Текст книги "День святого Валентина"
![](/books_files/covers/thumbs_240/den-svyatogo-valentina-61078.jpg)
Автор книги: Катерина Зарудина
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Катерина Зарудина
День Святого Валентина
Алый сочный диск завис в небольшом распахнутом окне, щедро освещая странную комнатушку. Закат. Не уверена, правда. Она также совершенно не знает, почему перед ней стоит рыхлый мужчина лет пятидесяти с седой, неопрятной щетиной и пытается ей сказать что-то своими мясистыми губами, постоянно вытирая рукавом пот со лба. Губошлеп настоящий. Похоже, он кричит на нее, губы становятся еще толще, а глаза наливаются кровью, как у быка. Все сосуды лопаются прямо на глазах. Ему нельзя так кричать, очень непривлекательный вид получается. Правда, собственная привлекательность его мало волнует – его определенно заботит что-то другое. Где-то хлопает дверь, слышен шум воды из-под крана и стук жестяного ведра. Вот дверь она услышала, а губошлепа нет. Нельзя так на людей орать, они от этого глохнут, причем своеобразно. Как руки нестерпимо болят! Чем их перетянули? Жгутом каким-то… Где она? Почему в эту минуту рядом нет никого, кто зашвырнул бы губастого куда подальше? Никого, кто ей нужен. Или был нужен…
Валя услышала его голос в домофоне, и ей показалось, что она бредит. Нет, вот он. Реальный и довольный жизнью.
– Куда пройти? – Это для проформы.
– На кухню, конечно. – Она махнула устало рукой и поплелась за ним. Встала у окна и вопросительно уставилась на него.
– Слушай, может, тебе замуж выйти? – неожиданно спросил он наигранно веселым, отвратительно легким тоном, уютно расположившись на кухонном диванчике с маленькими подушечками и глядя куда-то сквозь нее. Будто она прозрачная.
Она растерялась. Нет, она не ослышалась. И она далеко не прозрачная. Интересно получается. Он полагал, что ей для этого нужно его высокочтимое разрешение, царское благословение? Так, что ли? И то, что она до сих пор, несчастненькая, не замужем, так это только потому, что он ее туда, видите ли, не отправлял. А сейчас путевку в жизнь дает… Только к чему эта размазанная улыбка?
– Поразительно свежая мысль, а главное – нестандартная. Что же ты год назад так же бойко не предложил мне это сделать? Зачем надо было тянуть время, разводить все эти романтические сопли, которые гроша ломаного не стоят? – она пыталась защищаться и нападать одновременно.
Получалось плоховато. Фраза явно бестолковая. Она сама понимает всю абсурдность, нелепость своего вопроса, но ничего умнее придумать не может. А как бы хотелось искрометно язвить, огрызаться, обрушить на него водопад колкостей, но ничего этого выдавить из себя она не сможет, даже тысячной доли. Между «хочется» и «можется» существует, конечно, огромная разница. В ее случае точно. Не отбиться ей. Да и как можно достойно защищаться, когда тебя ошпарили? Щедро обдали крутым кипяточком все внутренности, а она-то втайне надеялась, что внутри все ватное и больно быть не должно. Готовилась ведь. Хорошо, хорошо… Честно пыталась. Но к такой наглости… Увы.
– Все меняется. Люди, обстоятельства… – заныл он так, словно у него нестерпимо болит зуб, и потянулся вдоль стола, сцепив и сильно выгнув пальцы.
Раздался смачный хруст. Ужасный звук! Несколько дней назад это были одни из самых приятных для нее звуков во Вселенной. Не Моцарт, конечно, и не весенняя капель, но тем не менее.
