Текст книги "Прекрасная Отеро"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prekrasnaya-otero-56486.jpg)
Автор книги: Кармен Посадас
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Блестки священника Каррандана
Эта история, кстати, опровергающая обвинение в скупости, выдвигаемое против Беллы ее родственниками приводится в книге «Ужасное детство Беллы Отеро», написанной Боробо – человеком, больше всех знающим о Каролине (или по крайней мере самым честным из знающих). Этот автор в течение многих лет собирал сведения об Отеро, и именно он установил, что в годы своей славы Белла переписывалась со священником из родной деревни, братом ее крестной. Здесь необходимо сделать небольшое отступление и объяснить, что, как можно убедиться по свидетельству о крещении, у Каролины Отеро не имелось не только официального отца, но и крестного, а ее крестной матерью была Хосефа Коусиньо, девушка из богатой семьи, где мать Беллы работала служанкой. Хосефа всегда заботилась о Нине. Доказательством может служить то, что в полицейском отчете об изнасиловании записано: девочка звала на помощь не свою мать, а «крестную». Именно Хосефа выбрала имя для новорожденной, назвав ее Агустиной – в честь родоначальницы семьи Коусиньо.
Хосефа занималась благотворительностью и руководила школой, где Белла научилась кое-как читать и писать. Она была сестрой Мануэля Висенте Коусиньо, священника, известного по прозвищу Каррандан и активно участвовавшего до возвращения в Вальгу в политической борьбе на стороне карлистов. Судя по всему, Каррандан, несмотря на консервативные убеждения, был человеком широких взглядов: иначе никогда бы не произошли описанные Боробо события, в достоверности которых я смогла убедиться.
Используя в качестве источника книгу «Желчь», написанную Луи Бонафу, саркастическим хронистом той эпохи, хорошо знавшим Беллу, и статью журналиста Хоакина Пескейры, появившуюся в местной газете около 1943 года, Боробо сообщает:
«Этот священник – ныне покойный – был сеньор Каррандан, ярый карлист […]. Он действительно часто получал от Отеро письма, написанные по-французски […], и распределял среди ее родственников и бедняков деньги и старую одежду, присылаемую ему Беллой […]. Каррандан восхищался благотворительностью Отеро и отзывался о ней с искренним восторгом. «Она намного лучше, – заявлял он по-галисийски, – чем некоторые богатые женщины, слывущие добродетельными». Сеньор Каррандан всегда превозносил милосердие Отеро: до всего остального этому снисходительному и гуманному священнику, настоящему галисийцу, не было дела».
Далее Боробо уточняет: «Каррандан не являлся приходским священником Вальги. Он был капелланом собственной часовни рядом со своим домом […]. По свидетельству внучатого племянника Каррандана, его дядя, не зная, что делать с роскошными нарядами, посылаемыми ему Беллой, отдавал их священнику прихода Сетекорос в Вальге, поэтому некоторые скульптуры в этой церкви […] были облачены в шелковые одежды Беллы Отеро. Каррандану, бесхитростному и доброму христианину, несомненно, нравилось исполнять столь приятные поручения; однако его отношения с тогдашним священником Вальги были не очень дружественными, потому он предпочитал отдавать дары Отеро священнику прихода Сетекорос, пастыри которого отличались особой человечностью и добротой».
* * *
Весьма любопытный факт, вошедший в книгу Боробо.
То, что статуи Святой Девы в галисийской деревне были облачены в одежду блестящей куртизанки, показалось мне настолько необычным, что захотелось проверить правдивость этой истории. С этой целью я посетила церковь Сетекорос, где, к своему разочарованию, не нашла ничего интересного. По-прежнему на месте находился Святой Роке в красной накидке – увы, из гипса. Слева от главного алтаря стояла статуя Богоматери в довольно пышном облачении. По словам доньи Элены Отеро, одеяние Богоматери сшито из нарядов ее двоюродной бабушки. Сначала я обрадовалась: вот оно, то самое покрывало из черного бархата, расшитого золотом, парижский кружевной платок и четки из агатовых бусин, может быть, сверкавших на сцене «Фоли-Бержер» или «Сирк д'Эте». Однако священник церкви объяснил, что облачение это является лишь копией прежнего: пять лет назад его пришлось заменить, поскольку оно пришло в негодность из-за сырости. Так что я не обнаружила ни одной скульптуры, облаченной в одежду Беллы Отеро. Разочарованные, мы покинули церковь. Нас, искателей реликвий, было четверо: Кармен и Мон из муниципалитета Вальги, моя подруга Алисия Кайкойя, неутомимая в расследовании галисийских тайн, и я. «Опять неудача, – думали мы, – не было одежд языческой богини, украшавших священные статуи; еще одна выдумка». Но мы еще не знали, что одна из двух счастливых находок ждет нас в Вальге, в доме священника Каррандана.
