Текст книги "Тайна имения Велл"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tayna-imeniya-vell-123087.jpg)
Автор книги: Кэтрин Чантер
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Отсюда был виден старый коровник соседа. Полуденное солнце отражалось на рифленом железе, которым была покрыта крыша. Золото дураков.
– Иногда, когда я сижу здесь, я вижу, как Том бродит вдоль живой изгороди, словно проверяет, не забрался ли в кусты ягненок. У него была привычка обматывать шпагаты для обвязки тюков вокруг столбов ворот и завязывать их мертвыми узлами. Потом эти оранжевые шпагаты годами висели на столбах, похожие на венки из яркий цветов, которые некоторые люди привязывают к фонарным столбам на месте аварии. Иногда он идет в мою сторону, словно хочет со мной поговорить, но при этом он проходит сквозь меня. Единственными моими гостями сейчас являются привидения.
– Времена нынче трудные для фермеров… – сказал священник, но я не стала его слушать.
Сейчас я была рассказчиком и слушателями в одном лице.
– Мы пытались им помочь. В конечном счете они здесь обрабатывали землю еще до нашего приезда. Мы предложили провести трубопровод из Веллспринга через его земли и земли Мартина, но к тому времени фермеры уже относились к нам с большим недоверием. Они хотели узнать, какой нам от этого прок, говорили, что у нас нет на это лицензии, поэтому Марк и не стал обращаться за лицензией. Если уж начистоту, он с самого начала не горел энтузиазмом, поэтому из этой затеи ничего не вышло.
– Уверен, что вы делали все, на что в то время были способны.
– Делала, но недостаточно. Однажды вечером, после ужина, когда его жена на кухне мыла посуду, Том, как мне думается, посмотрел на стопку коричневых конвертов с неоплаченными счетами, которая лежала на столике, поменял домашние тапочки на сапоги, свитер – на твидовый пиджак, а на голову надел кепку, в которой он появлялся только на ярмарках. Потом он, судя по всему, незаметно выскользнул из дома, пересек двор, а дверь в сарае изнутри подпер полиэтиленовыми мешками с птичьим кормом. Каждый – весом в двадцать пять килограммов. Думаю, он хотел, чтобы только мужчина мог туда добраться. Я права, как вы думаете?
Преподобный Кейси развел руками. Он не знал, что ответить на мой вопрос.
– Мне кажется, я знаю, к чему вы клоните. Рут! Вам не надо…
Он потянулся, словно желал ко мне прикоснуться. Я отпрянула. Нет, я должна закончить этот разговор.
– Он воспользовался новой веревкой, перебросил ее через дубовую балку крыши и крепко завязал вокруг руля квадроцикла. Они задолжали за него уйму денег. А теперь представьте… Том влезает на старый стул и с трудом удерживает равновесие. Стул шатается. Он цепляется за перекладину треснувшей спинки, а затем медленно, словно канатоходец, выпрямляется, ловит конец веревки и завязывает узел. Он умел вязать крепкие узлы. Я ведь это уже говорила? Когда его нашли, кепка по-прежнему была у Тома на голове. Для него это было очень важно.
– Случаи самоубийства среди фермеров наводят настоящий ужас. Да спасет Господь их души.
Священник перекрестился. Мы молча уселись на траве. Я уважаю людей, которые умеют молчать. Я присутствовала на двух похоронах в Литтл-Леннисфорде. Похороны Тома были первыми. Не такие душераздирающие, как вторые, но тоже не сахар. Чувство вины и горе присутствовали на обоих, словно пара перчаток.
Наконец он задал мне вопрос:
– Зачем вы мне все это рассказываете? Вы думаете, что я экзорцист?
– Ни в коей мере. Возможно, если бы вы… или кто-нибудь похожий на вас появился раньше… Но, когда еще не было слишком поздно, никого рядом со мной не оказалось, а потом началась вся эта религиозная истерия. А теперь поздно…
Я поднялась на ноги. Священнику пришлось повозиться, прежде чем он последовал моему примеру. Я разрывалась между желанием протянуть ему руку помощи и полюбоваться, как он будет барахтаться, если упадет.
– Это наша вина? – спросил он, когда наконец выпрямился.
– Чья?
– Тех, кто вовремя не появился, когда вы в нас нуждались.
Ничего не ответив, я пнула ногой кротовую кочку.
– Бог был здесь где-то рядом… для вас, для Тома, – продолжал священник. – Никогда не поздно встретиться с призраками лицом к лицу.
