Текст книги "Прекрасная Отеро"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prekrasnaya-otero-56486.jpg)
Автор книги: Кармен Посадас
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Кармен Посадас
Прекрасная Отеро
Моим отцу и мужу, следившим за рождением этой книги
То, что о людях говорят, правдиво это или нет, занимает такое же место в их судьбе, как и их поступки.
Виктор Гюго. Отверженные
Отеро
Иногда весной, когда дневной свет проникает сквозь щели жалюзи и, преломляясь, падает на пол, мне кажется, будто я вижу на стене тень той, кем была. Эти горизонтальные лучи творят чудеса, превращая тень почти девяностосемилетней старухи в силуэт красивейшей женщины своего времени. Когда это происходит, я опять вижу: это я – та самая Белла Отеро.
Тысячу раз я обдумывала эти начальные строки и столько же их переписывала. И до сих пор не знаю, каков будет результат. Надеюсь, задуманное мной не превратится ни в условную биографию, ни в обычный роман, потому что первая может походить на вскрытие трупа, а второй – на обычную сентиментальщину. Однако я намерена продолжать, а что из этого получится, станет известно по мере развития повествования. Каролина Отеро, родившаяся в Понтеведре в 1868 году и умершая в Ницце в 1965-м, была одной из самых обольстительных женщин «бель эпок». Впервые я заинтересовалась жизнью этой женщины, когда прочитала, что она, желая навсегда остаться молодой в памяти людей, удалилась от света в возрасте сорока шести лет (столько же сейчас и мне, пишущей эти строки). Согласно газетным хроникам, в 1914 году Каролина Отеро Иглесиас, известная как Белла Отеро, решила исчезнуть. Она покинула Париж, оставив принадлежавший ей прежде мир: шестерых монархов, жуиров и миллионеров-аристократов, богатых плебеев и поэтов. Каролина Отеро покинула и свою публику, и своих врагов. Она отказалась от всего, чтобы сохранить свою легенду. С этого дня, ютясь под все более скромным и даже убогим кровом, она прожила почти до девяноста семи лет, будучи пленницей созданного ею самою мифа.
Поступок Каролины заинтриговал меня, во-первых, потому, что я сама сейчас нахожусь в том возрасте, когда начинаешь замечать в зеркале признаки увядания, а во-вторых, потому, что вообще невозможно было отнестись к трагической жертве этой прекрасной женщины, похоронившей себя заживо во имя бессмертия своей легенды.
Однако это событие – исчезновение Каролины (или Агустины, как на самом деле ее звали) в сорок шесть лет, чтобы никто не увидел ее старения, – оказалось столь же мифическим, как и многие другие. Моя героиня, судя по всему, была человеком скрытным, мягко говоря, не очень правдивым. Возможно, объяснением этому могут стать ее слова: «Нет мечты, которая бы устояла перед безжалостным солнечным светом или холодным клинком Действительности». По этой или по какой-то другой причине мне хочется показать в этой книге, что практически все рассказы Каролины Отеро о себе были лживыми. Она родилась не там, где говорила, выдумала свое детство, своих родителей и приукрасила прошлое, исказив все, относящееся к первым годам жизни. Как бы то ни было, я хочу рассказать о ее величайших мистификациях и хитростях, потому что, как мне кажется, мифы, создаваемые людьми о самих себе, порой ярче высвечивают личность автора и в результате раскрывают ее лучше, чем правда. Выдумки так красноречиво свидетельствуют о желаниях, обидах и особенно о «неуслышанных мольбах», что я считаю невозможным пренебречь ими, дабы не лишить персонаж значительной части его сущности. Однако просто перечислять ее бесчисленные выдумки и последовательно опровергать их было бы слишком утомительно. Думаю, более удачный способ – чередовать в этой книге рассказы Беллы и мои собственные изыскания. Каролина будет утверждать, а я – сомневаться; она – затемнять, а я – проливать свет на события. Я расскажу «ее» правду, сопроводив повествование достоверными и довольно любопытными фактами, которые мне удалось собрать. Надеюсь, светотень, образуемая истиной и вымыслом, поможет нам увидеть и понять, кем на самом деле была эта красавица, силуэт которой – вместо тени почти столетней старухи – рисует на стене солнечный луч весной 1965 года в Ницце.
