Текст книги "Свои и чужие"
![](/books_files/covers/thumbs_240/svoi-i-chuzhie-5309.jpg)
Автор книги: Иван Чигринов
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Ну и пускай. Не зря же говорят в народе, – сколько голов, столько и умов. Не это беспокоило командира отряда. Его тревожило другое обстоятельство. То, что отношения между партизанами оставались, если можно так сказать, очень крутогорскими, а это значит, прежними; все вели себя так же, как и вчера, и позавчера, и много дней назад; например, кто был прокурором, тот и теперь все ещё оставался им, кто являлся уполномоченным наркомата по району, тот и сегодня пытался задавать тон в отряде. Былая районная иерархия пока что сохранялась целиком и полностью. Как не высовывались раньше вперёд директора машинно-тракторных станций, председатели колхозов, так и теперь, став партизанами, они почти не подавали голоса. Только топали следом за другими да собирались своим кружком, когда удавалось передохнуть минуту-другую на месте.
Понятно, что в теперешней ситуации после вопроса командира отряда: не разделяет ли кто из партизан мнения прокурора, нужно было учесть тех, кто вправду разделяет его, и тех, кто по извечному порядку вынужден сохранять вышеупомянутую иерархию. Именно на этот вопрос, с которым Нарчук обратился к партизанам, он не мог получить ответа. Сам вопрос исключал его. Во всяком случае, командир отряда в следующий же момент понял, что на такие категоричные слова его никто не отзовётся, как будто бы они и в самом деле были напрасно сказаны.
Между тем стоять вот так да разводить ненужные распри, которые неизвестно чем кончатся, тоже не стоило. Поэтому появление комиссара отряда, а вчера ещё – секретаря райкома партии, было как раз кстати. Степан Баранов вдруг отстранил рукой кого-то из партизан, вышел из толпы.
– Не хватало, чтобы мы тут митинг затеяли, – поставив винтовку прикладом на землю, сказал он насмешливо и вполголоса. – Не надо забывать, что с сегодняшнего дня все мы военнообязанные. Все мы составляем одно военное подразделение, которое называется партизанским отрядом. Короче говоря, я вас призываю, дорогие товарищи, всего только вспомнить, что говорили вам ответственные люди утром в Мошевой, а потом – в Горбовичском лесу. Так вот, в военном подразделении всегда существовали правила взаимодействия, правила подчинения. Причём, обязательного подчинения. А это надо понимать очень просто – в военном подразделении есть командиры и есть рядовые бойцы. Командиры должны командовать, а рядовые бойцы, то есть подчинённые, должны выполнять команды. Кажется, все понятно, но у нас нашлись товарищи, которые, оказывается, либо не догадываются, что такое военная дисциплина, либо, нарочно нарушают её. А ведь есть же и партийная дисциплина.
– Так…– сунулся было что-то объяснить прокурор Шашкин, который все время, пока говорил Баранов, нетерпеливо и шумно переступал с ноги на ногу.
– Погодите, товарищ Шашкин, – остановил его комиссар, – мы ведь, кажется, договаривались, что митинга не будем устраивать. И я со своей стороны прошу извинить, что затянул речь, ничего такого, чего бы вы не знали, я не сказал и не мог сказать. Я всего только хотел напомнить, что мы объединены в военное подразделение, поэтому никакие споры между подчинёнными и командирами не должны иметь места. А что ж на деле получается – весь фронт наконец затих, а мы, двадцать четыре человека, двадцать четыре партизана, раскудахтались, будто куры в хлеву, и пугаем шумом не только себя, но и всех вокруг. Хорошо ещё, что немцев поблизости нету. Не миновать бы нам беды. Одним словом, я за то, товарищ Шашкин и остальные товарищи, чтобы Митрофан Онуфриевич Нарчук командовал нами и был нам заботливым и строгим отцом-командиром, а мы – подчинялись ему и слушались, как и полагается в такой ситуации. Тем более что задача, которая поставлена перед нами, остаётся прежней, никто её отменить не может, хотя обстановка, правду сказать, пока не очень-то понятная. Другое дело, что так переть наобум, как мы прём, наверно, нельзя. Необходимо больше осторожности, больше военной ловкости. Ну да Митрофан Онуфриевич – человек опытный в военном деле. Недаром он и в армии служил, и на манёврах партизанских был. Так что командир у нас с вами настоящий.