Теперь он хрипло сопел в тщетной попытке не отставать. Когда мы добрались до калитки, священник совсем запыхался.
– Вы же не хотите, пригласив священника на чай, остаться без проповеди?
– Я слишком привыкла сама себе читать проповеди, – сказала я. – Из меня получилась бы та еще шарлатанка, если бы не… Что в конечном счете остается? Лишь свет и зеркала… Вот только меня больше не интересует смысл жизни. Теперь меня интересует лишь один вопрос, ответ на который я очень хочу получить. Все остальное потеряло для меня привлекательность.
– Понимаю. Ужасно не знать, кто убил вашего внука. Я с трудом могу представить всю глубину вашего горя.
Третий поджидал нас. Он демонстративно посмотрел на свои наручные часы.
– У вас пропуск до пяти часов вечера, – сказал солдат священнику.
Преподобный добродушно улыбнулся:
– Только Господу Богу известно, когда кончается наше время.
Один – ноль. Церковь против армии. Мне не хотелось этого признавать, но священник мне явно нравился.
– Я не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством или рисковать лишиться возможности вновь сюда прийти, поэтому удаляюсь. Напоследок мне хотелось бы обменяться парой слов с моей прихожанкой. – Преподобный выдержал паузу, и под его молчаливым взглядом Третий отошел в сторону. – Что до Экклезиаста…
Я сунула руки в карманы.
– Лучше вам уже собираться.
– Пожалуй, так и сделаю.
Преподобный Кейси зашел в дом. Сквозь кухонное окно я видела, как он складывает в полиэтиленовый пакет Библию, маленькую шкатулку и фляжку. Я и Третий молча стояли на некотором расстоянии друг от друга. Священник вышел и доброжелательно улыбнулся ждущему его солдату.
– Я и Рут имели весьма интересную беседу сегодня.
Преподобный приподнял брови и лукаво на меня взглянул.
Теперь у меня появился выбор. В последнее время я отвыкла от того, что могу сама на что-то влиять. Долго я не раздумывала. Несмотря на все мои опасения, мне показалось, что старым священником будет легко манипулировать и использовать его в своих целях.
– Спасибо, преподобный, – громко произнесла я. – С нетерпением жду вас на следующей неделе.
– Зовите меня попросту Хью. Я обязательно приду в это же время на следующей неделе. Да благословит вас Господь.
Священник Хью, как мне теперь придется его называть, отправился в обратный путь. Он медленно шел по дороге, а на вершине холма вновь остановился. Мне показалось, что он поднял руку и перекрестил нас, хотя не исключено, что священник просто поправил шляпу на голове.
– Святой человек, – сказала я Третьему.
– Не знаю, – ответил солдат.
Я тоже не знала.
Все в доме переменилось, даже воздух стал каким-то другим. Не привыкли мы к гостям, что ни говори. Я прошлась по огороду в свете умирающего дня. Надо прийти в себя. Меня удивляло, какое впечатление на меня произвело общение с другим человеком. В одном священник точно прав: с призраками надо бороться. Я вернулась и вошла в дом, однако прошло немало времени, прежде чем я поднялась по лестнице наверх. Я смотрела на закрытую дверь, которая отделяла меня от спальни Люсьена. Я вслушивалась в тишину. Большой палец – на задвижке. Пальцы обхватили массивную металлическую ручку. Надавив, я отодвинула задвижку и приоткрыла дверь сантиметров на пять, не больше. Как раз достаточно, чтобы впустить дыхание ночи. Не входя в комнату, я протянула руку и, коснувшись дверного проема, дотянулась до выключателя. Я впервые переступила порог спальни внука с тех пор, как вернулась домой. Комната была почти пуста, в ней стоял лишь черный мешок для мусора, в котором полицейские вернули нам вещи Люсьена. Полиэтиленовый мешок был завязан узлом, но у меня так и не хватило духу его развязать. На кровати сиротливо лежал матрас. Ни простыни, ни одеяла, ни подушки… Ни головки, лежащей на подушке… Ни вырезанной из дерева розы, что висела на кожаном шнурке у внука на шее… Не знать, кто убил твоего внука, – невыносимо больно. Если я найду деревянную розу, то приближусь на один шаг к разгадке.
