Текст книги "Ни слова больше!"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ni-slova-bolshe-254357.jpg)
Автор книги: Карен Макманус
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 5. Бринн
– Соскучился, наверное, по веселой утренней кутерьме в доме? – Я переступаю через вытянутые ноги дяди Ника на пути к кофейнику.
Вторник после Нового года, мы в нашей тесной кухне.
Дядя зевает и почесывает рыжеватую щетину на подбородке. Побриться не успел – Элли оккупировала ванную. Мы вернулись в Стерджис три недели назад, но сегодня первый учебный день, поэтому все члены семьи встали по будильнику и одновременно начали собираться.
– Не соскучился. Вы что, за ночь размножились? Готов поклясться, вчера вас было две, а сегодня утром в мою ванную рвались как минимум четыре девочки.
– Нашу ванную, – напоминаю я, выливая в чашку остатки кофе. Поворачиваюсь к холодильнику и упираюсь в выставленную вперед руку.
– Ты, надеюсь, не замышляешь улизнуть, не сделав новый кофе? – Дядя пытается говорить строго, но выходит смешно. Он поправляет съехавшие на нос очки а-ля Бадди Холли и добавляет: – В доме существуют правила.
Я увертываюсь, открываю холодильник и достаю сливки.
– Твои правила не для меня, милый дядюшка.
– Тогда и мой кофе не для тебя, дражайшая племянница. Давай сюда.
– Поздно. – Опрокидываю хорошую порцию сливок в чашку. – Он отравлен лактозой.
– За что мне такое наказание! – говорит дядя и страдальчески вздыхает.
Показываю ему язык и бегу наверх одеваться.
Дядя Ник старше меня всего на семь лет, я всю жизнь относилась к нему скорее как к брату. Мой дед и его вторая жена – мама дяди – уехали жить в Коста-Рику, когда Ник учился в колледже, поэтому он переехал к нам. Годом позже мы отбыли в Чикаго, и родители предложили Нику остаться, а заодно и присматривать за домом: вдруг он нам опять понадобится.
По большей части все остались довольны, если не считать того, что папа часами висел на телефоне, попеременно накачивая сводного брата указаниями относительно колледжа и ухода за домом. Ник по-прежнему не определился со специальностью. Он перепробовал программирование, кинематографию, общественно-политические науки, а в конце концов получил бухгалтерский диплом, который ему не пригодился, так как быстро выяснилось, что бухгалтерию он ненавидит. Сейчас дядя в педагогической магистратуре – что, по-моему, у него здорово получается. Во время учебы в колледже он даже подрабатывал в Сент-Амброузе ассистентом – и все равно папа никак с него не слезет.
«Когда же ты наконец начнешь зарабатывать?» – спросил он дядю Ника на прошлой неделе. Я обожаю отца, но порой в нем просыпается упертость закоренелого ученого. Не понимает, что слышать, как он отчитывает человека, который, видите ли, к двадцати четырем годам не распланировал всю свою жизнь, мягко говоря, неприятно.
Дядя Ник изо всех сил пытается с нами ужиться, однако, боюсь, долго не протянет. Уход дяди станет еще одним ударом по этому дому. Я и забыла, какой тут холод и сквозняки зимой, какие маленькие шкафы, а электропроводка вообще не рассчитана на потребности двадцать первого века. Всякий раз при виде количества гаджетов, заряжающихся от одной хилой розетки, я боюсь, что в доме вылетят все пробки.
Сегодня, похоже, пронесло: на моем ноутбуке до сих пор открыт веб-сайт Сент-Амброуза. Я залогинилась накануне, чтобы посмотреть расписание уроков, и меня затянуло в кроличью нору фотографий 2017 и 2018 годов, когда у нас преподавал мистер Ларкин. После его смерти полиция опросила всех учителей и сотрудников школы. Оно и понятно: в последний раз живым мистера Ларкина видели в классе, а труп нашли в лесу за Сент-Амброузом. Даже дяде Нику, скромному стажеру-ассистенту, пришлось давать показания, хотя никого из коллег мистера Ларкина по-настоящему не подозревали. Во всяком случае, не больше, чем Шейна, Шарлотту или Триппа.
– «Вместе сильнее», – бормочу я, рассматривая фотографию директора Грисуэлла под лозунгом школы. – Не факт.
– Что не факт?
За спиной вырисовывается Элли с полотенцем на голове. Вопрос был явно риторическим, потому что за ним тут же следует другой:
– У тебя есть белая футболка? Школьные рубашки жутко просвечивают, а у меня из чистых остался только черный лифчик. Эта школа еще не заслужила право его лицезреть.
