моё. Особенно, в сочетании с фамилией.
Тереза Новак. Тереза Рудольфовна Новак.
Тройное бинго.
Мать Тереза. Коза-Дереза. Резак. Детская фантазия безгранична. Как и у большинства взрослых. Так что я предпочитаю сокращённый вариант своего имени – Тесса.
Почему я называюсь Терезой тем парням? Наверно, это последствие стресса.
– Заканчивайте ржать, идиоты.
Приказ исходит от Тимура, и в этот момент я влюбляюсь в него окончательно.
Он передаёт Нику на руки ближайшему парню и подходит ко мне.
– Ты спасла мою сестру, девочка Тереза. Никто этого не забудет. Ни я. Ни они. – Тимур кивает на своих друзей.
Я смотрю в лицо каждому. Они серьёзны. Ни следа веселья, ни намёка на улыбку. Молчаливое сосредоточение и твёрдая уверенность в том, что сказал их друг.
Запомнили.
Наконец, один из них, тот, что стоит за спиной, и которого я не вижу, говорит:
– По-хорошему, ей бы медаль за спасение утопающего выдать. Можно сообщить в МЧС. У меня там знакомый полковник есть.
– Хочешь медаль, Тереза? – спрашивает меня Тимур, и в его глазах появляются весёлые искорки.
Впервые в жизни я смотрю на него открыто, понимая, что вряд ли ещё когда-нибудь мне представится такой случай, поэтому пытаюсь заполнить каждую его чёрточку, впиваясь взглядом в склонённое надо мной лицо. Даже моргать боюсь, чтобы ничего не упустить.
Ореховые глаза, окаймлённые чёрными ресницами, немного выгоревшими на кончиках, смотрят на меня по-доброму. Я млею от того, что этот взгляд сейчас обращён на меня. У Тимура ровный нос, впалые щёки и едва заметная щетина на подбородке и над верхней губой. Это делает его похожим на Уилла Тернера из «Пиратов Карибского моря», что мне очень и очень нравится. Он стоит близко, и до меня доносится его запах – это же его запах? – свежий, с примесью табака и едва уловимой древесной ноткой. Мои рецепторы штормит. Морские ассоциации работают в полной мере, так, что меня даже пошатывает как на палубе корабля. Действительно шатает. До головокружения. До темноты в глазах…
Глава 7
Говорят, я три дня провела без сознания. Дальше – месяц под присмотром врачей, пока лечили пневмонию. Какая-то она была хитрая, связанная озёрной водой, попавшей в лёгкие. Потом ещё две недели дома.
Тимур и его команда навещали меня в больнице почти каждый день. После только команда – кто-нибудь из его команды, – потому что Тимур уехал учиться. Чему и где он учился, я не знаю: его друзья не говорили, а я стеснялась спрашивать. Тех знаков внимания, что он успел оказать, хватило мне на три жизни.
В свои двенадцать я пережила целый спектр эмоций влюблённой женщины.
Девушки.
Девочки.
Джульетта и была-то всего на год меня старше, но, по правде говоря, намного умнее. Своих чувств она не боялась и смело их выражала. Моё же понимание влюблённости – это изнывать от нетерпения в ожидании Тимура, сочинять темы для беседы, придумывать остроумные ответы на вопросы, в деталях представлять, как именно я буду реагировать на его слова и взгляды, а когда он приходит, превращаться в моргающее дерево.
Я терялась, я забывала слова, я пугалась собственного голоса, когда приходилось говорить. Краснела, разумеется, потела в ситцевой больничной сорочке и до боли кусала от смущения верхнюю губу.
Тимур всегда входил ко мне с улыбкой. Спрашивал, как я себя чувствую. Передавал привет от сестры, от своих друзей. Затем чистил один из принесённых апельсинов, разламывал пополам и отдавал половину мне. Он ел его, отламывая по дольке, а я кусала, как яблоко, чем очень его смешила. Позже я стала есть апельсин так же, как Тимур, но тогда, видя, как он улыбается, наблюдая за мной, ела привычным способом.
Иногда он приносил другие фрукты: персики, виноград, бананы, но ел со мной только апельсины. Не сказать, что до этого я очень их любила, но с тех пор при любых обстоятельствах выбираю апельсин: будь то сок или начинка для пирога.