– Да, я в курсе. Здравствуй, незнакомец. – Сказала она, протянув ему холодную ладонь, и продолжила в ответ на его недоуменное выражение лица. – Незнакомец, потому что совершенно, оказывается, не знала тебя. Сейчас передо мной сидит человек, который не так давно за подобную фразу задушил бы любого голыми руками. Выходит так, что душить ему придется самого себя. Поэзия абсурда. А ты никогда не думал, что я, может, вообще не хочу замуж? Такое тебе в головушку не приходило? Все меняется, как ты изволил высказаться, и женщины тоже. (Не хватало еще записаться в ярые феминистки!) Или если найдется такой, то это будет действительно супермужчина. (В эту секунду ей очень хотелось поверить в собственные слова, поэтому они прозвучали довольно убедительно.) И вообще хорошего человека найти нелегко… Ты сам много хороших знаешь? – Ее голос окреп, и она перешла в явное наступление.
– Ну, это как посмотреть… Все относительно… – снова запищал он, не зная, куда пристроить свои красивые руки.
Они явно мешали ему сегодня, поэтому он вцепился в спасительную оранжевую салфетку, которую начал с заметным ускорением возить по столу и методично жевать пальцами.
Удобная позиция. Что относительно? Все так понятно: хороший – плохой, умный – дурак, красота – уродство… Классические слова-антонимы, на которых строится жизнь. А когда у тебя все относительно… Тогда ты просто трус, пройдоха безответственный, прикрывающийся этим словечком, как ржавым дырявым щитом. Похоже, Валя завелась не на шутку.
– Ладно, приходи, когда жениха найдешь подходящего. Мой вкус ты приблизительно знаешь, успел изучить… Да, кстати, совсем необязательно, чтобы он разбирался в сантехнике и умел вкручивать лампочки. Обойдусь.
Вот какая фраза! Нет, она все-таки молодец… Держится. Какая интонация и поворот головы! Все с королевским достоинством.
Не хотела ничего спрашивать, не собиралась, но не выдержала. Сорвалась-таки.
– Ну что, пожаловала та, которая с плавленого сырка? Припилила? Виола! Дали же такое имечко… – презрительно фыркнула Валя. – Разлуки долгой не выдержала или сердцем женским почувствовала, что пора тебя проведать. Да, парень ты у нас видный, не залежишься.
Черт! Ну и куда же оно подевалось, это хваленое чувство собственного достоинства? Как она разговаривает?! Поймала себя на мысли, что спрашивает как будто не она, а вульгарный персонаж из дешевого сериала. Поэтому не удивилась, когда он недовольно поморщился.
– Прости, прости. Это мы, дети рабочих окраин, так выражаемся. Так и не научились у вас, эстетствующих, рафинированных… Хорошо. Как там наша принцесса заморская поживает, позвольте поинтересоваться? Не холодно ли ей на родной земле?
Что она несет? «Какие дети, каких окраин?…» Ну и ладно. Она издевалась. Только непонятно над кем. Наверное, над собой. Он выпотрошил ее душу как индейку. Правда, индейку заправляют всякими вкусными разностями, а он оставил ее пустой.
Раздался повторный хруст побелевших пальцев, вынести который она уже не смогла.
– Ты еще здесь? – В ней будто открылось второе дыхание, которому в немалой степени поспособствовал тлеющий огонек злобы. – Думаю, что тебе пора домой. Заждались! – добавила с кривой ухмылкой.
Она уперлась лбом в холодное окно. Думала – выдавит. Вылетит навстречу упругому ветру и безразличному асфальту. Нет, обошлось, или не получилось, как и многое в ее жизни – особенно то, чему она придавала в последнее время слишком большое значение. Просто подышала на стекло и что-то хаотично намалевала. Пригляделась. Конечно, палец предательски и залихватски вывел букву «В». Стирать это надо все к чертям. Вот если бы так же легко можно было, как со стекла… Оглянулась машинально на стол и увидела оранжевые мелкие клочки салфетки, будто зверь там какой сидел. Нет, не медведь. Так, из разряда грызунов.
На город начинал плавно опускаться вечер. Сначала безобидно и деликатно, чтобы затем в одну минуту рухнуть и завоевать его. Все как у людей. Своя тактика.