Встаю и шарю у себя на полке.
– Ты, смотрю, тоже соскучилась по родной школе.
Достаю футболку и сую в руки сестре.
– Тебе-то в Сент-Амброузе всего пять месяцев осталось досидеть. А у меня впереди годы!
– Может, папу обратно переведут?
Сестра вздыхает:
– Мечтать не вредно.
Из моей неубранной постели раздается жужжание. На ощупь нахожу телефон и читаю сообщение от Мэйсона: «Готова? Жду не дождусь».
Улыбаюсь с облегчением и посылаю в ответ сердечко. В школе не осталось почти никого из моих бывших друзей, кроме Мэйсона Рафферти и Нади Эймин. Мы уже пили вместе кофе в прошлые выходные, с ними по-прежнему легко и весело. Этого вполне хватит, чтобы пережить грядущий семестр.
Элли права: подумаешь, каких-то пять месяцев. Только если все время общаться с собственной младшей сестрой, пять месяцев могут показаться вечностью. И это на фоне лавины ностальгических постов моих чикагских друзей: «Ну вот, последние зимние каникулы! Скоро наш последний сезон по софтболу! Кто не прочь рвануть на Великие озера на День Мартина Лютера Кинга? Записывайтесь на поездку перед выпускным!» Иззи, Джексон, Оливия, Санджей и Квентин продолжают жить как ни в чем не бывало, будто меня не вырвали с корнем из нашей неразлучной шестерки.
Я не обижаюсь. Они не виноваты, что мне пришлось уехать, и я не жду, что теперь все объявят траур и перестанут веселиться. Хотя от них не убыло бы, черкни мне кто-нибудь: «Скучаю». Особенно Квентин, который пригласил меня на свидание, а как только узнал о моем возвращении в Стерджис, сразу пошел на попятный.
«Кому нужна романтика на расстоянии, правда?» – сказал он.
Справедливое замечание, только уверенности в себе не прибавляет.
Переодеваюсь в форму Сент-Амброуза, и мой золотой браслетик цепляется за клетчатую шерстяную юбку. Этот браслет в старших классах носила мама, на нем такие необычные висюльки: колибри, черепушка, клевер, звездочка и снеговик.
– Форма, как всегда, из самой дешевой ткани, – ворчу я, приглаживая вылезшую из юбки нитку.
– И, как всегда, самая уродская. – Элли разматывает полотенце и тянется за моим феном. – Тебе повезло, что собеседование в «Мотиве» не назначили сразу после школы. В таком виде с тобой никто бы и разговаривать не стал.
– Не сомневаюсь.
Снимаю с вешалки пиджак. Элли включает фен и, перекрикивая шум, спрашивает:
– Так ты посвятишь одноклассников в то, что шпионишь за ними ради стажировки?
Окидываю себя в зеркале критическим взглядом. Мы с Элли похожи, как двойняшки: ростом не вышли, зато худые, с веснушками и непослушными рыже-каштановыми волосами, которые вечно надо распрямлять. Разные у нас только глаза: у нее карие, как у мамы, а у меня зеленые. А еще с размазанной тушью, так что я наклоняюсь вперед и поправляю макияж.
– Я ни за кем не собираюсь шпионить, – уточняю я. – Только наблюдать.
То же самое я сказала родителям, которые страшно радовались известию о стажировке в «Мотиве», пока я не сообщила, что Карли заинтересовалась убийством мистера Ларкина.
«Мы не хотим лишать тебя возможностей, Бринн, – сказала мама. – Особенно учитывая всякие… обстоятельства. – Дикпики остаются больной темой за семейным столом. – Но твои действия могут оказаться чреваты. Если по делу мистера Ларкина снимут документальный сериал, это сильно подпортит жизнь тем, кто имеет отношение к Сент-Амброузу. В том числе тебе».
«Моя уже и так подпорчена», – напомнила я маме.
Им легко говорить. Папа всю жизнь проработал в одной и той же биотехнологической фирме и продолжает общаться все с теми же коллегами. Мама, как иллюстратор, всегда работала из дома. Здесь большинство нашей родни и все их старые друзья. Никого из них не выгоняли из газеты, не заносили в списки не прошедших в колледж и не песочили на BuzzFeed.
«Тем более что Карли ничего не обещала. Она просто согласилась подумать», – успокоила я.