Этот огромный дом стоит в деревне до сих пор, и в нем живут потомки доньи Хосефы Коусиньо, крестной матери Отеро. Как почти во всех предыдущих расследованиях, разговор с потомками лишь подтвердил уже известные нам сведения: что мать Беллы получала милостыню от семьи, в доме которой время от времени работала служанкой; так как она была бедной матерью-одиночкой, то ей не удалось найти никого, кроме милосердной Хосефы, кто согласился бы стать крестной матерью девочки. Никто здесь не знал о письмах Каролины священнику: единственным человеком, кто мог что-либо знать об этом, была племянница Каррандана, но она уже давно потеряла память от старости.
Мы уже уходили, когда увидели возле дома часовню, где священник Каррандан служил мессу, и из любопытства попросили разрешения зайти внутрь. Это была семейная часовня с полудюжиной скамей, алтарем в центре и иконами с двух сторон: слева было изображение Святого Сердца, а справа – Девы Марии. Обе иконы украшены тканями. Несмотря на плохое освещение и то, что иконы находились на высоте двух метров, было видно, что ткани расшиты блестками. Надо сказать, что у меня не очень решительный характер, к тому же мне казалось, что хозяевам и без того надоели мои назойливые расспросы, потому я не решилась попросить их показать нам поближе эти в китчевом стиле украшенные иконы. Я была уже готова уйти, но в этот момент Алисия Кайкойя, сыгравшая роль настоящего детектива в этом расследовании, достала фотоаппарат. Так как она обладает несомненным обаянием, то сумела уговорить родственников священника Каррандана снять иконы. Они даже подержали их, пока мы фотографировали.
Без сомнения, это было именно то, что мы искали. Так вот куда попали некоторые шелковые ткани и блестки, присылаемые Каролиной Отеро из Парижа. Этими «греховными» блестками и парижскими камнями усыпана теперь корона Святого Сердца в галисийской часовенке. Взглянув поближе на эти иконы, мы обнаружили, что все на них, кроме лица и рук, покрыто расшитыми тканями и бусинами. Поскольку изображение намного нагляднее описания, читатель может обратиться к иллюстрации. Особенно хочу сказать о некоторых цветовых деталях, которые нельзя разглядеть на фотографии. На Спасителе надета туника из золотистой парчи, а поверх нее – накидка из розового шелка, усыпанного бирюзовыми блестками. Из той же ткани, только вышитой другим цветом, сделаны накидка и туника Святой Девы; кроме того, ее голову украшает корона с драгоценным камнем, возможно, топазом, пришитым к ленте, покрытой блестками, – по парижской моде того времени.
Каким бы удивительным и любопытным ни было это открытие, нас ожидало нечто не менее интересное. Алисия, не удовольствовавшись находкой деталей и тканей, более подходивших для мюзик-холла, продолжала поиски по окрестным церквам и обнаружила целый костюм Беллы.
Через некоторое время после моего отъезда Алисия наткнулась на еще один наряд, лежавший под столом в ризнице маленькой часовни в Рекьяне, красивом местечке в горах Вальги. Долгие годы эта туника украшала скульптуру Девы Марии. Покрой ее прост, но цвет, текстура и необычная вышивка art déco в виде цветов, переплетенных с гирляндами (в стиле конца века), совершенно не похожи на то, что можно увидеть на церковной скульптуре в любом уголке Испании.