* * *
Да, мужчины здесь явно не приживались. На их этаже. Или бывали здесь, если так можно выразиться, проездом. Пять квартир – и в них все бабы. Как сглазил их кто-то. В одной с незапамятных времен жила Елена Васильевна со своим пожилым больным отцом. Он был представителем старой гвардии большевиков, всю жизнь проработал в НКВД. Пока он был жив, дверь в их квартиру никогда не была полностью закрыта: Василий Иванович находился на боевом посту, то есть стоял и смотрел в щелочку или просто слушал. Тогда был виден краешек его большого, расплывчатого, как пельмень, уха, хотя на самом деле он давно ничего не видел и не слышал. Что поделать, привычка. Враг ведь не дремлет. После его смерти дверь наконец-то прикрылась, но все знали, что Елена Васильевна сменила отца на дежурстве и неустанно смотрит в мутный глазок. Она так громко вздыхала за ободранной поролоновой деревяшкой… Тяжело, конечно, в ее-то возрасте, но наследственность – вещь серьезная.
Однокомнатную постоянно сдавали. И только одиноким иностранкам, работающим в солидных фирмах. Фирмачкам, в общем. Хозяйка однокомнатной клетушки – разбитная, предприимчивая девчонка Скачкова Света получила в Москве хорошее экономическое образование, но скакать предпочитала в туманном Лондоне.
В остальных двух квартирах жили разведенные дамы, мужья сбежали от них буквально на глазах у всего дома одновременно, как сговорились. Их уже взрослые дочки – две Наташки – периодически предпринимали попытки «сходить замуж», но вскоре снова оказывались свободными.
Если под окнами раздавался душераздирающий визг тормозов или отчаянно сигналили, это означало, что Наташка номер «раз» ловила машину или просто томно шла за хлебом в булочную за углом, размахивая гривой длинных светлых волос. Она щедро, как из пушки, выстреливала эстрогенами на всю округу. Когда она так уверенно ступала на шпильках, то была похожа на маятник: грива – влево, грива – вправо, а в центре – сочная, аппетитная попа, которую она всячески холила и лелеяла и которая всегда была обтянута юбкой стрейч по самое не балуйся или белыми лосинами. Казалось, еще шаг – и юбка треснет по всем швам. В принципе, подсознательно Наташка об этом и мечтала и вполне сознательно воплощала мечту в реальность. Только тридцатиградусный мороз с метелью заставляли ее изменить своему имиджу и натянуть что-то потеплее. Опять же на задницу. На голову – никогда. «Жамэ», как говорят у нас в Париже. Чего с головой сделается? Да и пользы от нее никакой…
Сначала все мужья жили у Наташки. Нормальные вроде парни. Приходили этакими добрыми молодцами с улыбкой до ушей, полные задора и огня. А потом спустя некоторое время их можно было увидеть на площадке нервно покуривающими и подрыгивающими ногами в белых тапочках с вензельками, прихваченных из очередной турецкой гостиницы. Наташка очень любила турецкие курорты якобы из-за того, что ее волосы там выгорали как-то по-особенному – получались мелированными. Вид эти мужья имели бледный, помятый, их как будто тоже хорошенько промелировали. Вернее, отмелировали. Они хмуро курили и стряхивали пепел в баночку, на которой были нарисованы симпатичные маринованные огурчики в трогательных пупырышках. Затем эту же баночку можно было заметить в руках следующего мужа. Видимо, она передавалась как эстафетная палочка. Вместе с попой в нагрузочку.
Наташка номер «два» ничем особенным не выделялась. Если не считать немигающих почему-то, вечно испуганных глаз, кривых ножек бутылочками и вечного начеса из далеких 80-х, который она, не скупясь, щедро заливала лаком. Она всегда как мышка тихонько, семеня на своих бутылочках, прошмыгивала в квартиру и моментально запиралась на все засовы. Будто там клад какой-то бесценный. Хотя одно время таким «кладом» был невнятный мужичонка с розовой, поблескивающей от пота лысинкой, синей, замурзанной ветровкой и стертым лицом. Он постоянно таскал с собой пухлый, коричневый, в мелких трещинах и царапинах портфель, к металлической ручке которого была привязана грязная и измочаленная черно-оранжевая Георгиевская ленточка. Ее обычно к машинам на антенны привязывают на День Победы. Портфель был намного колоритнее и как-то живее своего хозяина. Так и тот мужичонка слился. Никакие засовы не помогли.