В конце концов родители дали мне свое благословение и разрешили стажироваться в «Мотиве» при условии, что я не буду, как выразился папа, «делиться неэтичной информацией». Ясно, что он имел в виду «об учениках», а не «с учениками» Сент-Амброуза. Я и не думала ничем делиться с чужими, по сути, людьми, которых через пять месяцев больше не увижу.
– Значит, не посвятишь? – уточняет Элли, выключая фен. Она берет у меня с тумбочки резинку и затягивает еще влажные волосы в небрежный пучок. Распрямлять их сегодня некогда. – Будешь держать всех в неведении?
– Однозначно, – подтверждаю я.
– Конспирация, – хихикает сестра. – Одобряю.
Глава 6. Бринн
Школа ничуть не изменилась. Красное кирпичное здание с белыми колоннами. Вокруг тщательно ухоженный газон и железная ограда, отделяющая территорию школы от сбегающих по склону домишек, которыми усеяна округа. Я паркую свой «Фольксваген» на единственном свободном месте за главным корпусом. В гипотетическом рейтинге машин на стоянке он находится точно посередине между новехоньким «БМВ» и насмерть проржавевшим старьем, у которого и марки-то не разглядеть.
У лестницы перед черным входом курит группа ребят.
– Найди себе крутого бойфренда на пять месяцев, – нашептывает Элли, когда мы подходим ближе. – И развесь его в соцсетях – пусть Квентин подавится.
– Отличная мысль. Нырну с головой в котел знакомств Сент-Амброуза, – отзываюсь я сухо. – Только и ты подыщи себе новую подружку.
– Я сама отшила предыдущую! – зло шипит Элли. – Меня не бросали, и мне не перед кем выпендриваться.
Когда мы проходим мимо, один из парней – здоровенный бугай с коротко стриженными волосами и щетиной на подбородке – поднимает голову. Пристально на нас смотрит, потом толкает локтем приятеля.
– Глянь-ка, новые девчонки, – говорит он, затем обращается ко мне: – Привет, красотка. Ты элита или плебс?
Я замираю на первой ступеньке:
– Не поняла?
– Ты элита или плебс? – повторяет он, откровенно сканируя меня взглядом. Слава богу, на мне пальто.
– Все еще не понимаю, – говорю я и решительно поднимаюсь по ступенькам.
– Элита, – заключает один из парней, и все дружно заливаются смехом.
– Что за фигня, – цежу сквозь зубы и открываю перед Элли дверь.
– По-моему, он ничего, – ехидничает сестра и проскальзывает внутрь. – Я бы присмотрелась.
В коридорах школы столпотворение. Мы с Элли отмечаемся в секретариате, получаем номера шкафчиков, расписание уроков и схему расположения классов, хотя знаем здесь каждый угол.
– Желаю приятного знакомства со школой, – говорит неизвестная мне администраторша. Наши документы она явно не читала.
– Ну что, разделяемся и ищем шкафчики или тащим пальто с собой на собрание? – спрашиваю я, когда мы вливаемся в поток учеников в коридоре. Все в темно-синих блейзерах с золотыми пуговицами и гербом Сент-Амброуза на левом нагрудном кармане: «Вместе сильнее».
– Пальто с собой, – отвечает сестра и вцепляется мне в руку, проявляя нехарактерную для нее уязвимость.
То и дело мелькают знакомые лица, словно искаженные в каком-то кривом зеркале: все здорово изменились, и пока я силюсь вспомнить их имена, они исчезают. От мельтешения тел кружится голова, я заворачиваю за угол и врезаюсь в мгновенно и безошибочно узнаваемую личность.
– Ай! – Шарлотта Холбрук останавливается как вкопанная. – Значит, все-таки ты.
– В смысле? – не понимаю я.
Шарлотта, как всегда, неотразима. Голубые глаза, фарфоровая кожа, идеальные скулы. Вместо положенной в Сент-Амброузе белой оксфордской рубашки на ней блузка с легким кружевом на воротнике – изящное дополнение к жемчужного цвета повязке на блестящих каштановых волосах. В Шарлотте Холбрук все рассчитано на контраст с блеклостью, заурядностью и невзыскательностью простых смертных.
– Бринн Галлахер, – объявляет она, будто я нуждаюсь в представлении. – Я видела твое имя в списке класса, но не знала, ты это или просто тезка. – Пока я повторяю в голове ее слова, она с улыбкой добавляет: – С возвращением! – и проходит мимо.