– Ну, ясное дело, – загудели разом в темноте партизаны.
Подождав немного, комиссар спросил:
– Значит, как говорится, инцидент исчерпан?
– Да! Да!
– Тогда, Митрофан Онуфриевич, командуй, – сказал комиссар снова.
Но Нарчук не сразу отозвался. Стоял ещё несколько минут и тяжело думал. Ему не по нраву было все тут – и то, что округу скрывала от глаз темнота и не давала теперь возможности ориентироваться на местности, чтобы сознательно двигаться в нужном направлении, и то, что в отряде начались подобные разговорчики, хотя, может быть, сейчас это и неизбежно; не по душе было Нарчуку и то, что, вмешавшись в «инцидент», комиссар отряда свёл его, как казалось командиру, к заурядному благодушному распеканию правых и виноватых разом; не нравилось Митрофану Онуфриевичу и то, что надо было командовать отрядом, а он не умел этого делать. И ещё кое-что не устраивало Митрофана Нарчука, хотя реальных оснований для недовольства, может, и не было.
Однако Митрофан Онуфриевич понимал главное: теперь ему полагалось отвечать за все – и за то, что должны были сделать другие, однако не сделали, и за то, что приходилось осуществлять ему, командиру партизанского отряда.
А ведь жизнь, казалось, все время готовила Нарчука к его теперешней роли. Обязательную службу он прошёл целиком. И не в самое плохое время. Служил он в Брянске, в полку связи. Призывался из захолустной деревни, когда ему перевалило уже за двадцать. И, может быть, потому внутренний распорядок, чистота, опрятность, которые царили в армии, наложили отпечаток на его дальнейшую жизнь. Во всяком случае, вспоминал Митрофан свою красноармейскую службу с особым подъёмом, как вспоминает человек утреннюю росу на охолодавшем лугу.
Но чем больше всего вспоминалась обязательная служба в армии – так это возможностью учиться. Армия тогда становилась и массовой школой, «ускоренной ликвидацией безграмотности».
Позже теперешнему командиру партизанского отряда тоже приходилось учиться. И, надо сказать, немало. Однако систематического образования– получить все-таки не удалось, по крайней мере, такого, как у Степана Баранова. Командирское звание, то есть воинское звание лейтенанта запаса, Нарчук получил уже, работая завагитпропом райкома партии – после войны с белофиннами вызывали человека в военкомат, меняли запись в учётной карточке, которая хранилась в сейфе, и уведомляли, что теперь его военно-учётный состав – командный. В те дни по всем военкоматам страны проводился переучёт военнообязанных. И командирами запаса становились многие ответственные работники. Но Нарчука все-таки удивило, что из связистов его вдруг перевели в сапёры, насторожила и ещё одна подробность – во время переучёта, наверно, согласно календарному плану, в военном комиссариате вообще в результате простого росчерка пера многие кашевары превращались в санитаров, подрывники – в артиллеристов, связисты – в кашеваров и так далее. В стенной газете военкоматовские работники сообщали: «Настоящим стахановским методом переучёта овладели тов. Шляпкин, Панфилов и Седых. Они систематически перевыполняют нормы выработки по дефицитным специальностям и должны стать примером в работе для остальных. Так, например, тов. Шляпкин в один только день перевыполнил план за неделю по артиллеристам». Когда в райкоме Нарчук рассказал об этой заметке, долго смеялись, особенно над Шляпкиным, суетливым, но тем не менее довольно настырным мужиком из скобяной лавки, которого хорошо знали в городе. Одним смехом и обошлось. Правда, первый секретарь Маштаков все-таки недовольно заметил Баранову: «Ты, Степан Павлович, позвони туда, пусть они притормозят это стахановское начинание, а то не хватало ещё, в самом деле, чтобы кашевар в бою стоял у пушки, разбираясь в непонятных для него командах, а санитар крутил ручку, вертел взрывмашины».