В общем, «здесь птицы не поют, деревья не растут…»
Женская территория. Если не считать брата Елены Васильевны, который приходит к ней иногда, видимо в минуты душевной невзгоды, оставляя после себя на всем этаже стойкий запах перегара, дешевых сигарет и неустроенности. Этот запах такой плотный, что его, кажется, можно буквально потрогать руками. Да и легкие каждый раз словно отказываются его вдыхать, сопротивляются. «Жена называла его “нож” – говорила часто Елена Васильевна соседкам почему-то игривым тоном. – Родила ему сына и ушла через два года. Стала по горам лазать с остальными такими же обезьянами». Почему «нож», Валя не спрашивала. Ежику понятно, что ничего хорошего за этим прозвищем не скрывается, а от одного вида этого брата хотелось забраться на Килиманджаро. В одиночку и без всякой страховки.
– Хватит! Не золотой же член у него, в конце концов, – решительно и оригинально подвела черту забежавшая, как всегда ненадолго, домой Василиса.
Хотелось по-сиротски жалобно проныть: «Не золотой, но все же… Такой родной». И тут же напрашивалась пошлость: «Хотя пробы на нем стоят, думаю, многочисленные».
Как нельзя вовремя всплыла из памяти безнадежная пробка на Садовом, где они стояли вместе с остальными бедолагами, и где она исполнила минет. Очень творчески, как ей самой показалось, и с большой самоотдачей. Он был при полном параде, несмотря на гиблую июльскую жару. Костюм, светло-бирюзовая рубашка… Как вода на Адриатике. Она никогда там не была, но в ее представлении вода там именно такого головокружительного цвета. Вроде от этой самой рубашки Валю и разобрало – слишком много позитивных ассоциаций и фантазий она вызывала.
– Перестань хулиганить… Что ты делаешь… – вяло, но счастливо бормотал он.
«Что ты делаешь…» – невольно хотелось передразнить. Тому, что делала в машине Валя, было давно дано определение. Взрослый все-таки дядя, должен знать.
– Пытаюсь скрасить нам как-то время, – ответила она вкрадчивым голосом прожженной профессионалки. – Ты что, против?
Конечно, он не был против. Он всегда был только «за». Ее пронизывали волны острого, жгучего желания. Они образовались внизу живота и, мгновенно распространившись по всему телу, как пузырики от шампанского, ударили в голову, которая и без того была разгоряченной. Интересно, а профессионалок эти волны пронизывают? Даже не желания. Скорее это была обыкновенная похоть. Хотя где проходит граница между двумя этими состояниями, она тогда не слишком отчетливо понимала. Просто ей нравилось наблюдать, как он теряет волю и контроль, растекаясь, принимая очертания сиденья. Он был целиком в ее власти, прямо на глазах превращаясь в пластилиновое существо. Такой всегда самоуверенный, смело руководящий любым жизненным процессом, твердо знающий, что кому нужно в этой быстро, прямо-таки со свистом пролетающей жизни.
Машины кипели и гудели, водители красочно матерились, понимая всю безнадежность своего положения. Москва дышала пылью и выхлопными газами. Вернее, это было похоже на тяжелую старческую одышку. Кто-то находил в пробках свою судьбу, кто-то успевал ее потерять. Там можно было зачать новую жизнь, успеть появиться на свет и так же благополучно уйти в мир иной.
А они в это время плыли на своем собственном островке, отрезав себя от реальности, от всего матерящегося, тяжело дышащего мира. Как всегда, когда двое влюблены.