Странно, что Шарлотта движется не в том направлении. Оборачиваюсь и вижу, как она бросается на шею темноволосому парню. Если это Шейн Дельгадо, ей наконец удалось захомутать его.
– Не представляю, как можно жить с таким лицом… – шепчет Элли. Сине-клетчатая волна вносит нас в зал.
– Бринн!
У самой сцены, во втором ряду, стоит Мэйсон Рафферти и машет нам рукой. Он по-прежнему на голову выше большинства наших одноклассников – непомерно высокий, как он сам говорит, – у него отросшие темные кудри и щербатая улыбка. Он приставляет ладонь ко рту и перекрикивает гул зала:
– Мы тебе место заняли.
Расталкиваю толпу, радуясь ощущению причастности, и протискиваюсь к нему и сидящей рядом Наде.
– А для Элли место найдется? – спрашиваю.
– Конечно, – отвечает Мэйсон и берет разложенное на свободных стульях пальто. – Привет, Элеонора. Рад тебя видеть. Ты все еще терзаешь флейту?
– Привет, Мэйсон. Не уверена, кто кого терзает, но все еще играю.
Оба радостно улыбаются. Они всегда хорошо ладили – рыбак рыбака, как говорит Элли. Когда мы переехали в Чикаго, ей было десять лет и о своих предпочтениях она не ведала. Однако с Мэйсоном всегда чувствовала себя более комфортно, чем с другими.
Сестра переходит к обмену новостями, а я подсаживаюсь к Наде.
– Как тебе на старом месте? – спрашивает та с легким британским акцентом.
Надя родилась в Англии. В десять лет переехала в Америку, после того как ее родители погибли в автомобильной катастрофе, и живет у тети с дядей. У них шикарно отреставрированный колониальный дом в Стаффорде, но не знаю, чувствует ли себя Надя там как дома.
– По-твоему, школа изменилась? – продолжает она.
– Не особо, – говорю. – Только что такое «плебс»?
– Хлебс? – озадаченно переспрашивает Надя.
Рядом усаживается Мэйсон, кладет себе на колени пальто и вытягивает длинные ноги под впередистоящий стул.
– Нет, плебс, – поправляю я, невольно хмурясь при воспоминании. – Какие-то парни у входа спросили нас с Элли, мы элита или плебс.
– А-а, – тянет Надя и закатывает глаза. – Смотрю, ты уже познакомилась с нашим растущим «классовым» расколом.
Элли выглядывает из-за Мэйсона.
– И что, теперь все друг друга так называют? – поражается она.
– Нет, конечно. – Надя отводит прядь ровно подстриженных волос. – Просто Сент-Амброуз стал более… поляризованным. Требования для получения субсидий смягчили, так что теперь в старших классах больше ребят из округи, не особо настроенных учиться. Вот они и противопоставляют себя платникам.
– Элите то есть. – Я перевожу недоумевающий взгляд с Нади на Мэйсона и обратно. – И к какому же разряду относитесь вы?
Надя из довольно обеспеченной, но далеко не богатой семьи, а Мэйсон живет на соседней улице в Стерджисе и всю жизнь учился здесь на субсидию.
– Мы как Швейцария, – заявляет подруга, – сохраняем нейтралитет и считаем раскол полной дурью. Только смотри не проболтайся об этом Колину Джеффрису. – Следую за ее взглядом и вижу в конце зала того самого парня, который приставал к нам у лестницы. – А то он не сможет изображать из себя мученика, незаслуженно притесняемого власть имущими.
– А кто у нас власть имущие?
Надя кивает в сторону дверей:
– Вон троица с вершины мира.
Представшая моим глазам картина не удивляет. Я знала, что увижу Шарлотту. Она ступает как королева под руку с красивым парнем, не оставляющим сомнений в том, что он – Шейн Дельгадо. Слева от нее высокий широкоплечий блондин, которого я непременно приняла бы за очередного избалованного судьбой принца, если бы не просиживала часами в его доме, обставленном в стиле семидесятых.
– С каких это пор Трипп Тэлбот заделался элитой?
Прикусываю губу, сообразив, что, узнав его сразу, выдала себя с головой.
Мэйсон понимающе усмехается:
– Трипп причислен к элите за компанию. Правила бессмысленные, но такова логика парий.
– Как я рада, что вернулась, – бурчу и плюхаюсь обратно на стул.
В это время на сцену поднимается директор школы мистер Грисуэлл. Рядом с подиумом – покрытый тканью мольберт. Директор берет стоящий перед ним стакан с водой и не спеша пьет.