А вот манёвры, проходившие в тридцать втором году, словно бы нарочно предупреждали события, в которых нынче доводилось участвовать Нарчуку.
На те манёвры он попал неожиданно. По крайней мере, так всегда считал Митрофан Онуфриевич. Да и в самом деле это было так, потому что ни в одной из спецшкол, где подготавливались будущие партизаны, учиться ему не пришлось. Зато был у него троюродный брат, настоящий партизан, который в двадцатом году сражался против польских оккупантов под Минском, на территории Игуменского повета, а на манёврах под Бронницами командовал одной из шести партизанских групп. Вот он-то и включил в свою группу Нарчука в качестве «мобилизованного» партизана. Ну, а так оно было или не так и действовали ли вообще на Бронницких манёврах мобилизованные партизаны, сказать трудно, как и обо всем остальном, что касалось манёвров: вокруг них уже тогда, в тридцать втором году, витала грозная таинственность.
Но странное дело – и там, на манёврах, и вот теперь Митрофану Нарчуку приходилось выполнять схожие задания. И тогда ему довелось принять участие в подрыве моста на реке, и сейчас первое задание его отряд получил на уничтожение именно таких объектов. Разница состояла только в одном – в тот раз, то есть во времена Бронницких манёвров, на задание были направлены всего два партизана – Нарчук и его троюродный брат, а сегодня на подобную операцию шёл целый партизанский отряд.
* * *
Между тем в эти дни не одному Митрофану Нарчуку, командиру Крутогорского партизанского отряда, не хватало умения командовать и воевать.
Но по тому, как разворачивалась война, по первым результатам её можно было предположить, что давалась эта наука нелегко. И прежде всего, наверно, потому, что в отличие от науки, той, которую мы все привыкли собственно считать мирной, а понимать как «познание истины», эта имела другой вид и другую суть и требовала человеческих жертв, человеческой крови и больших материальных потерь.
Но партизанам, которые стояли рядом с Нарчуком на тёмном поле меж затаившихся лесов и деревень, не было никакого дела до того, умел ли их командир руководить отрядом или нет. Да и не они выбирали его. Им его назначили. Вывели в Мошевой перед строем и сказали: «Вот ваш командир». Зато все они – и наверняка без исключения – знали уже, что отряд их совершенно не подготовлен к делам, которые нужно совершать.
III
Другим отрядом в Забеседье был разведывательно-диверсионный отряд Карханова, где проводником стал бывший попутчик Губаря – Шпакевич.
Правда, проводником Шпакевич оставался совсем недолго, только на первое время, пока отряд переходил через линию фронта. А потом стал обыкновенным бойцом, потому что маршрут по тылу вражеских войск по разным причинам не совпадал с прежним, тем, которым пришлось пробираться в августе месяце к линии фронта Шпакевичу и его двум товарищам. Понятно, что и задания в отряде Шпакевич выполнял обычные, такие же, как и все остальные партизаны, хотя они и прошли на стрельбищах под Москвой специальную подготовку, в которую входило изучение подрывной техники – своей и вражеской, тактики действия небольшими подразделениями, разведки и так далее; тут Шпакевичу пригодилось то, что он, будучи восовцем [4]4
ВОСО – военные сообщения, органы тыла, занимающиеся перевозками войск, военной техники и грузов.
[Закрыть] работал некоторое время на пару с Холодиловым по взрывному делу.