– Да, если все было именно так, как ты рассказываешь, бедный Пауло Коэльо, этот могучий философ нашего времени, пророк и тонкий знаток человеческих душ… он бы заплакал. Зарыдал горючими слезами и, вдохновленный, сразу накатал бы за несколько часов новое бессмертное произведение. Надо будет выслать ему материальчик. – Вася испытывала особые, сильные чувства к бразильскому автору и даже сейчас не могла никак переключиться с находящегося за морями-океанами писателя на свою родную сестру, стоящую рядом на кухне с окаменевшим лицом и потухшим взглядом. – Ладно. Я предупреждала тебя, что не надо привязываться. И с ним надо было поступить так же, как со всеми остальными. Ни для кого не делать исключения, они его просто не заслуживают, и он в первую очередь. Было бы не так… – Удивительно, но Вася сжалилась над сестрой, что случалось довольно редко, и не стала в последний момент говорить слово «больно». – Сама ведь все прекрасно знаешь… Но ты пожадничала, романтика одержала безоговорочную победу, и сейчас уже поздно все анализировать. Ты любишь распихивать все по полочкам, напрасно изводя себя и окружающих, – чеканила уверенно фразы Василиса Премудрая, на ходу запрыгивая в модные рваные джинсы и продевая ремень через огромную серебряную пряжку. – Что там за перезвон еще? Тебе не попадался случайно белый свитер с высоким горлом? Когда срочно нужно приличную вещь…
Валя в это время кокнула чашку из любимого маминого сервиза, доставшегося от прабабушки. Звон был сильным, потому что позолоченная хрупкая вещь упала на равнодушный коричневый квадрат кафеля, которым был выложен пол на кухне.
Она хотела согласиться с Василисой, но что-то глубоко внутри мешало ей это сделать. И еще она очень хотела, просто мечтала, чтобы Василиса нацепила на себя уже какую-нибудь тряпку и побыстрее исчезла. Валя вспомнила, как шестилетней перелезала через забор и зацепилась петелькой, которая предназначалась для огромной красной пуговицы, за самый верх – чугунную, остроконечную пику. Болталась там в шубе, как меховой колобок, обреченно глядя на далекие сугробы и размазывая слезы от унизительного бессилия и клокочущей ярости. Страха почему-то не было. Просто затошнило от накатившего отчаяния. Васька отчаянно прыгала внизу, как обычно давая дурацкие советы, а потом побежала за помощью. Когда обстоятельства выбивали из-под ног почву, Вале всегда вспоминался этот кусочек из далекого детства.
«Даже удивительно, что мы от одной мамы родились», – подумала Валя в который раз. Мало того, что от одной, они – Валя и Вася, как ее звали все знакомые, – были близняшками. Однояйцевыми. Случай – один на миллион. Так что внешнее сходство было стопроцентным: сероглазые шатенки с красиво очерченными ртами и длинными стройными ногами. Во всем остальном они были как день и ночь. Васька таскала помаду и тушь из маминой косметички, чтобы смело тренироваться на собственном личике, а Валя беспощадно прокалывала тугие пластмассовые попки кукол и ставила капельницу большому плюшевому мишке, который благодаря этой ежедневной процедуре быстро сгнил. Вася бредила телевизором с пеленок и могла смотреть в экран не отрываясь. Родители, знавшие про эту страсть, использовали «голубой экран» в качестве успокоительного, или чтобы впихнуть в открытый рот котлету с пюре. Валя посмотрела в первом классе фильм «Открытая книга» и поняла, что станет врачом. Неизвестно – каким. Неважно. Но она обязательно наденет белый халат и будет серьезной строгой тетей со шприцем в руке. Может, сделает важные открытия под микроскопом и спасет человечество от нашествия страшных микробов.
Несмотря на такие коренные различия в интересах и взглядах на жизнь, они всегда были вместе. Каждый день у девчонок был расписан. Валя особенно хорошо помнила воскресенье. Сначала они с восторгом смотрели «Будильник», потом «В гостях у сказки» и, конечно, «Утреннюю почту». «Здоровье» они не смотрели, но улыбчиво-жалостливое лицо Белянчиковой и ее участливый пищащий голос запомнился на всю жизнь.