– Его-то хоть не переименовали? – спрашивает Элли.
– Гризли? Ну нет! – отзывается Мэйсон.
Мистер Грисуэлл окончательно поседел, а в остальном ни капельки не изменился: безупречный костюм, под пиджаком шерстяная жилетка, здоровый загар в любое время года. Директор невысок, но импозантен.
– Приветствую, Сент-Амброуз! – произносит Гризли, наклонившись к микрофону. Аудитория притихает. – Надеюсь, вы отлично отдохнули и запаслись энергией на новый семестр. Для нас большая радость видеть всех снова вместе, потому что мы, как известно, вместе сильнее.
Я отключаюсь и начинаю глазеть по сторонам. Узнаю знакомые детали, подмечаю перемены. Высокий потолок украшают новые полосатые вымпелы баскетбольной команды, скучный серый занавес на сцене заменен на сочный синий бархат, и даже стулья, похоже, обиты заново. Вспоминаю полузабытые лица. Вот Кати Кристо, с которой мы дружили, пока она не начала обзывать меня Трилипалой. Естественно, после выходки Триппа на физкультуре. А вот Мартина Зилински – она отличница и наверняка в конце года выступит с прощальной речью. Ну и Паван Дешпанде – мой первый поцелуй в седьмом классе за лабораторным корпусом.
– И последнее. – Я заставляю себя сосредоточиться на словах Гризли. Его голос утопает в нарастающем гуле быстро теряющего интерес зала. – В этом семестре мы отмечаем печальную годовщину в истории школы. Почти четыре года назад погиб учитель восьмого класса Уильям Ларкин. В память о его самоотверженной работе и богатом академическом наследии мы планируем создать мемориальный сад. Наша завуч мисс Келсо возглавляет комитет, который ближе к весне займется реализацией плана, и призывает принять участие в проекте всех, у кого есть время.
Выпрямляюсь на стуле. Комитет по созданию мемориального сада? То что надо! Идеальная возможность собирать информацию о мистере Ларкине, не вызывая подозрений.
Элли опять высовывается из-за Мэйсона и шепчет:
– У тебя же есть время, правда?
– Заткнись, – цежу сквозь зубы.
Мэйсон косится на меня с любопытством, а Гризли на сцене показывает на мольберт.
– Следуя давней школьной традиции, мы заказали портрет мистера Ларкина для галереи почетных преподавателей в административном корпусе. – Директор подходит к мольберту. – Сегодня я с огромным удовольствием представляю вам этот портрет.
Он театральным жестом откидывает ткань с мольберта и застывает под испуганный вздох зала.
– Что за?.. – Надя подается вперед, щурится. – Что там сказано?
Я всегда отличалась хорошим зрением.
– «Подонок», – читаю ярко-красные буквы поперек лица и вечного лимонного галстука мистера Ларкина.
– Кошмар! – ахает Надя. – У кого только рука поднялась?
Гризли пытается успокоить публику громкими заверениями, что ответственного за этот бесчестный поступок найдут и накажут. Мэйсон сидит бледный – похоже, ему физически плохо, и я вспоминаю, как он боготворил мистера Ларкина.
Элли поправляет выбившийся из пучка локон и не спускает глаз со сцены, где взволнованно кричащий Гризли водворяет ткань на место.
– Добро пожаловать в Сент-Амброуз, – мрачно произносит сестра. – Контингент – проблемный.
Глава 7. Трипп
Среда, шесть утра. Я еле глаза продрал, голова трещит, душа просит одного: снова уснуть. Усилием воли заставляю себя откинуть одеяло и выползти из кровати. Больше бега я ненавижу только состояние, когда не бегаю.
Быстро одеваюсь, выдираю телефон из зарядки и шарю по комоду в поисках наушников. Безуспешно. Их нет ни на письменном столе, ни под ним. Хватаю кроссовки и бегу в гостиную по ворсистому зеленому ковру. У нас двухэтажный дом, который отец унаследовал от своих родителей и который после семидесятых не ремонтировался. Перед тем как уйти, мать сорвала аляповатые обои в цветочек и выкрасила стены в темные тона. До сих пор помню, как она стоит посередине столовой: в руке щетка, взгляд скользит по не оправдавшим надежд стенам.
«И так не лучше», – заключает она.
Я уже тогда понимал, что речь не о стенах.
До ковролина дело, слава богу, не дошло. Он страшный, но теплоизолирующий, что особенно важно, когда термостат дальше восемнадцати градусов не поворачивается.