Линию фронта московские партизаны переходили трижды. Верней, чтобы оказаться по эту сторону её, отряду пришлось сделать три попытки. Два раза они кончались неудачей, потому что немцы заняли территорию перед позициями 284-й дивизии уже не только вдоль фронта, по и далеко вглубь. Зато третий раз ничто не помешало партизанам – видно, гитлеровцы все-таки не догадывались, кто так настойчиво несколько ночей тревожил их на Десне. Перед тем как попасть в Забеседье, отряд Карханова уже имел на своём боевом счёту не только удачные диверсии на вражеских коммуникациях, но немало засад и кровавых столкновений. Тем временем в штабе бригады особого назначения, куда входил отряд Карханова и которая не только имела намерение, но и возможность начать массовую переброску за линию фронта других отрядов, ждали также известий следующего характера: как налажена у гитлеровцев охрана тыла, какие военные части выделены вермахтом для поддержания порядка и тишины на оккупированной территории и где они размещены; как, в каких условиях разворачивается сопротивление советских патриотов «новому порядку» в тылу наступающих немецких войск и какая поддержка необходима местным партизанам, подпольщикам, поднимающимся на борьбу против захватчиков.
Партизанские тропы, которыми двигался отряд Карханова, насчитывали много километров – сперва вдоль линии фронта, когда отряд держался от неё не более чем в двух ночных переходах, затем по Брянским и Клетнянским лесам, где уже приходилось спасаться от команд преследования, что направлялись армейскими и тыловыми немецкими частями вдогонку диверсантам. Этот путь оказался непростым не только из-за осложнений, возникающих в результате боевой, диверсионной и разведывательной деятельности, но и сам по себе, по причине немалой удалённости от базы, а она все время усугублялась от вынужденного маневрирования и новых задач, которые ставились перед отрядом.
В том, что московские партизаны оказались по левую сторону Беседи, заслуги Шпакевича, надо сразу сказать, тоже не было. Все решалось довольно просто – понадобилось место для постоянной базы, чтобы можно было одновременно и осуществлять операции, и поддерживать связь с теми районами, где у отряда уже возникла своя агентурная сеть, а в населённых пунктах были созданы группы сопротивления. Выбор пал на Забеседье. Здесь таилась возможность для партизан скрыться на нужное время в лесах и отсюда ложились им самые удобные дороги в районы их прежних действий – в ту же Клетню, Людиново, Жиздру, Дядьково…
Совсем неожиданно к этому отряду возле Веремеек пристал и Родион Чубарь.
Спасая осиротелого лосёнка от старого и немощного волка, который все-таки не потерял надежды добраться до своей жертвы, уже не имеющей сил для побега, Чубарь как раз и вышел тогда на московских партизан.
Помнится, двигался он от можжевельниковой поляны, сплошь изрытой кабанами, наугад, то есть, не разбирая дороги. Да и не знал он тут никакой дороги, чтобы идти целенаправленно. Но все-таки он схватил на руки лосёнка и понёс прочь от волка, ощущая, как распирает его изнутри какая-то злость, мстительное чувство, словно они с этим старым хищником бежали до сих пор наперегонки, хотя один хотел догнать свою жертву, чтобы утолить давний и беспросветный голод, а другой – наоборот, пытался спасти беднягу.
За поляной начались болотные заросли, потом снова стало суше под ногами, но совсем худо пришлось, когда на пути встал густой ельник, через который напрямик можно было только продираться. Ломясь чуть ли не с медвежьей силой по этой чащобе, Чубарь только однажды положил лосёнка на землю, – тот, казалось, едва дышал от страха и даже не вскочил на ноги, словно бы и вправду во всем доверился человеку.
Отправляясь в лес, Чубарь обещал Гапкиному сыну Михалке привести этого маленького лося в Мамоновку, даже хлеба для приманки взял. Но потом, когда блуждал по незнакомым мостам, ещё не отыскав лосёнка, планы свои изменил, во всяком случае совсем недавно он колебался – возвращаться ли в посёлок. Не было уверенности на этот счёт у него и теперь, когда руки уже обременяла живая ноша. Да и не могла она, видно, пока появиться, эта уверенность. Нужно было выйти на дорогу, остановиться, перевести дух, оглядеться по сторонам; тогда бы решение само пришло на ум; тогда бы в голове прояснилось, куда путь держать.