Однажды их попробовали разделить, чтобы старенькой прабабушке было полегче. После долгих споров в детский сад решено было отдать Валю. Как старшую, ведь Валя появилась на свет раньше Васьки на три минуты. Несчастные три минуты… Ну и как более уравновешенную. Ничего из этой затеи не вышло.
«Коллектив – это очень важно, вы же должны понимать. Ребенка нужно приучать к нему, – сказала поучительно тучная воспитательница, когда папа привел Валю в первый день, – чем раньше, тем лучше». Как сейчас выражаются модным словом: «социализировать». Валю встретили бледные дети, запутавшиеся в густых зеленых соплях, которые им, конечно, не вытирали, потому что это все не так важно. Зато их командным громким голосом приучали быть послушными болванками. Болванки с запекшимися на пол-лица соплями. Еще ее поприветствовал нарисованный на грязно-серой стене ослик с грустными, понимающими глазами и почему-то без хвоста.
«Заберите ее, она нам все здесь заблевала. Уборщица не может постоянно ходить за ней и затирать. Думаю, что вам надо показать ее невропатологу, иначе это будет трудный ребенок», – сказала воспитательница папе на второй день с очень строгим лицом. Будто это сам папа там наблевал. Врезалось в память на всю жизнь ощущение, когда тебя реально лишают свободы и заставляют делать то, что делать совершенно не хочется. Дружно, по команде садиться на пронумерованные синие горшки, идти спать, есть какую-то еле теплую бурду, которая почему-то называлась супом… И слушать завывания дамы в рыжем парике и красными острыми ногтями. Она клацает ими со всей дури по клавишам пианино и истошно вопит: «Листики падают, листики падают…» А под стулом у нее, вцепившись в деревянную ножку, сидит мальчик с затравленными черными глазами, полными слез. Видимо, не большой поклонник ее таланта.
Не нужен был никакой невропатолог, нужны были родители, сестра и любимая прабабушка. Родные, привычные запахи, голоса, свой горшок, в конце концов… И само собой, замордованные, все в зеленке зайцы, одного их которых Валя так крепко задушила в своих объятиях во время сна, что даже папа не смог их разлучить.
«Звезда», – гордо объявила Валя на следующий день после неудачной «коллективизации» и обвела торжествующим взглядом собравшихся на кухне.
– Что, Валюша, какая звезда? – не отвлекаясь от плиты, спросила мама.
– На небе, – встряла умная Василиса.
– Нет, не на небе. Это совсем другая звезда. Тети с ней ходят, мне рассказали.
Родители молча и многозначительно переглянулись. Помимо ветрянки и насморка ребенок успел за два дня вынести много ценного и, бесспорно, полезного из детсадовского общения.
Вася наконец-то выудила из хламовника, который вечно царил у нее в комнате, подходящую водолазку и смело, с некоторым задором и вызовом, шагнула навстречу вечернему городу. С ним она всегда была на «ты». Впрочем, он с ней тоже. Может, он любит нагловатых, а остальных просто презирает… Такой дружбой и полным взаимопониманием может похвастаться далеко не каждый живущий в бетонно-стеклянном монстре, освещенном миллионами огней разного цвета и калибра. Круги от фонарей мягко рассеиваются в темноте, смешиваясь с желтыми теплыми окнами квартир, а неоновая реклама – с красными аккуратными квадратиками от непрерывного потока машин.
Валя лично каждый день меряется силами с этим городом, который ни на минуту не прекращает суетиться и находится в постоянном истеричном возбуждении. Городом бесконечных пробок, душного, тошнотного метро, чавкающей слякоти под ногами и массой спешащих, оголтелых людей, одни из которых живут, а другие пробуют выжить. Все хотят занять достойную нишу, найти свое место. Ну хорошо, пусть не место, а хотя бы местечко. Чтобы оно было настоящим, потому что все устали от фальши и самообмана. Она любит свой город и ненавидит его. Одновременно.