Гарибальди
Ницца, 8 апреля 1965 года, 6 часов вечера
Сегодня это видение повторилось, и я поскорее накрыла клетку черной тканью, чтобы Гарибальди перестал петь, потому что, боюсь, трели этой облезлой канарейки могут спугнуть тень. Потом я осторожно села на край кровати, чтобы не разрушить чары… И вот: силуэт все еще там, на стене. Правда, волшебство длится лишь несколько минут, самое большее – полчаса, но я довольствуюсь и этим. На это время все становится как прежде: совершенная линия скул… профиль носа… томная длинная шея… К счастью, мои кости не так изменились, как плоть, и поэтому лучам, проникающим сквозь жалюзи, и моим полуслепым глазам удается воссоздать тень прежней красавицы. Я уже давно не мечтаю – мне просто доставляет удовольствие воображать невозможное. Подожди минутку, Гарибальди, не пой, дай мне еще немного поиграть с тенями, ведь в последнее время у меня так мало гостей…
Один мой приятель, воображавший себя поэтом, в те времена, когда мы оба были очень молоды, сказал мне, что ясность ума, или, вернее, здравый рассудок, – худшее наказание для старика: «Лучше всего совсем выжить из ума к старости, что толку воспринимать все адекватно, если даже не питаешь иллюзий, что можешь что-то изменить?» Однако сейчас я знаю, что есть другое, еще более жестокое наказание – бессонница. Здравый рассудок, сохранившийся во мне до девяноста шести с половиной лет, не был бы мне наказанием, если бы к этому не добавились многочисленные бессонные ночи, мучающие меня вот уже пятьдесят один год, с тех пор как я покинула рай. Я знала долгие часы бессонницы, так что у меня имелось достаточно времени, чтобы с тщательностью ювелира рассмотреть каждое мгновение своей жизни. Я могла бы это сделать, но не сделала. Потому что сразу поняла, что это будет слишком больно. Уверена, лишь сентиментальные глупцы и люди, только вступившие в старость, получают удовольствие от воспоминаний о том, чего уже не вернуть. Однако по мере того как проходят годы – двадцать, тридцать, сорок… множество лет забвения, – ты обнаруживаешь, что постепенно перестаешь пугаться призраков прошлого, их общество становится даже приятным. В конце концов, это единственное, что остается нам в жизни.
В последние годы, в том возрасте, который французы так изящно называют Le grand áge,[1]1
Почтенный возраст (фр.). – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.
[Закрыть] меня посещали два рода призраков. Лживые образы, придуманные мной в ранней молодости для создания легенды о Белле Отеро, и тени моего настоящего «я», призраки Агустины Отеро Иглесиас, нищенки из деревушки неподалеку от Понтеведры. Призраки Беллы быстро исчезли. Я никогда не принадлежала к тем людям, которые в конце концов начинают верить в свои собственные выдумки, поэтому призраки, рожденные моей фантазией, не были для меня губительны. В действительности они были такие милые и легкомысленные, что однажды рассеялись, даже не оставив во мне ностальгии. Когда это произошло? Постепенно, как обычно и происходят подобные вещи. Однако я могу даже назвать точную дату их окончательного исчезновения. Да, не может быть никаких сомнений: я уничтожила их в тот день, когда прочитала некролог в «Эспуар де Нис», около пятнадцати лет назад:
«Вчера в нашем городе умерла танцовщица и певица Каролина Отеро. Белла Отеро была любовницей таких знаменитых людей, как принц Уэльский, король Бельгии Леопольд, царь Николай II, кайзер Вильгельм, князь Монако Альберт и король Испании Альфонс XIII. Как известно, в начале века Отеро была одной из богатейших женщин, обладательницей легендарной коллекции драгоценностей, включавшей такие необыкновенные образцы, как колье Марии Антуанетты и императрицы Евгении, а также болеро из бриллиантов, стоимостью 500 миллионов современных франков […]. Ее портреты писали Ренуар, Сем и Каран д'Аш; она стала прототипом героини одного из романов Пруста, американский магнат Уильям К. Вандербильт подарил ей яхту, а от русского князя, повторявшего Каролине «разори меня, но не оставляй», она получила целое состояние. Беллу Отеро называли «сиреной самоубийств» – из-за того, что многие мужчины, не добившись ее благосклонности, предпочитали умереть. В последнее время, потеряв все свое состояние в игорных домах (говорят, она проигрывала до 700 000 франков за ночь) […] и утратив с возрастом былую красоту, Каролина Отеро жила в бедности в нашем городе…»[2]2
Денежные суммы, приводимые мной в книге, подсчитаны в соответствии с индексом цен, полученным от Государственного института статистики, и с учетом курса международных валют, согласно оценке Педро Мартинеса Мендеса. Моя особая благодарность профессору Габриэлю Тортелье за терпеливую помощь в подсчетах.