На подходе к кухне замедляю шаг и зеваю так, что трещит челюсть. В нос ударяет запах горелого кофе, которого быть не должно, ведь я единственный, кто…
– Уже встал? – доносится из кухни.
От неожиданности я роняю телефон. Он ударяет по пальцу ноги, и я наклоняюсь, корчась от боли.
– Черт, пап, напугал! Что ты тут делаешь?
На отце футболка с надписью «Peacked in High School»[1]1
Слово «peacked» можно перевести с англ. как «достигший пика», так и «изможденный». – (Примеч. ред.)
[Закрыть], подаренная в шутку одним из его дружков. Наверное, тот факт, что он ее до сих пор носит, достоин уважения. В моем возрасте папа был местной звездой футбола – играл достаточно хорошо, чтобы стать гордостью школы, но не настолько, чтобы его потом взяли в футбольный клуб.
Папа ерошит густые волосы с сединой, отпивает кофе.
– Я тут живу, забыл?
Замечаю провод от наушников под связкой ключей на столе. Она у отца огромная – из-за кучи разных висюлек, которые он зовет амулетами. В детстве я любил их успокаивающий перезвон. Плюс тогда еще верил в удачу, не то что сейчас. Вытаскиваю наушники, стараясь не смотреть на амулеты.
– Ты чего так рано встал? – спрашиваю, ковыляя в кухню.
Папа работает ночным сторожем в городской больнице и возвращается домой под утро, за час до моего будильника. Днем он спит, поэтому видимся мы только вечерами.
– У меня скоро смена в «Сделай сам», – отвечает он зевая. – Смысла нет ложиться.
– Сразу после ночной в больнице? С какого перепуга?
Обычно отец работает в магазине хозтоваров по выходным специально, чтобы избежать подобных марафонов.
– Машине нужна новая коробка передач, – вздыхает он.
Так и живем. Отец вкалывает, хотя ни одна работа не приносит ни дохода, ни стабильности. Его увольнениям я уже счет потерял. Правда, надо отдать ему должное: он не опускает рук и в последний момент всегда где-нибудь что-нибудь да находит. С другой стороны, порядком надоело каждый месяц выбирать, какие из счетов оплатить.
Впрочем, мы на эту тему не разговариваем. Мы вообще о многом не говорим.
– Я побежал, – бросаю, на ходу вставляя в уши наушники. – Пока.
Ответ отца тонет в первых аккордах Rage Against the Machine, я натягиваю на голову капюшон и толкаю дверь.
Ноги сами несут меня по знакомому маршруту – вниз по нашей улице, полмили до городской школы Стерджиса, где учился отец, – и выводят налево, на Мэйн-стрит. Это лучшая часть города. Здесь полно старых викторианских домов, которые, даже обшарпанные, смотрятся классно. После поворота я неизменно увеличиваю темп, пока в конце улицы не достигаю предела, на котором могу продолжать бег, не испытывая сильного дискомфорта. Мышцы наливаются, они приятно напряжены, эндорфины текут по венам и наполняют тело пьянящим ощущением счастья.
Ради этого я бегаю. Ничто не дает мне того же ощущения.
В этот час на Мэйн-стрит все закрыто, даже «Луч света». Вокруг тихо и безлюдно. Я подбегаю к переходу и боковым зрением замечаю приближающуюся слева машину. Не сбавляю скорости, зная, что водитель обязан уступить дорогу. Однако тот давит на газ и проносится по зебре прямо у меня перед носом.
– Козел, – цежу я сквозь зубы, отпрыгивая на тротуар.
Внезапно меня как током пробивает. Я мельком успеваю засечь водителя и не верю своим глазам. Нет, показалось. На незнакомом мне седане неопределенного серого цвета номер Нью-Джерси.
Быть не может.
Я бегу дальше и заворачиваю на Проспект-Хилл. Преодолеваю подъем; сердце учащенно бьется, легкие начинает жечь. В ушах грохочет музыка, подгоняя вперед, несмотря на то что все во мне сопротивляется. Песню прерывает сигнал сообщения на телефоне.
Не в моих правилах отвлекаться во время самой напряженной части пробежки. Только из-за видения в серой машине не могу удержаться – больше в такую рань писать некому. Резко останавливаюсь, пытаюсь отдышаться и готовлю себя к тому, что сейчас увижу.
Сообщение на экране оказывается намного страшнее, чем я предполагал. Отправлено с неизвестного номера и содержит одно лишь слово: «Убийца».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?