На самом же деле ничего такого не потребовалось – ни решаться на что-то, ни даже думать о чем-то. Внезапно на просеке, которая словно коридор открылась за густым ельником, дорогу Чубарю пересекли вооружённые люди. Их было много, и стояли они не прячась, группой. Сразу же бросились Чубарю в глаза двое, что оказались ближе к нему, шагах, может, в десяти, – один в летней красноармейской форме, с немецким автоматом на животе и с готовыми к стрельбе, хоть и расслабленными, руками на нем; другой в темно-синей, как будто бы в милицейской шинели с совсем выцветшими, кажется, зелёными петлицами на воротнике; к тому же, шинель эта была но по росту велика человеку, и трудно было догадаться, есть ли под ней ещё какая-нибудь одежда.
– Глянь-ка, полицай, а тоже без мяса жить не хочет, – с добродушной издёвкой сказал тот, что держал руки на немецком автомате. – А ну, хендэ хох, сволочь!
От неожиданности Чубарь тряхнул головой, будто в одурении, но внутренне не очень-то испугался и не заторопился объяснять незнакомым людям, кто он и почему болтается тут – неважно, врал бы он при этом или говорил правду, – как будто бы понял, что на признания у него ещё будет время. К тому же живая тяжесть на руках мешала сразу выполнить команду, тоже как бы давала возможность не спешить. Но и тянуть время, слишком медлить в его положении не приходилось. Не испытывать же чужое терпение.
Как Чубарь ни успокаивал себя, в ушах его не переставала звучать оскорбительная команда «хендэ хох», хотя запомнил он лучше всего последнее слово – сволочь.
«Сам ты сволочь!» – подумал Чубарь и искоса, но так, чтобы не вызвать ответной злобы, поглядел на человека с немецким автоматом.
– Ну, ну, – поторопил тот Чубаря.
Остальные тоже загомонили, но голосов их Чубарь почему-то не разбирал, то ли вправду далеко стоял, то ли ещё какая причина была на это. Не знал он и о том, что вызвало восклицания – возмущение его медлительностью, которая могла сойти за несообразительность, или что-нибудь иное, например, лосёнок на руках.
Хочешь не хочешь, а надо было класть лосёнка на землю, освобождать себе руки.
Чубарь оглянулся, увидел в нескольких шагах два берёзовых пня, которые торчали по сторонам зеленой купины, собрался было шагнуть туда. Но но успел. Другой человек, тот, что был одет в темно-синюю шинель, живо, даже ловко, обошёл Чубаря сзади, вцепился клещом в его винтовку сверху и сильно потянул её с Чубаревого плеча. Чубарь не стал упираться. Он только отвёл назад плечо, пропустил винтовочный ремень; этого довольно было, чтобы винтовка тут же оказалась в чужих руках.
Разоружение произошло быстро и неожиданно, человек обладал необычайной ловкостью, какая не всякому даётся, и неожиданно не только для Чубаря, по, судя по всему, и для тех, кто стоял на просеке. Вспыхнул смех.
«Кто они? – наконец трезво подумал Чубарь. – Окруженцы или, может… партизаны?»
Но как угадаешь?… Ни лиц знакомых, ни знаков различия. Даже одежда и оружие – и те с бору по сосенке.
На память Чубарю пришла встреча его в лесу за прифронтовой деревней с вооружённой группой, которая несла раненого полкового комиссара. Тех можно было узнать, как говорится, ещё за версту, кто да откуда. А эти? По всему было ясно, что действовать силой никто не собирался, просто этим людям не хватало такого случая, как теперешний, чтобы пошутить да посмеяться. Но и надеяться на их понимание очень-то не приходилось – теперь всякому закон был не писан на скорую расправу. Наконец смех стал помаленьку стихать. И опять к Чубарю подскочил все тот же низкорослый в темно-синей шине ли, который на некоторое время затерялся было с Чубаре вой винтовкой в толпе. Казалось, на него тут не было никакой управы и действовал он самостийно, в полной уверенности, что непременно получит поддержку у своих спутников. Не долго думая, человек этот перехватил винтовку прикладом вперёд и толкнул его в спину. – Пшел!