Эти суммы действительно огромны и несколько преувеличены, поскольку при подсчетах не учитывалось колебание валюты до и после двух мировых войн. Ниже приведены достоверные сведения о некоторых упоминаемых в этой книге суммах, хотя они могут показаться читателям неправдоподобными:
а) знаменитое болеро Каролины Отеро, выставлявшееся в течение месяца в витринах Парижа, стоило – в переводе на современные деньги – миллиард песет;
б) согласно подсчетам, с 1900 по 1914 год Каролина Отеро проиграла 68 000 миллионов песет, в среднем по 4600 миллионов песет в год;
в) проигрыш за одну ночь достигал 300 миллионов современных песет,
г) в описанном Отеро эпизоде, когда красное, по ее словам, выпало двадцать три раза подряд, выигрыш составил… 63 миллиона песет. В этом случае неправдоподобен уже сам факт, что красное могло выпасть столько раз подряд. – Примеч. авт.
[Закрыть]
Впоследствии я узнала, что это был не первый некролог обо мне, опубликованный в прессе. Подобные заметки появлялись и в других французских и иностранных газетах на протяжении многих лет, но в старости тебя волнует лишь тот крошечный мирок, в котором ты живешь. Поэтому, прочитав известие о своей смерти в «Эспуар» в 1948 году, я решила, что вполне могу похоронить разом все свои выдумки, которые мне приходилось сочинять в годы своей славы ради удовольствия других. Я имею в виду мифы о моем происхождении и первых шагах в высшем свете. Я никогда больше не думала о тех фантомах, и мне было нетрудно обойтись без их общества: Каролине Отеро не нужно опираться на выдумки, чтобы чувствовать себя сильной. В действительности, если я и рассказывала столько вымышленных историй о своем детстве, то, клянусь, лишь для того, чтобы угодить публике. Я лишь поведала им то, что они хотели услышать, – только и всего. Существует два типа выдумок: изобретаемые для собственной выгоды и создаваемые для удовольствия других. При этом и то и другое (как говорил уже упоминавшийся мной приятель-поэт, так любивший изрекать афоризмы) является проявлением великодушия. В этом нет ничего удивительного: в конце концов, Истина как таковая обычно никого не интересует.
Единственно по этой причине я намного дольше, чем желала бы, должна была поддерживать бесчисленное множество мифов. Однако теперь с этим покончено: с того весеннего дня я почувствовала себя вправе освободиться от всех биографических прикрас, необходимых в свое время. В тот день умерла Нина Отеро с романтическим детством, обрисованным мной в мемуарах, которые я продиктовала в 1926 году мадам Клод Вальмон. Надо сказать, ценность этой биографии невелика – не столько из-за искажений, сколько из-за умолчаний. Однако могла ли я поступить иначе? В 1926 году еще были живы многие, кому серьезно повредили бы некоторые мои признания. И я тоже была тогда в их числе, до тех пор пока не скончалась в 1948 году по воле «Эспуар де Нис».
Так что теперь, когда исчезла вся эта мишура, я могу с облегчением признаться, что все рассказанное мной о моем происхождении было абсолютной ложью. Я не андалуска и вовсе не дочь цыганки Карменситы (копии героини Мериме) и греческого офицера по фамилии Карассон, познакомившихся в Севилье.