Я передвинула прикроватную лампу, словно надеялась, что найду за ней оброненный амулет с розой. Вообще-то в прежние спокойные времена однофунтовые монеты вполне могли закатиться между диванными подушками, а серьга угодить между щелями в досках пола, но это не тот случай. Улегшись на живот, я с трудом просунула свои обкусанные ногти в щели между досками пола. Я лежала вниз лицом. Губы касались пыли на полу. Глаза щурились, глядя в темноту. На коленях я подползла к кровати и отодвинула ее от стены. Пауки разбежались прочь от плинтусов. Не здесь, не в этой комнате, а в другом месте должна лежать маленькая роза, вырезанная из дерева и нанизанная на кожаный шнурок. Когда найду талисман, до постижения истины останется всего один шаг.
В ванной комнате, в шкафчике для лекарств, ничего не оказалось. Все забрали мои тюремщики. Чистящие и моющие средства находились под замком, но я все же приподняла коврик и сорвала древесноволокнистые плиты, за которыми находились трубы. При этом я до крови оцарапала руку о винты, торчащие из гипса. Внизу я могла сорвать шторы с карниза, и я их сорвала. Я могла вытряхнуть угольную пыль из ведра, погрузив всю гостиную в траур. Я могла, значит, сделала. Я могла выдвинуть пустые ящики из буфета и разобрать их, вытащив боковины из пазов лицевой доски, дно – из боковин, открутить медные ручки от лицевых досок. Могла и сделала. Я должна найти маленькую деревянную розу, которую носил на шее внук. Если я ее найду… если я смогу ее найти… Ничто не сможет помешать мне искать… Ничто… ничто… ничто…
* * *
– Поговори со мной, Рут.
Мужчины давили на мои немощные руки, уставшие ноги, я ощущала вес мужчин, навалившихся на мое тело. Сестра Амалия предупреждала меня о мужском бремени. Они наваливаются на тебя и давят до тех пор, пока ты не начинаешь задыхаться. Мне разрешили испить из маленького картонного стаканчика. Как только жидкость коснулась моего языка, я поняла, что это яд.
Сон имел губительную силу. Он свернулся в углу моей кровати подобно больному псу, и его зловонное тяжелое дыхание витало в ночном воздухе. Существовало множество объяснений тому, что я, возможно, совершила. Не так уж редко люди впоследствии не могут вспомнить ужасные дела, сотворенные их руками, но подсознательно задуманные средь бела дня, когда они не спят. Случается, что люди делают разные гнусности во сне. Истории известны случаи, когда люди совершали великие подвиги либо ужасные злодеяния, находясь между сном и явью, в сумеречном состоянии полусвета, о котором ученым почти ничего не известно. Еще одно выражение, о смысле которого я не задумывалась до последнего времени. Прежде я думала о том, кто я есть, о том, кем я могу стать, а теперь пришло время задуматься о том, кем я должна стать.
На моем бедре остался знак розы. В одну из последних ночей перед тем, как все случилось, я, должно быть, стояла перед «Рейберном» и раскаляла металлическую эмблему добела. Должно быть, я держала ее в руке, на которую предварительно натянула прихватку. Затем я прижала раскаленный металл к своему телу. Должно быть, в комнате стояла вонь горелой плоти. Должно быть, я ощущала, как миллионы булавок вонзаются в мою плоть. Сестра Амалия на следующее утро благословила и помазала медом место ожога. Это, по крайней мере, я ясно помнила. Ожог остался со мной. Я ощущала его неровные края кончиками своих пальцев. Этот ожог напоминал мне о боли и страданиях, которые я могу причинить в неизъяснимом экстазе.
Хотя путем психологического тестирования специалисты сошлись во мнении, что, находясь в состоянии лунатического транса, я вряд ли способна совершить что-нибудь по-настоящему ужасное, оставались люди, которые считали, что я могу быть ответственной за смерть своего внука. Я также не исключала подобной возможности.
Пресса, само собой разумеется, ухватилась за сенсацию.
«Святая? Могла ли она во сне совершить убийство?»
«Связана ли смерть с оккультизмом?»
Я и сама не могла исключить подобной возможности, пока не докажут вину другого человека. А пока я не имею права спать. Когда я наконец заснула, тьма за окном посерела. Я всегда засыпаю только перед рассветом, когда солнечный свет делает невозможными какие-либо разрушительные действия с моей стороны. Во сне я видела следы, ведущие в камыши. Выкованная из стали цапля стояла на противоположном берегу Веллспринга.