И, отойдя немного в сторону, снова вскинул винтовку на плечо, дулом кверху.
Боли Чубарь и тогда, и теперь от толчков не почувствовал, однако голову поторопился отклонить. При этом успел заметить, что другого оружия, кроме его винтовки, у человека в темно-синей шинели не было. Наверно, потому и поторопился тот завладеть ею.
«Вот же гнида!» – затаил злую мысль Чубарь и с этой мыслью, как слепой, шагнул негнущимися ногами раз и другой по кочковатой просеке, стараясь сообразить, куда идти дальше. К счастью, путаться в раздумьях долго не пришлось, ибо уже в следующий момент его перегнал кто-то и зачастил впереди.
Так они и шли по просеке – сперва партизан или красноармеец (Чубарь все ещё не знал – кто), потом Чубарь с лосёнком на руках, а потом все остальные, в том числе и тот, в темно-синей шинели.
Никто сзади но шумел и не торопился перегнать его, никто не толкал больше в спину. Но Чубарю все равно было тревожно: ведь не мог он не только защититься, но и предвидеть, что могло вообще угрожать ему сзади.
Лосёнка он по-прежнему не решался выпустить, потому что знал – люди, которые перехватили его тут, на просеке, и сперва обезоружили, а потом повели куда-то с собой, пока не догадываются, что за живность в руках у «полицая». Ему почему-то казалось, что как только он скажет им – мол, это не крестьянская животина, а дикая, так сразу же что-то случится. К тому же, выпусти он сейчас лосёнка – тот не устоял бы на земле, – сделался бы совсем беспомощным.
А голоса за спиной Чубаря постепенно совсем утихли, и люди шагали вслед за ним уже так, будто не хотели зря растрачивать себя на злобу.
Странно, но и теперь, когда Чубарь почувствовал это, он не решился вступить со своими конвойными в переговоры. Хотя, с другой стороны, чего уж тут странного, ведь по всему было видно, что вели его в условное место, значит, у них где-то есть лагерь, может, даже неподалёку, ну если не лагерь в обычном значении этого слова, то временная стоянка. Видно, там и решится окончательно его судьба. Таким образом, и вправду вроде бы выходило: торопиться с объяснениями, что никакой он не полицай, а совсем наоборот, что они напрасно сочли его за немецкого прихвостня, не то чтобы не стоило, но смысла не имело. И мало ли что снова могло завариться в связи с такой попыткой.
К своему удивлению, Чубарь все не обнаруживал в душе даже и малого страха. Не только такого, который заставляет человека разум терять, а такого, который прошибает холодным потом. Оказывается, нe зря понюхал он тогда, в августе, войны… Последние недели Чубарь прожил в Мамоновке у Гапки Азаровой обособленно, словно бы отгороженным от мира сего. И вот теперь эти два обстоятельства не исключали друг друга, а, наоборот, дополняли, делая Чубаря почти равнодушным к опасности и упрямым в повадке.
Просека тем временем все не кончалась, хотя Чубарь и не был уверен, что по ней доведётся идти до конца. Как и полагается осенью, в лесу пахло грибами – опятами, они или толпились в невысокой траве жёлто-белыми стайками, или льнули к берёзовым пням, а кое-где даже взбегали, будто шустрые озорники, на стволы деревьев, что стояли по обе стороны просеки. Когда на опята кто-то наступал, они трещали под ногой с какой-то нежной, но и ядрёной хрупкостью.
Сопровождающие, однако, неплохо знали дорогу, по крайней мере тот, что шёл впереди, ориентировался на просеке довольно уверенно, не иначе он бродил вокруг Веремеек не первый день, – это Чубарь отметил про себя сразу, потому что через несколько минут провожатый без всякой посторонней подсказки свернул с просеки направо, где среди елей пряталась наезженная лесная дорога с глубокими, грязными колеями. Чубарь зашагал за ним.