Как меня смешило в годы моей славы, что люди готовы были безоговорочно верить всем этим выдумкам, звучавшим так «правдоподобно»!
«Читатель, – писал Хоакин Бельда, еще один мой биограф, – как бы неискушен ты ни был в общении со знаменитыми женщинами, все же, наверное, верил их словам, когда они непринужденно заявляли, что «происходят из очень хорошей семьи». В большинстве случаев это не более чем милая фантазия. Что касается испанских куртизанок, то в лучшем случае их генеалогическое древо восходит к славному служащему Гражданской гвардии, что, конечно же, заслуживает уважения, но не обеспечивает места среди европейской аристократии. Отеро же, напротив, чужда этого тщеславия: взращенной собственным талантом, ей незачем отрекаться от своего происхождения».
Я и не отрекалась, просто лишь немного «приукрасила» свое прошлое, чтобы сделать его более правдоподобным. Намного легче верили тому, что я дочь цыганки из Андалусии и офицера по фамилии Карассон (ничуть не похожей на греческую), чем правдивым сведениям, о которых я расскажу в дальнейшем. Столь же правдоподобно, по-видимому, звучит и выдумка о том, что после знакомства с Карменситой в Севилье мой обожаемый «отец» увел свою возлюбленную из цыганского табора и, чтобы уберечь от множества искушений, привез ее в Вальгу, деревушку близ Понтеведры. В Галисии по вине эксцентричных прихотей моей матери, по-прежнему остававшейся «вольной птицей», папа пристрастился к игре (тот факт, что жертвой этого порока была и я сама, придает рассказу о моем отце еще больше правдоподобия). Однако вернемся к нашей истории. Потом, рассказывала я, папа Карассон разорился, а неисправимая Карменсита нашла утешение в объятиях богатого любовника. Два года спустя, когда эта связь была раскрыта, он убил моего отца, вызвавшего его на дуэль.
«[…] За несчастьем последовали долгие дни безутешного траура и неизбывного отчаяния», – продиктовала я в 1926 году своему биографу – энергичной и одновременно сентиментальной мадам Вальмон. «Теперь этот период жизни, – продолжала я идеально ностальгическим тоном, столько раз отрепетированным перед журналистами и любовниками, – кажется мне глубокой и темной бездной, где скрыты воспоминания о нищете и унижениях. Из нашего дома все забрали за долги, и кредиторы папы продали немногие остававшиеся у нас ценные вещи – мебель, произведения искусства, посуду, серебро…»
Подобная история была не редкостью в те времена, и она легко сходила за правду. Должна признаться, что для ее создания я использовала реальные события: все рассказанное мной выше было соткано из лоскутков различных криминальных хроник – популярнейшего в начале века газетного жанра, превратившего в легенду таких убийц, как Ландру или Джек-потрошитель. Тогда были другие времена.
До этого момента все было совершенно нормально, но затем я решила внести в свой рассказ побольше драматизма. Помню выражение лица мадам Вальмон, когда она услышала то, о чем я собираюсь рассказать сейчас. У моего биографа была манера взволнованно теребить свою шляпу каждый раз, когда она слышала что-нибудь необыкновенное (мягко говоря, не очень изысканная привычка). Возможно, другая женщина на моем месте, столь же искушенная в искусстве себя вести, обязательно подсказала бы ей, насколько нелепа манера играть перьями или вуалью шляпы. Наверное, хотя бы в благодарность за ее доверчивость следовало сказать, что даже в самых отчаянных случаях даме не следует теребить свою шляпу. «Не делайте этого, дорогая, c'est très vulgaire, это очень вульгарно», – должна была бы посоветовать я, но не сделала этого. Как я понимаю теперь, именно эта ее привычка разжигала во мне желание «поддать жару», и я нарочно стала сгущать краски:
«После смерти папы моя мать, предоставленная самой себе, постепенно вновь превратилась в прежнюю цыганку. Ее характер ожесточился из-за горя и нищеты, и она обращала внимание на своих детей лишь затем, чтобы под любым предлогом ударить или обругать нас. Безответственная и слабая, мать не заботилась ни о чем, и мы, ее дети, жили без присмотра, без ласки и доброго совета – хуже, чем беспризорные уличные дети. То ли любовник все же любил ее, то ли в нем проснулась жалость, неизвестно, но однажды мы узнали, что мать собирается выйти замуж… за убийцу нашего отца! Мы были еще совсем детьми, я и моя сестра-близнец (да-да, я выдумала еще и сестру-близнеца – мне казалось, это звучало интригующе; жаль, что потом я не стала развивать эту линию: можно было бы хорошо сыграть га том, что где-то на земле живет мой двойник), – продолжала я, к удовольствию мадам Вальмон, – нам не было еще и десяти, но я хорошо помню, какое негодование нами овладело, когда мы узнали, что убийца отца собирается войти в семью, им же разрушенную. Ненависть детей обратилась против матери и ее нового мужа, и атмосфера в доме стала накаляться. Испанская гордость – не пустые слова, и мои братья знали, что «трус» – оскорбление, которого не стерпит ни один испанец. В тот же вечер, когда мать объявила, что в нашем доме будет жить ее новый муж, старшие братья исчезли. Их приютил из сострадания друг отца, и вскоре они уехали в Америку, где неплохо устроили свою жизнь. В проклятом доме с новым хозяином остались лишь мы с младшей сестрой, потому что моя сестра-близнец поселилась у родственника отца, взявшего на себя заботу о ее образовании, а младшего брата поместили в колледж-интернат».
С этого момента было несложно продиктовать моему милому биографу окончание этой истории, потому что я уже делала эти «признания» то здесь, то там: в интервью светским журналам и в выступлениях перед моими верными почитателями, стараясь не допускать расхождений. Замечу, что для лжеца важнее всего иметь безупречную память (к счастью, я могу этим похвастаться) и рассказывать всегда одну и ту же историю. Не выдать себя, хотя бы иногда, просто невозможно. Со мной это случалось не раз, позднее вы это заметите.
«И тогда для меня началась настоящая голгофа, – рассказывала я мадам Вальмон, убеждаясь по движениям шляпы, что история оправдала все мои ожидания в плане правдоподобия и драматизма. – Случилось нечто странное, – вдохновенно продолжала я, – моя мать, которая должна была бы полюбить двоих детей, оставшихся с ней, стала, наоборот, ненавидеть меня, видя во мне причину всех своих несчастий. Она будто превратилась в мачеху для собственной дочери. Я всегда любила свою мать, возможно, тогда даже больше, чем когда-либо прежде, потому что она напоминала мне об отце. Хотя ее несправедливый гнев, постоянные упреки и почти болезненная озлобленность делали меня несчастной, я молчала и страдала без слов. Но однажды мой независимый и гордый нрав одержал верх, и я взбунтовалась…
Привыкнув к внешней покорности, мать была ошеломлена моим бунтом и не могла его стерпеть. Через несколько дней она решила избавиться от меня и сказала, что мне следует уехать из дома и поступить в интернат недалеко от Вальги. Ее решение оставило меня равнодушной: я думала, что нигде не будет хуже, чем дома. Я ошибалась. Вскоре, однако, я убедилась, что несчастью, так же, как и глупости, предела нет…»
И я рассказала мадам Вальмон, как в том колледже для девочек, куда меня отправили, я стала жертвой всяческих унижений со стороны хозяек – неких Пепиты и Хуаниты, заставлявших меня работать на них, как служанку. Рассказывая, я сильно – по-андалусски (как считали французы) – жестикулировала, чтобы придать истории больше драматизма, и заметила, как перья на шляпе мадам понимающе закивали. Было несложно поверить в то, что я была помещена в колледж-интернат для девочек, где мне пришлось сносить издевательства и унижения: физические наказания были привычным делом в школах девятнадцатого и даже двадцатого века – мне это прекрасно известно, хотя у меня никогда не было детей.
«Я была так несчастна, что не раз подумывала о смерти. Я долго ломала голову, каким образом мне покончить с собой. Внезапно мне пришла в голову идея: я слышала, что спички ядовиты, и поэтому собрала их столько, сколько смогла, растворила их в стакане воды и выпила эту жидкость. Но такого количества оказалось, конечно же, недостаточно. Все ограничилось несварением желудка, и моя попытка самоубийства прошла незамеченной».