Ещё Тимур приносил журналы. Яркие, с фотографиями диснеевских принцесс, которые мы с Юлькой не покупали, а тайком листали у прилавка в супермаркете. Думаю, с выбором ему помогала Вероника, но вряд ли она делала это собственноручно, потому что однажды Тимур проговорился, что сестра на море. На каком море и с кем она там – не сказал, а спросить у меня не хватило смелости.
Вот так всё и было: приходит, спрашивает о самочувствии, передаёт приветы, ест апельсин и уходит. Десять минут – именно столько времени Тимур проводил со мной, и я снова прилипала к окну, теперь уже наблюдая за его уходом. Вот он выходит из широких дверей больницы, всегда обходит центральную клумбу с правой стороны, проходит через кованные ворота, не удосужившись показать вахтёру пропуск, и садится в машину, которая всегда ждёт его у шлагбаума, перегораживая въезд остальному транспорту, в том числе и «скорым». Тимур никогда не оборачивается. А если бы и сделал это, то вряд ли разглядел бы меня, стоящую на коленях на подоконнике с прижатым к стеклу носом.
Вот там, на широком больничном подоконнике – неровном, облупленном, с сотней слоёв старой краски – и проходили мои дни.
Когда Тимур уехал, на подоконнике я больше не стояла.
Визиты его друзей были краткими. Настолько краткими, что я даже не успела узнать их имена. Знала только одного Геру, которого вспомнила по голосу. Он оказался высоким шатеном с курчавыми, выгоревшими на солнце волосами, синими глазами, татуировками на обоих предплечьях и щербатой улыбкой. Его правый передний зуб был скошен, но этот единственный изъян Геру не портил. В остальном он был красивым парнем, и, если бы моё сердце не было занято его другом, я бы с лёгкостью в него влюбилась.
Настроение у меня всегда поднималось, стоило только этому улыбчивому голубоглазому гиганту постучать в дверь.
– Привет, мать Тереза. Ну, как ты сегодня?
Гера был единственным, кто, кроме Тимура, интересовался моим самочувствием, поэтому «мать Тереза» ему прощалась. Остальные приходили, ставили пакет с фруктами на мою тумбочку и уходили. Здоровались, конечно, но на этом всё.
Про себя я называла их Мстителями. Тор, Халк и Соколиный глаз. Тор был блондином, Халк – самым огромным, а Соколиный глаз, как Клинт Бартон, самым молчаливым. Если продолжить супер-геройскую тематику, то Гера точно был Человеком Муравьём – хохмил много, а вот Тимур – здесь без вариантов – самый крутой и самый умный из Мстителей: Тони Старк. Себя я представляла Чёрной Вдовой, тем более, что на момент моего попадания в больницу Наташа Романофф уже была блондинкой.
Домой мама Надя забрала меня в конце сентября. Ко всем моим несчастьям добавились больничные вши, так что мои и до этого не шикарные волосы пришлось обрезать.
Худющая, лысая, неожиданно вытянувшаяся на больничных харчах и фруктах, – в зеркале я казалась себе страшнее атомной войны. А ещё впервые в жизни я пошла наперекор маме Наде и наотрез отказалась возвращаться в школу. Меня и так там не сильно жаловали, а лысой и вовсе загнобили бы. Не знаю, как ей удалось перевести меня до конца года на домашнее обучение, но к началу третьей четверти, когда мои волосы отрасли, а на косточках наросло мясцо, я вполне спокойно пошла в школу.
Мама Надя пропадала на работе, и мы с Юлькой целыми днями были предоставлены сами себе. Болтались по району, лазали в заброшки, гоняли на старых велосипедах и нередко наравне с мальчишками участвовали в драках улица на улицу. Пока был жива баба Сима, она нас строжила. Влетало нам и за коленки разбитые, и за носы, и за порванные штаны. После её смерти мы, как говорила мама Надя, совсем от рук отбились, но после моего возвращения из больницы всё изменилось.
Я повзрослела первой, хоть Юлька и старше меня на пару месяцев. Повзрослела, испытав первую любовь, за что всегда буду благодарна Тимуру и его друзьям. Но это чувство благодарности пришло позже, когда окончательно разобралась в себе.
Пребывание в больнице закончилось. Я вернулась домой, в комнату, которую делила с подругой. Не было визитов симпатичных Мстителей, не было фруктов, и я снова стала Тессой. Всё внутри противилось этому: нашему старому дому с покосившимся крыльцом и полунищенской обстановкой; нашей практичной, но не модной одежде; дешёвым украшениям, которые мы с Юлькой воровали в галантерее, где работала подслеповатая продавщица, и которые носили по очереди.