На лесной дороге все вытянулись в цепочку, но шли по-прежнему тихо, даже с трудом: видно, перед тем, как оказаться тут, они проделали немалый путь. Кое-кто из них даже задрёмывал на ходу, и все равно терпеливо, по солдатской, небось, привычке, топал по конской выбоине между колеями. Наконец Чубарь узнал дорогу, по которой они шли. Как раз по ней возвращался он когда-то в Мамоновку, заночевав в хатке-лупильне. Но в тот раз Чубарь бежал по ней почти в темноте, ещё до рассвета. И все-таки как пи торопился он тогда обойти лесом в предрассветной мгле Веремейки, а большой вывороченный пень успел заметить: с внутренней стороны, где с корневищ не осыпалась при падении чёрная земля, напоминал он чем-то кленовый лист. По пню теперь он и признал дорогу. И в этот раз выворотень сразу бросился в глаза – для него он стал уже заметной вехой. От него можно было уже прикинуть расстояние в одну и в другую сторону. Теперь Чубарь мог с полной уверенностью сказать: скоро за краем леса, который постепенно дичал и полнился завалью, неприметно переходя в болото, поросшее ольховником, откроется знакомый пригорок с хаткой-лупильней.
Используя то обстоятельство, что спутники его как бы забыли обо всем, в том числе и о пойманном «полицае», Чубарь повернул голову назад, потом украдкой огляделся по сторонам. Казалось, лучшего места и лучшего случая, чтобы убежать, нельзя и выбрать. В довершение к тому, что конвойные потеряли бдительность, над самой дорогой, почти закрывая нижними ветвями колеи, нависали густые заросли орешника, а дальше стеной высились деревья с толстыми комлями, за которыми, спасаясь короткими перебежками от выстрелов, можно было легко спрятаться.
Чубарь шевельнул затёкшими руками. Лосёнок почувствовал его беспокойство, вздрогнул, насторожённо вскинул голову. Но было поздно. Дорога уже выходила на увал, впереди обозначился большой просвет.
Слева на увале сразу бросались в глаза три военные палатки. За ними – ещё какое-то приспособление для жилья, вроде обычного лесного шалаша, сложенного из еловых лап. Там, возле этого шалаша, еле приметно дымился костёр и расположились несколько человек в такой же полувоенной одежде, как и у Чубаревых сопровождающих.
«Ну вот, – невесело сказал себе Чубарь, – тут уж не отмолчишься».
Сомнений не было – на пригорке разместилась какая-то военная часть.
Цепочка спутников Чубаря сразу же рассыпалась. И Чубарь даже не успел заметить, как пришедшие смешались с теми, кто стоял возле костра. И вскоре уже нельзя было разобрать, кто пришёл только что, а кто был здесь прежде. И того, что происходило возле костра, Чубарь тоже не видел. Зато не прошло и пяти минут, как повторилось недавнее, то, что было на просеке: Чубаря обступили полукругом и опять вспыхнул хохот. Как же, полицая поймали да ещё с краденым телёнком!
К Чубарю снова подскочил человек в темно-синей шинели, принялся скалиться да угрожать:
– Ага, полицейская морда! Вот сейчас тебе покажут, как телят воровать! – При этом в глазах его было что-то дикое и счастливое.
Полный неприязни, которая не оставляла его с того момента, как он получил от этого человека в спину прикладом, Чубарь сказал с пренебрежением:
– Это не то, что ты думаешь, это – лосёнок. Казалось, то обстоятельство, что на руках у «полицая» вместо одной животины оказалась другая, к тому же дикая, на мгновение сбило с толку всех. Хохотать да хвататься за бока перестали разом, однако уже в следующий момент из толпы послышался голос – одновременно и наивно-рассудительный, и подначивающий:
– Ну и что, ежели лосёнок?
Этого довольно было, чтобы недотёпа в темно-синей шинели снова заскакал перед Чубарем, словно приплясывая, заныл:
– Ага, ну и что?