И вот настал звездный час для моих фантазий – момент, когда я должна была рассказать, как началась моя артистическая карьера (в своих мемуарах я всегда придерживалась принципа, чтобы в вымысле присутствовала как доля драматизма, так и романтики).
Думаю, на мадам Вальмон произвел впечатление романтичный и трогательный рассказ о моей первой любви – большой любви, приведшей меня к первому профессиональному успеху.
Я начала свой рассказ с того, что через несколько месяцев одна из подруг по интернату, увидев мои страдания, пожалела меня. Ее звали Пакита (замечу, что все имена, выбранные мной для персонажей мемуаров, звучат très espagnol[3]3
Очень по-испански (фр.).
[Закрыть] и в то же время легко произносимы для французов: Пакита, Пепита, Хуанита и т. п.). Наконец-то, как сказала я мадам Вальмон, с Пакитой «в мою мрачную жизнь проник луч солнца». Она была любимицей Пепиты и Хуаниты, и ей поручали закрывать вечером дверь на улицу. «Боюсь, ты заболеешь, работая целыми днями и выходя лишь раз в неделю, и то на мессу, – сказала мне однажды верная подруга, – пойди погуляй часок, а когда вернешься, я буду ждать тебя». Сначала меня испугало ее предложение, но через несколько недель Пакита с таинственным видом вручила мне записку. Это было первое любовное письмо, адресованное мне, и мое сердце сильно билось, когда я читала его.
Во время редких прогулок меня заметил красивый молодой человек по имени Пако Колль. После долгих сомнений и страхов я все же решилась и по совету Пакиты пошла в тот вечер на встречу с Пако.
Мадам Вальмон пришла в восторг, услышав историю о том, как каждый вечер я выходила к Пако, а он стоял по другую сторону решетчатой ограды и говорил мне: «Какая ты красивая, Нина! Потанцуй немного для меня!» Вальмон улыбнулась, а я пояснила: «Танец был моей великой страстью, настоящей манией. Я танцевала с самого детства, аккомпанируя себе кастаньетами. Никто не учил этому: для меня танцевать было так же естественно, как для птиц – петь. Поэтому в одну из наших тайных встреч попросила Пако сводить меня в танцевальный зал: я много о нем слышала и мечтала попасть туда. Хозяин заведения, оказавшегося на самом деле обычной таверной, взял меня на работу танцовщицей за две песеты. Это был большой успех, потому что остальные девушки получали по одной. Я была счастлива до тех пор, пока тайна не раскрылась».
Было бы очень утомительно перечислять все выдумки, которые Белла Отеро доверительно поведала мадам Вальмон, описывая в романтическом свете этот период ее жизни – от первого выступления в галисийской таверне до первых скромных успехов во Франции. Читая мемуары, продиктованные Клод Вальмон, а также другие биографические труды, где излагались якобы достоверные истории, рассказанные Отеро, удивляешься, с какой ловкостью ей удается выдавать ложь за правду. Ни один эпизод в ее мемуарах не кажется слишком фантастическим, и в то же время они преисполнены драматизма. Несомненно, Каролина использовала случаи, описанные в газетной хронике, добавляя к ним некоторые детали, вызывавшие сочувствие или просто подчеркивавшие ее испанский темперамент. Каролина Отеро неизменно выделяла, что в ее жилах течет испанская кровь: для нее «андалусский темперамент» был таким неотъемлемым украшением, что в последние годы жизни (почти полностью забыв родной язык), она даже говорила по-французски с сильнейшим испанским акцентом. В мемуарах, продиктованных ею Клод Вальмон, часто встречаются фразы типа «моя цыганская кровь бурлила в венах» или намеки на «неукротимый андалусский характер»: эти детали были необходимы для создания интересного – très andalousè[4]4
Очень андалусского (фр.).
[Закрыть] – образа, весьма модного в пору молодости Каролины Отеро.