Так, с обнаружением парижского наряда в столь необычном месте и двух китчево украшенных икон «avant la lettre», как сказала бы Белла, подтвердилась истинность одной распространенной в этих местах легенды. Убедились мы и в достоверности презрительного высказывания Каролины, приводимого в книге Луи Бонафу «Желчь». Согласно его свидетельству, на вечере, данном танцовщицей в Страстной четверг в ее парижском доме, случился такой разговор:
«– Я всегда считал вас ревностной католичкой, – заметил кто-то из гостей. – Говорят, вы посылаете свои наряды в родную андалусскую деревню, для украшения Девы Марии.
На что Отеро, смеясь, ответила:
– На самом деле это очень забавно. Что еще можно сделать для дикарей, среди которых мне довелось жить? Подумать только! Эти несчастные восхваляют меня за то, что я посылаю им свое негодное тряпье для облачения Богородицы!»
«Отеро, – заключает с восхищением Бонафу, – женщина с характером».
Прочь из этих четырех стен
Ницца, 9 апреля 1965 года, 9.30 утра
Проведя целую неделю дома, сегодня я решила выйти за покупками. Когда на меня находит жажда одиночества, я целые месяцы провожу в своей комнате. В этом случае я прибегаю к помощи Жоржа Ивальди, юноши, живущего в этом же доме, или Ассунты, моей соседки: они приносят мне газету и что-нибудь из еды и кладут в старую корзинку, привязанную к веревке. «Ты – как Рапунзель в своей башне, ma Belle, – сказал бы мой хороший друг Кокто, если бы не был мертв. – Только ты в плену не у колдуньи, а у собственных прекрасных (и уже очень старых) ног», – добавил бы он, потому что ему всегда нравилось бередить больные раны. Однако он бы ошибся. Ногам Беллы все еще под силу одолеть два пролета лестницы, отделяющие ее от улицы: это вызывает удивление моих соседей, а мне нравится их удивлять. «Поглядите-ка, никак мадам Отеро решила вернуться в мир живых», – шушукаются они, видя, как я направляюсь к площади с сумкой для покупок в одной руке и палкой в другой. Они смотрят на меня с тем восхищением, на какое способны добрые люди при виде девяностошестилетней старушки, безупречно накрашенной и прямой, как балерина. Иногда я даже улыбаюсь им: у каждого возраста есть свое маленькое кокетство.
Идти недалеко. Я уже не хожу на долгие прогулки по Променад-дез-Англэ, как несколько лет назад, когда некоторые туристы еще останавливались сфотографировать меня, не зная в точности, кто я такая: то ли состарившаяся актриса немого кино, то ли разорившаяся принцесса. Теперь же я довольствуюсь прогулкой на сто метров, отделяющих меня от «Тут-э-ля», чистого магазинчика готовой еды, принадлежащего месье Марселю Антрессанглю. Когда я в хорошем настроении, прогулка доставляет удовольствие и кажется такой же долгой и разнообразной, как тогда, когда я гуляла по набережной. Шажок за шагом, шажок за шагом: мир такой огромный или такой маленький, каким ты хочешь его представить. Сегодня, наверное, я куплю два яйца на ужин и немного хлеба – ничего больше. Завтра же, в субботу, возьму свое любимое блюдо: civet[15]15
Тушеное мясо (фр.).
[Закрыть] из кролика, который готовит père[16]16
Папаша (фр.).
[Закрыть] Марсель в выходные. Раньше я терпеть не могла кролика, но теперь научилась улучшать блюдо, покупаемое мной в «Тут-э-ля», добавляя к нему щепотку кориандра. Я вам настоятельно рекомендую попробовать: уверяю, с этой приправой оно напоминает зайчатину, которую готовил повар кайзера Вильгельма: кролик а-ля «Willy chéri», можно было бы его назвать. По-моему, неплохая идея.
Дорогой Вилли уже давно не занимает мои мысли. Я не вспоминала о нем часто даже в то глупое время, когда передо мной снова и снова, как на экране кинематографа, проносились годы моей славы. О его кузене, царе Николае, я, напротив, часто думала. Жаль его… Боюсь, Никки был плохим любовником, но он не заслужил такой жестокой участи.
– Bonjour, месье Антрессангль. Дайте мне, пожалуйста, два яйца и средний багет.