Сначала я ещё какое-то время ждала, что Гера и компания появятся в моей жизни. Приедут навестить. Таскала с собой красный с люрексом платок бабы Симы и тренировалась на время его завязывать, чтобы никто из друзей Тимура не увидел мою лысую головешку. Но никто не приходил.
Вероятно, парни посчитали свою миссию выполненной. По сути, это было правильно: в своей благодарности они давно уже переплюнули самих себя, но пока я дошла до этой мысли, едва себя не изъела.
Ну, а потом уже и не хотела, чтобы они приходили. Постепенно росло понимание, что между мной и этими парнями лежит гигантская пропасть. Я начала стеснять того, как выгляжу, во что одета и где живу. Так стеснялась, что при виде любой большой чёрной машины, въезжающей на нашу улицу, пускалась наутёк и пряталась в первом попавшемся дворе. Понятно, что я не могла долго нести в себе такой груз и однажды вывалили всё это на несчастную Юльку.
Её реакция меня поразила.
Юлька со мной согласилась. Вот прямо со всеми претензиями по списку. Не стала ничего оспаривать, поддержала все жалобы. Попросила только чуточку потерпеть и ничего не говорить маме Наде.
Я поначалу не поняла, почему надо молчать, и той ночью долго ворочалась, кипя от возмущения и накручивая себя ещё больше.
То, что на соседней кровати плачет Юлька, я поняла далеко не сразу. Она всегда тихо плакала: без всхлипов и красных пятен по всему лицу. Просто из глаз текли слёзы и всё –будь то мамы Надина отповедь или сТессанная коленка.
Сейчас же я действительно не понимала, что именно в моих словах расстроило подругу. Говорила я правду, Юлька даже поддакивала. Я уже привстала было, чтобы её об этом спросить, как взгляд кое за что зацепился.
Мои тапочки.
Перед Юлькиной кроватью стояли мои старые тапочки.
Поражённая увиденным, я тихонько опустилась на кровать и крепко задумалась.
С самого детства Юлька отчаянно косолапила. Обувь у неё всегда снашивалась быстрее. Каблуки стёсывались с одной стороны, подошва уходила внутрь. Школа манекенщиц стала её заветной мечтой, потому как только там, по мнению Юльки, она научится правильно ходить. Ну а пока маме Наде приходилось раз в полгода покупать ей новую обувь. Кроссовки, сапоги, туфли, тапочки – Юлькина нога росла быстрей моей, и если обувь была не сильно стоптана, её донашивала я.
В больницу мне принесли новые войлочные тапочки. Старые, на размер меньше обычного, теперь носила Юлька.
Так стыдно мне больше никогда в жизни не было.
Чёрная неблагодарность, помноженная на гонор – самое слабое определение, которое только можно было дать и моим словам, и моим мыслям.
Торнадо сильнейшего сожаления занёс меня в Юлькину кровать. Куда там тому, что перенёс Элли из Канзаса в Страну Чудес!
У нас не было Страны Чудес, не было Канзаса. Был обычный город, где люди выживали, как в любом другом городе. Где меня-сироту не бросили, а приютили, обогрели теплом и заботой наравне с родной дочерью. Меня не ущемляли, а любили, делились как с равной и домом, и хлебом, и любовью. Где я никогда не чувствовала себя чужой. Где как должное принимала всё, что для меня делали мама Надя, баба Сима, и Юлька – единственные родные души, которым я была небезразлична. И позволить себе так охаять родных! Образ жизни и дом, который, по сути, не был моим!..
Теперь мы плакали вместе. Ничего не говорили, а просто плакали, обнявшись.
Так и заснули.
Думаю, та ночь окончательно сроднила нас с Юлькой. Иначе как к сестре я к ней никогда не относилась.
Довольно быстро мне удалось убедить себя, что всё случившееся в «Парусе» не больше чем сон: и то, как я спасла Веронику, и её брат, и больница, и апельсины, и высокие татуированные парни с пакетами фруктов…
В это тем проще оказалось поверить, когда я узнала, что сестру Тимура забрали из нашей школы. Куда Вероника уехала и с кем – узнать было не у кого. А потом стало всё равно: учёба, дела, заботы. Почти на десять лет я забыла о Яворских, и только неожиданная встреча этой весной снова напомнила мне о прошлом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?