Необходимо сказать, что с середины XIX века благодаря писателям-романтикам, путешествовавшим по Пиренейскому полуострову, а тем более под впечатлением поставленной в 1875 году оперы Бизе «Кармен» у французов сложилось представление об Испании как о стране гитар, тореадоров, цыганок и крови. Судьба работницы табачной фабрики, презирающей любовников и погибающей из-за своей страсти, казалась в Париже конца века, делавшем ставку на современность, олицетворением чего-то уходящего, прекрасно-романтического, фольклорного и одновременно трагического, Кармен являла собой пример атавизма в мире, с головокружительной быстротой мчащемся навстречу XX веку и прогрессу. Это магическое слово «прогресс» звучало тогда повсюду, и именно оно создавало дух «бель эпок».
Так что вполне понятно, почему Отеро в угоду вкусам того времени решила скрыть свое галисийское происхождение (вряд ли бы ей удалось покорить публику своими грустными муньейрами[5]5
Галисийский народный танец.
[Закрыть]) и придумала себе биографию, отвечающую представлениям о характере «настоящей» испанки. О причине изменения настоящего имени «Агустина» на «Каролина» мы скажем позже, а сейчас поразмышляем о характере и психологических аспектах мистификаций, созданных Беллой Отеро.
Читая мемуары Каролины, понимаешь, что она лгала скорее не из тщеславия или желания придать своему образу романтический ореол, а из практических соображений. Для нее было важнее всего выглядеть перед публикой как можно очаровательнее, и, если создание мифа требовало любви и слез, Белла не скупилась на краски. Публике нужен колорит Бизе? Пожалуйста. Однако Каролина в отличие от других «горизонталей», как образно называли в то время куртизанок и как отмечает Хоакин Бельда в приведенном мной отрывке, не приписывала себе знатного происхождения и не придумывала генеалогического древа с графскими или герцогскими корнями. В то же время Белла избегает и другого распространенного в ту эпоху приема: создавать в расчете на сострадание образ наивной девушки, обманутой миром и его соблазнами. Напротив: прекрасно понимая, что ее репутация в обществе далеко не безупречна, Каролина не пыталась приукрасить свое детство, а предпочла представить начало жизненного пути весьма авантюрным и довольно аморальным, что вполне соответствовало ее характеру. Читая ее мемуары (и зная, что все это вымысел), чувствуешь, что их автор – женщина здравомыслящая, заботящаяся о том, чтобы создаваемый ею образ выглядел как можно правдоподобнее, потому не скрывает не очень приличные для «сеньориты» поступки. Приведем одно из «приключений» не самого благопристойного характера, придуманных Каролиной Отеро для описания начала ее авантюрной биографии.
Рассказывая о периоде жизни с момента поступления в интернат до первого профессионального успеха, Белла придумывает следующую гадкую историю (эти сведения также взяты из мемуаров, продиктованных мадам Вальмон). Согласно «исповеди» Каролины, когда стало известно о ее отлучках из колледжа, Хуанита с Пепитой запретили ей выходить из кухни. Тогда Агустина решила отомстить этим старым девам и положила в горшок с готовящейся едой огромную живую крысу. Потом она пожалела об этом и попыталась вытащить крысу из горшка, но «та уже превратилась в месиво из кусков мяса, шерсти, зубов и прочей мерзости». Тогда – совершенно в романтическом стиле – у Агустины случился приступ истерии, она стала плакать и кричать как безумная. Все закончилось болезнью, и местный врач, увидев отвращение девушки к колледжу и сеньоритам-хозяйкам, предложил взять ее к себе домой, пока не поправится. Агустина была очень благодарна своему спасителю, но через несколько идиллических дней, проведенных с ним и его семьей, стала скучать по Пако – своей «первой и самой большой любви». Вскоре она сбежала с ним, даже не попрощавшись со своим благодетелем, и юные любовники (Каролине едва исполнилось двенадцать лет) отправились в Португалию.