Темные дверцы шкафа в Васькиной комнате поскрипывают, и все его богатое содержимое громоздится на полу, словно здесь в поте лица поработал маньяк, хладнокровно вырезавший, а потом небрежно разбросавший его внутренности. Что за нездоровые ассоциации… Откуда они вообще выскочили? Черт, ноги в один миг стали тряпичными. Валя машинально подняла белый бесформенный свитер, который так и не смогла найти метавшаяся сестра, и поддела осторожно непослушной, будто чужой, ногой отколовшуюся фарфоровую ручку от чашки. Аккуратно не получилось – обрезалась немножко, и пятку защипало. Как цапля, стоя на одной ноге среди разбросанных вещей и хрупких позолоченных осколков, переведя дыхание, облокотилась на широкий, вечно запыленный подоконник. Выглянула в темный квадрат окна.
На огромной, расчищенной площади стоял памятник Льву Толстому, вырубленный из большой серой каменной глыбы. Сдвинув суровые брови, он пристально и с некоторым осуждением наблюдал за происходящим. Как обычно. Менялась власть, строй, люди, в конце концов… А ему все было нипочем. Даже популярное в народе слово из трех букв, написанное недавно на его бороде и замазанное наспех светлой краской, его нисколечко не смутило. Наверное, хорошо быть каменным.
Раньше в парк прилетали вороны. Это было страшно. Черной тучей они заслоняли небо, по-хозяйски занимали каждую веточку, гомоня и харкая на белый снег своими желтыми кляксами. Валя с сестрой, возвращаясь из школы, только и успевали увертываться от их поносных снарядов, падающих то справа, то слева и со смачным звуком шлепавшихся о землю. Поэтому зимой парк никогда не был белым. Гроздями они свисали на каждом дереве как профессиональные захватчики. Рано утром эти заразы каркали на всю округу и улетали на день в другое место. Потом неожиданно их не стало, и парк просветлел. В нем можно было наконец гулять, наслаждаясь белизной снега и тишиной. Как ни странно, вороны улетели в день смерти Брежнева и ни разу больше не возвращались. Будто это было знамение какое-то, что закончилось «их» время: такое же черное, беспросветное, каркающее. В тот день учителя с вытянувшимися, поблекшими лицами устрашающе шикали и делали большие глаза, если вдруг где-то раздавался смех. Ведь когда смеяться нельзя, особенно хочется. Любой пустяк может смешным показаться до истерики. Их отпустили с уроков, и два дня они провели дома.
«Похоронный марш» Шопена, стая одинаковых каракулевых серых шапок и черных пальто, плывущих за гробом. Гудели заводы и сигналили машины, когда гроб уже опустили. Вернее, неуклюже грохнули, и этот момент запомнился всем. А потом, как это ни ужасно звучит, общенациональный траур стал делом привычным. Учителя, правда, все так же старались создать определенную скорбную атмосферу, но в день смерти Черненко в школьную столовую завезли глазированные сырки, что было большой редкостью, поэтому все бежали друг другу по головам, как племя первобытных на охоте за мамонтом, громко гигикая и скользя по натертому полу. Сладкие сырки были намного важнее скорбных мин и разглагольствований. Тем более что после смерти Брежнева и Андропова очередной траур плохо воспринимался детским жизнеутверждающим сознанием. Единственное, что все хотели услышать, – это прощальные гудки заводов и машин, и только по этой причине в классах на минуту становилось тихо.
Ну так вот, о непохожести. Василиса Владимировна Лаптева была общительной, веселой, раскованной. И в меру циничной. Как и все тележурналисты, в ряды которых она в свое время вступила, и ей очень нравилось там вариться и тусить. Она с детства была «деловой колбасой», и это была ее родная среда. Ее «тема», как сейчас говорят. Постоянная колготня, движуха, разные лица, смена событий… Такая вот клевая кошка, которая гуляет сама по себе. Дома ей быстро становилось скучно, привычная атмосфера нестерпимо давила на мозг, она превращалась в злую, противную и раздраженную. «Срочно на волю, в пампасы…» Потом она уставала от себя самой в роли этой кошки, пампасы порядком осточертевали, и нельзя было позавидовать тому, кто оказывался с ней рядом в эту секунду. Он был обречен. Вот такая двойственность, которая усугублялась тем, что родились они под знаком Близнецы. Получались суперблизнецы. Или близнецы в квадрате.