– Здравствуйте, мадемуазель, сейчас я вас обслужу. Я на мгновение забываю, что нахожусь в магазине папаши Марселя, потому что там, прислонившись к двери, стоит мужчина лет двадцати и смотрит на меня. Как странно, ведь он слишком молод, чтобы слышать хотя бы легенды обо мне. Но его глаза? Нет, нет, вряд ли это поклонник. Дорогая Лина,[17]17
Заметьте, что до этого момента чаще встречалось уменьшительное имя Нина (от Агустина), связанное с детством Отеро в Галисии. Теперь она будет фигурировать как Лина (сокращенное от имени Каролина) – так ее называли друзья и любовники во взрослом возрасте. – Примеч. авт.
[Закрыть] не обманывай себя. Должно быть, это репортер. Один из тех назойливых, помешанных, упрямых журналистов из неизвестно какой газеты.
– Сеньорита?…
Я не обращаю на нахала внимания и сосредоточиваю взгляд на толстых пальцах папаши Марселя, отдавая ему тщательно подсчитанные несколько франков. Потом выхожу из магазина, делая вид, что не замечаю того типа.
– Сеньорита, мадемуазель Отеро…
Притворяться глухими – привилегия стариков, к тому же очень удобная, потому что они, как правило, действительно ничего не слышат. Но этот нахал пытается взять меня под руку, чтобы помочь спуститься со ступеньки которую я знаю как свои пять пальцев. Я отказываюсь от его помощи с присущей мне грубостью. Сейчас, когда я могу разглядеть этого типа лучше, так как он стоит до неприличия близко, мне кажется, что он несколько похож на того юношу, фото которого так часто появляется сейчас в «Пари мач», как и мое в свое время. Как его зовут? Ах, да, Джонни Холлидэй, или Хэллидэй, что-то в этом роде. Черт возьми! Когда я читаю газеты, все эти персонажи кажутся мне одинаковыми. У моего преследователя нелепо длинные волосы, как у того артиста, такой же широкий блузон и длинные бакенбарды. Я продолжаю идти, будто не замечая его. Еще одна привилегия старости – возможность с достоинством изображать старческое слабоумие. У журналиста не хватит терпения – я уже от многих отвязалась подобным способом. Направляюсь домой через небольшую площадь напротив базилики Нотр-Дам и вдруг вижу – ну и ну! – там, на улице справа, другого типа, точную копию Джонни Холлидэя, разгружающего грузовик, а дальше – третьего (на этот раз брюнета), садящегося на огромный мотоцикл. Надеюсь, такое обилие Джонни Холлидэев – всего лишь мода, а не колдовство.
«По-видимому, это новый стиль апаш,[18]18
Так в начале XX века называли людей без определенных занятий или городских преступников-бродяг. См. комментарии в главе «Париж глазами Пио Барохи». – Примеч. авт.
[Закрыть] Лина, дорогая, – говорю я себе и добавляю: – Plus ca change plus c'est la тете chose[19]19
Новое – это всего лишь хорошо забытое старое.
[Закрыть]». Так говорю всегда, когда наблюдаю особенности этого времени, мне уже не принадлежащего. Если бы у меня так сильно не болели ноги, следовало бы отважиться и пойти дальше – по другим улицам, чтобы посмотреть, как изменяется мир. Я всегда была любопытна. Оборачиваюсь: где же журналист? Он уже не идет за мной. Что ж, тем лучше. Современные журналисты легко сдаются, не то что прежние, которые были готовы следовать за мной до самого ада. Но я прекрасно знаю, с чем это связано. Дело не только в том, что моя слава поблекла с годами. Есть и другая причина – легенда о моем замкнутом характере, которую я сама создавала с того времени, как поселилась в этом квартале. «Белла Отеро? – скажет вам булочница или хозяин ресторанчика на углу, да и любой из моих соседей, которого спросят обо мне. – Она почти не показывается, бедность сделала ее нелюдимой».