Оказавшись в Лиссабоне, Каролина обнаружила, что беременна, но решила пока не говорить об этом Пако, Влюбленные были счастливы до тех пор, пока полиция не нашла их и не возвратила Каролину, как несовершеннолетнюю, к матери. Пако Колль тем временем сбежал в Барселону. Возвращение Нины (так называли ее родители) в Вальгу – еще один грустный эпизод. Карменсита, мать Каролины, по-прежнему была жестока в обращении с дочерью. Когда Агустина призналась матери, что беременна, та ударила ее по лицу и стала всячески оскорблять. На следующий день, без сантима в кармане, Нина сбежала из дому. Однако отправилась вовсе не в Барселону, что было бы вполне логично – ведь там она могла встретиться с возлюбленным, а в Лиссабон, в ту же гостиницу, где они жили с Пако. Каролина объясняет свой поступок так: «Я подумала, что смогу найти приют в гостинице, где мы раньше жили с Пако, потому что ее управляющий был очень милым человеком. Там меня знали и, конечно же, хорошо бы приняли, думая, что возлюбленный скоро за мной приедет. В остальном я решила положиться на судьбу».
Даже в этих вымышленных мемуарах судьба всегда ведет себя слишком в «стиле Отеро». В гостинице, по словам Каролины, ей посчастливилось встретиться с театральным импресарио, и тот, увидев красоту и талант Нины, предложил – совершенно бескорыстно – организовать ее сольный (!) дебют и включить ее вокальный и танцевальный номер в очень модную в то время сарсуэлу La Gran Via, ставившуюся в лиссабонском театре «Авенида». Выступление имело огромный успех, и вскоре Агустина сделала еще один удачный шаг, все в том же «стиле Отеро». Согласно тем же мемуарам, эта двенадцатилетняя девочка, впоследствии ставшая обладательницей лучшей в мире коллекции украшений, неспешно прогуливалась однажды утром по улицам Лиссабона, когда… «Внезапно я оказалась перед витриной ювелирного магазина и засмотрелась на восхитительное бриллиантовое колье», – рассказывает Каролина и приводит любезный разговор с «человеком лет сорока, в очках в золотой оправе, с приятным лицом и доброжелательным взглядом». Двумя строчками ниже юная Нина становится обладательницей не только колье, но и диадемы, колечка, браслета и сережек с бриллиантами. Потом, пользуясь изысканными эвфемизмами, она поведала о том, что господин в очках с золотой оправой, оказавшийся сеньором Пораццо, богатейшим банкиром Лиссабона, поместил ее в пансион. «Какая хорошенькая девочка! – воскликнула, по словам Каролины, толстая и добродушная хозяйка дома, увидев ее. – Можете не беспокоиться, сеньор, ей здесь будет хорошо, она ни в чем не станет нуждаться». И действительно, вскоре Нина имела все» чего только могла пожелать. «Я позволяла себя любить и привязалась к своему покровителю, как к крестному отцу, балующему крестницу подарками. Я не могла ответить взаимностью на его страсть, но испытывала к нему дочернюю нежность, – «откровенничает» Белла. – И еще у меня была большая красивая собака по кличке Блэк, но я скучала по театру и особенно по своему милому Пако».
* * *
По словам Каролины, именно из-за тоски по Пако она оставила своего благодетеля и уехала на поезде в Барселону, захватив с собой подарки и много денег сеньора Пораццо. Через несколько дней двенадцатилетняя (!) Каролина поселилась в городе и наняла служанку по имени Росалия, женщину «очень надменную и исполненную достоинства, в гофрированном чепчике». Затем Каролина и Росалия с ее гофрированным чепчиком объявились в ложе барселонского «Паласио де Кристаль», где, как говорили, бывал Пако. Каролина в мемуарах уверяет, что «публика; увидев девушку необыкновенной красоты, пришла в волнение, и десятки корзин с цветами были посланы в мою ложу восхищенными мужчинами». «Кто наделал столько шума?» – будто бы спросил Пако и, к великому изумлению, обнаружил, что это была «его Нина». С этого дня Каролина и Пако снова вместе. Однако вскоре «мною завладело беспокойство, – написала мадам Вальмон под диктовку Отеро, – я не говорила раньше Пако о своей беременности, и теперь мне показалось, что пришло время сообщить ему об этом, потому что я была уже почти на четвертом (курсив мой. – Авт.) месяце».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?