Валя, вернее Валентина Владимировна Лаптева, работала акушером-гинекологом в большом центральном роддоме, была самой настоящей «вещью в себе». Серьезная, собранная и романтичная. Ее привлекала гинекология со всеми своими бесчисленными наворотами, но акушерство было, бесспорно, больше по душе. Рождается новый человек – и ты этому помогаешь, спасаешь, если нужно. Второй после Бога. Бог создал, а ты его творение принял. Потрясающие по силе ощущения. Но – сапожник без сапог, как нередко случается. Она принимала их, любила всех до единого – сморщенных, красных, в слизи, а испытать это чувство единения с крошечным существом, страх за него, долгожданную встречу с обиженно-победным криком «уа!» самой ей пока не довелось. Да она и не задумывалась сильно на эту тему. Не заморачивалась. По сути дела, они с сестрой были счастливыми людьми, потому что каждая занималась любимым делом.
Она любила свой дом. Их женсовет, старые обои, на которых при желании можно было найти каляки пятилетних хулиганок, окаменевшую жвачку или козявку под сиденьем табуретки и прочие прелести самовыражения в нежном возрасте. Только дома она могла по-настоящему отдохнуть, сбросить доспехи и поднять забрало. С кем бы и где Валя ни была, что бы с ней ни происходило, она всегда знала, что в любую секунду может прийти и лечь в свою родную, со столь привычными запахами постель. А если устанет смертельно после дежурства или операций, то в кровати будет тихонько поскуливать. Так она расслаблялась, и от одной этой мысли сразу становилось легче.
Однажды Валя еще в школе услышала, что близнецы – это сбой в системе природы. Не ужасная, конечно, но своего рода осечка. В принципе, не должно быть двух одинаковых организмов, тем более двух одинаковых людей. Мол, между ними будет в лучшем случае постоянно идти соревнование за место под солнцем, а в худшем – разразится война. Будет ведущий и ведомый. Это сообщение ее сильно озадачило тогда, и она пыталась постоянно анализировать ситуацию, чтобы определить, кто же из них главный. Ну да, дрались они иногда, буцкали друг друга, когда энергию некуда было девать, а потом в итоге ревели обе, потому что мамины нервы в конце концов не выдерживали, и она доставала из шкафа папин широкий ремень с тяжелой пряжкой. От него оставались выразительные красные отметины на ляжках и мягком месте. Потом Валя плюнула и перестала ковыряться в их поступках: мне, типа, все равно. Могу быть и ведомой, какая разница. Главное – куда поведут и зачем. В разумных пределах, естественно, не как теленка за веревочку, но, в принципе, «хоть горшком назови…». Это никогда не ущемляло ее самолюбия: ни в раннем детстве, ни потом. Конечно, частенько сестра ее раздражала, иногда просто бесила, но тот факт, что они вместе, – перевешивал все.
* * *
«И с ним надо было поступить так же, как со всеми остальными…» Несмотря на разность характеров, обе пользовались большим успехом у противоположного пола. «И с ним надо было…» Это началось давно, сразу после школы. Возможно, они занялись бы этим еще в выпускных классах, но здесь их слишком хорошо знали да и одноклассники не представляли из себя ничего выдающегося. Все скучные и одинаковые, как школьные стулья. Все так предсказуемо. Да она в школе еще и целоваться-то не умела, несмотря на активные подстрекательства своей более продвинутой в этих вопросах сестры.
Все началось неожиданно, впрочем, как и все судьбоносное в нашей непонятной жизни. Однажды Васька не смогла пойти на запланированное свидание с одним очкариком, начинающим оператором, и попросила Валю ее заменить.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?