А другие соседи, чаще всего женщины, обычно добавляют, вытирая, как Пилат, руки о передник: «О, ею уже никто не интересуется, месье… столько спеси и жеманства… Представьте себе, она пытается убедить нас, что до сих пор что-то собой представляет, но в действительности ее вот уже много лет никто не навещает. Она живет там, на рю Де Англетер, в жалкой комнатке под номером 26, среди остатков былого великолепия. Попытайтесь подняться к ней, если хотите, но я готова поспорить на десять франков, что она откажется вас принять, сославшись на свидание с поклонником – герцогом, графом или каким-нибудь аристократом… Бедная помешанная старуха. Эта мания величия могла бы раздражать, если бы Отеро не выглядела такой жалкой. Знаете что? Еще несколько лет назад она каждый вечер заказывала себе из магазина поблизости ужин на двух персон, пытаясь заставить нас поверить, что Белла Отеро ждет поклонника. Теперь же, чтобы побаловать себя, она лишь изредка покупает полбутылки шампанского. Грустно правда?…» И женщина снова вытирает красные руки о передник, надеясь, что журналист сфотографирует ее и поместит снимок в газете с подписью: «Соседка рассказывает нам о печальной старости одной из богатейших женщин мира, которую игра довела до нищеты».
Однако уже давно ничего подобного не происходит. Никто не досаждает соседям с просьбами рассказать что-нибудь обо мне. Прошло слишком много времени, и никому не интересны россказни о бывшей мультимиллионерше, тратящей последние франки на полбутылки шампанского. Тем лучше. Я не нуждаюсь в журналистах, потому что не хочу рассказывать о моей теперешней жизни. Когда я приняла последнего? Помню одного из «Пари мач», появившегося в 1954-м, больше десяти лет назад. Я позволила ему сфотографировать меня перед «Негреско», потому что тогда имела довольно приличный каракулевый воротник и красивую фетровую шляпу. С кем еще виделась? Ах да, с неким Антонио Олано, назвавшимся журналистом и моим земляком (неужели этот человек не понимал, что меньше всего удовольствия мне мог доставить визит галисийского журналиста?). А потом, позже, наверное, в 1959-м, приходил, помню, еще один. У него был приятный голос, мы говорили по-французски, хотя он был испанцем. Зеленые, очень выразительные глаза. Его звали Оливерас. Мне понравилось разговаривать с ним. Я даже пригласила его подняться ко мне домой – поддавшись глупому порыву, в котором теперь раскаиваюсь. Я села на кровать (я украшаю ее симпатичными подушками, чтобы днем она служила диваном), а он уселся на стульчик, слишком маленький для его длинных ног. Несмотря на столь неудобную позу – он походил на внимательную борзую собаку, – Оливерас чрезвычайно любезно выслушал все мои выдумки. «Прошу меня извинить, – сказала я журналисту после того, как показала ему свой альбом с вырезками (моя комнатка была не убрана в тот день, и мне не хотелось давать ему время присмотреться к деталям)… – Прошу извинить, но один мой поклонник ждет меня сейчас в казино. Хотя этому никто не верит, но я очень богата, и когда-нибудь это откроется. После смерти Беллы Отеро все откроется».
Très charmant,[20]20
Просто очаровательный (фр.).
[Закрыть] этот Оливерас. Он притворился, будто поверил моим выдумкам… Настоящий светский человек. Должно быть, он знает, что мы, старики, часто обманываем не других, а самих себя. Ведь это вполне естественно, правда? Что нам еще остается, кроме выдумок и теней?
Я потихоньку направляюсь к площади. Часто я сидела там на скамейке и кормила голубей – я всех их знаю по именам. Однажды полицейский попытался запретить мне это. «Пожалуйста, месье gendarme, не будьте таким строгим. Раньше я была соблазнительницей мужчин, а теперь могу приманивать только голубей», – сказала я ему трогательным голосом бывшей красавицы, что обычно хорошо действует в подобных случаях. И действительно, это сработало: с тех пор мы стали с Жан-Пьером друзьями, и при встрече он помогает мне донести мою жалкую сумку с покупками до второго этажа, где я живу. Однако сегодня Жан-Пьера нет, не видно и голубей. В это время улицы Ниццы полны туристов, и это мне не нравится. Люди смотрят на местных жителей, как на чудесные реликвии. А куда подевался журналист, похожий на Холлидэя? Его тоже не видно. Может быть, это было просто видение? Не имеет значения. Я приближаюсь к центру площади, и – вот это да! – моя скамейка свободна, это почти чудо, ведь здесь столько народу. Я решила воспользоваться случаем и задержаться здесь, чтобы погрузиться в глупые грезы, ничего общего не имеющие ни с голубями, ни с жандармами.