Теперь, когда он все время крутился перед глазами у Чубаря, можно было разглядеть этого человека, верней человечка: шинель не виновата была в том, что висела на нем, она была пошита на обычный рост и на обычного мужчину. А этот попался совсем тщедушный. Но в конце концов, мало ли кто каким уродился? Один, как за Кричевом говорят, с коломенскую версту, другой – коротыш. Поразил Чубаря не рост. Бросилась в глаза ему нехорошая, восковая безжизненность не только морщинистого лица, а и всей крупной головы, похожей на голову веремейковского Микиты Драницы. Казалось, на этом человеке уже отмирала кожа.
– А то, что не отдам! – сказал упрямо Чубарь.
– Гляди ты, полицай, а туда же…– бросил кто-то из толпы. – Шлёпнуть его!
Это «шлёпнуть» горячо толкнуло Чубаря в грудь.
– Откуда вы взяли, что я полицай? – наконец закричал он чуть ли не во весь голос.
– А кто ж ты? – вроде не удивился, но тоже крикнул, как бы издалека, уже знакомый голос, который только что угрожал «шлёпнуть».
– Председатель здешнего колхоза.
– Ну, это мы ещё поглядим, какой ты председатель, – рассмеялся человек в темно-синей шинели. – Вот потрясут тебя сейчас наши хлопцы да прощупают как следует, сразу признаешься. И не один раз, а трижды признаешься. И не только полицаем назовёшься, а и…
– Не в чем мне признаваться. Ведите к начальству, ведите куда хотите!…
– Вишь, чего захотел!
– Ага, веди его сразу до начальства!…
– До бога высоко, а до начальства далеко.
Теперь со всех сторон сыпалось так много словечек, что Чубарь перестал различать на слух, кому они принадлежат. Казалось, каждый желал выказать своё отношение к происходящему, будто препятствуя, чтобы человек, которого привели сюда под охраной, оказался председателем колхоза.
«Странно, —подумал Чубарь, – что же, кроме полицаев им никого не доводилось тут встречать».
– И все-таки придётся вам показать меня начальству, раз сами не верите, – сказал он.
– Ну, это никогда не поздно сделать, – послышался вдруг на удивление спокойный ответ. – А телёнка своего и правда отдайте. Как раз к ужину поспеет.
Чубарь повернул голову. В грязной белой накидке стоял шагах в двух справа от него повар с ножом в голой, волосатой руке. Был он худым и усмешливым.
– Я уже объяснил, – поморщился Чубарь, – что это – лосёнок.
– Гм, – удивлённо пожал плечами повар, – а похоже па коровье дитя. – Подошёл, потрогал свободной рукой шкурку лосёнка, взял за ухо.
Животное насторожилось, попыталось вырваться. Но напрасно – Чубарь по-прежнему крепко держал свою ношу, хотя уже почти не чувствовал рук.
– Правда… лосёнок, – снова удивился повар. – Где вы его взяли? – спросил он у Чубаря.
– У волка отбил. Нёс, а ваши вот встретили.
– И куда же вы собирались девать его?
– Ну, надо было как-нибудь спасать.
– Откуда же он взялся тут? И почему один? Без отца-матери.
– Так получилось, – не стал объяснять Чубарь.
– Вот холера, может, он и взаправду не полицай, а председатель тутошний, – хихикнул кто-то, зайдя за спину Чубаря.
Тогда повар повернулся ко всем и спросил:
– А кто знает, что он полицай? Сам сказал?
– Да нет…
– Откуда же тогда такая уверенность? Толпа вдруг заколебалась.
– Дак…
Но ещё не сдавались.
– Ну, а тебе-то что? – послышался голос из самой середины. – Без тебя разберутся, что к чему. На то начальство есть. Скажи спасибо, что на мясо вот наткнулись, а то бы снова постничали.
– Не очень-то вы…
Не иначе, повар хотел возразить, но не успел. Расталкивая людей, вперёд вышел… Шпакевич.
Чубарь недоверчиво вскинул голову, почувствовав вдруг, как ослабли ноги.
– Разойдитесь, ребята, – тихо сказал Шпакевич. – Это мой товарищ, Родион Чубарь.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?