Я сажусь на скамейку, ставлю в уголок, подальше о солнца и мух, плетеную сумку с покупками и палку, а потом начинаю искать неровную плитку, на которую однажды совершенно случайно наступила. Она должна быть где-то здесь, слева, плохо зацементированная плитка, поднимающаяся над остальными. Là voilà[21]21
Вот она (фр.).
[Закрыть]t я легко наступаю на нее, а потом повторяю вслух фразу, выученную много лет назад. Мы, старики или сумасшедшие, так невнятно бормочем, что никто даже не оборачивается, когда я произношу: «…В тот момент, когда он, придя в себя, наступил на плитку немного выше предыдущей, все его отчаяние рассеялось, и внезапно исчезли все преграды». «Как интересно, мадам, – прокомментировал бы журналист (не какой-нибудь современный Джонни Холлидэй, а один из моих современников, помнивший знаменитые литературные фразы), – вы цитируете известный отрывок из «Обретенного времени», когда Пруст входит наконец во двор герцогов Германт, не так ли? Да-да, тот момент, когда, наступив на неровную плитку, рассказчик обнаруживает, что уже способен написать обо всех воспоминаниях, разбуженных в нем его маленькой и знаменитой магдалиной. Замечательная память, мадам».
И я тотчас объяснила бы ему:
«Вы совершенно правы, друг мой. Это действительно отрывок из последнего тома «В поисках…», но должна вам сказать, что этот пижон Марсель, которого я хорошо знала, никогда меня не интересовал. Его произведений я тоже не читала. Однако достаточно повращаться в хорошем обществе, чтобы узнать знаменитые фразы или широко известные литературные отрывки. Таким образом приобретаешь очень эффектную показную образованность. Понимаете? Очень полезно, не правда ли? Если мне не отказывает память, то, кажется, Д'Аннунцио обратил мое внимание на этот отрывок из только что вышедшего тогда романа Марселя Пруста. Он никогда мне особо не нравился, как я уже сказала, но то, что он пишет, – очень метко с человеческой точки зрения. С вами никогда не происходило ничего подобного, молодой человек? – спрашиваю я невидимого журналиста. – Вам никогда не случалось находить через много лет ключ к прошлому, как мне на этой площади, где прикосновение к неровной плитке открывает дверь – не к воспоминаниям, а в туннель, ведущий в прошлое?»
Невидимый журналист пожимает плечами, но я уверяю его, что такие туннели существуют. Этот я обнаружила всего месяц назад, наступив сюда, именно сюда, по чистой случайности – и дверь открылась. Это всего лишь кусок брусчатки… Не знаю, похож ли он на плитку во дворе герцогов Германт, о которой писал маленький Марсель, но, несомненно, он обладает теми же свойствами. Достаточно поднять глаза, чтобы автомобиль, фонарь или какое-либо современное сооружение разрушили чары, но потом, коснувшись ногой волшебного места, можно вернуть их. Это прикосновение к неровной плитке снова возвращает меня к далеким дням моих первых лет во Франции. Я очень надеюсь, что управление строительства дорог, обычно такое нерадивое, не заметит этого небольшого дефекта и ему не придет в голову убрать неровность. Тогда моя дверь в прошлое всегда будет здесь. Сейчас я отправлюсь туда. Это одно из моих маленьких развлечений: я ставлю ногу на плитку, и чудо совершается – передо мной оживает чудесное воспоминание.
Да-да, я говорила, что не люблю вспоминать о годах своей славы, но я ведь такая выдумщица. К тому же это не вполне воспоминание, а ощущение. Моя старая нога, изуродованная годами и подагрическими шишками, чувствует то же самое, что почти восемьдесят лет назад чувствовала другая, легкая, как дыхание, ножка, наступая на плитку. Это было в городе, очень похожем на Ниццу, так близко отсюда…
Шел 1887 год, и эти босые ножки танцевали на улицах Марселя.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?