Трава на Первом поле уже не была такой буйной, как прежде. Колючки чертополоха царапали мне лодыжки. Кремниевые камушки давали о себе знать, когда я становилась на них подошвами своих туфель. Мы всегда думали, что грунтовые воды в этом месте подходят вплотную к поверхности, но, как доказала жизнь в других регионах страны, ничего вечного не бывает. На поле стояла противоестественная тишина. Мои тюремщики сказали мне, что правительство избавилось от остававшейся здесь живности: овец, безмозглых кур, одичавших поросят Марка. Избавились… Застрелили… Сотни лет на этих полях паслись овцы и коровы, ветер свистел в ячмене, а сейчас на них ничего нет, за исключением лабораторно ровных грядок генно-модифицированных растений. Дойдя до вершины холма, я остановилась. История реки Ленн тесно связана с историей этого края. Церковь расположена недалеко от этого места. Ее нормандского стиля башня теперь отчетливо виднелась вдали. Уж слишком много деревьев, ослабленным засухой, повалили в последнее время бури. Вереница сельских домиков расположилась на берегу реки. Автомобильная дорога тянулась вдоль железной дороги, а та – вдоль реки, подобно тому, как наша промышленность шла тем же путем, вторгаясь в Уэльс. Далее на севере высился жалкий, изъеденный эрозией Крэг, чья лысая вершина вздымалась над низменностями. Я оторвала взгляд от горизонта и посмотрела на то, что находилось поближе. Тропинка спускалась с холма вниз и вилась по лесу между ежевичными кустами, под низко нависшими ветвями ясеней с распускающимися на них почками, пока не добегала до самого Веллспринга.
Хотя полуденное солнце пробивалось сквозь небесный свод, вода казалась почти черной, а отражения окружающих деревьев дрожали из-за трех или четырех селезней, которые копались своими клювами в вязком иле в поисках пищи. Сестре Амалии не понравилось бы это дерзкое доминирование самцов, их притеснение смиренных самок в ее водоеме женственности. Голубое мелькнуло на желтом фоне, когда зимородок пропорхнул над водой, а затем вновь повисла тишина, прерываемая карканьем обыкновенных ворон, сидящих на вершинах деревьев. Уровень воды в водоеме понизился, оголив покрытые мхом камни, однако я отчетливо видела отметины, которые остались в тех местах, где прежде плескались воды. Говорят, что вещи имеют память, следовательно, эти камни – очень грустные камни. Я подошла к озеру, опустилась на берегу на колени и окунула руки в воду. Вода оказалась прохладной. Набрав воду в ладони, я умылась, позволив каплям свободно падать на мою обтянутую тканью грудь, струиться по внутренней стороне рук. Я уставилась в темное зеркало, словно надеялась увидеть там его лицо и уповала, что он что-то мне расскажет.
Зажмурившись, я изгнала из памяти образ сестер, которые стоят вокруг пруда и молятся. Нет. Это не молитва. Просто они вслух произносят то, что должно быть произнесено, но я не надеялась, что меня услышат и ответят. Расскажите мне, как он умер.
Есть времена, когда следует разбрасывать камни, а есть времена, когда следует их собирать. Я подняла три камушка с сухой, словно пыль, лесной подстилки и бросила первый в воду. От него пошли в стороны круги правильной формы, достигшие камышей, которые горделиво возвышались над водой в своей крикливой весенней зелени. С пронзительным криком утки, громко хлопая крыльями, взмыли в небо.
Это пусть будут сестры.
Второй камень я бросила, приложив чуть больше усилий. Он упал недалеко от центра озерца, образовав настоящие маленькие волны, которые столкнулись с рябью, поднятой первым камнем, что привело к полнейшей анархии.
А это пусть будет Марк.
Третий камень удобно лег мне в ладонь. Я провела острым краем камня по прозрачной коже запястья. Образовался багровый рубец. На месте порезов выступили крошечные капельки крови. Кровь тотчас же принялась сворачиваться, а не течь.
А это пусть буду я.
Выпрямившись, я запустила последний камень в озеро. Вода тоже ничего не забыла. Из-за черноты вод я ощутила сильное головокружение. Шатаясь, я направилась к поваленному дереву, на котором привыкла сидеть и размышлять. Я не вставала с него до тех пор, пока мир не прекратил качаться у меня перед глазами. Утки вернулись и сели на воду так, словно ничего не произошло. Встав, я отправилась обратно к дому. Легкий юго-западный ветерок гнал тучи за далекий горизонт, за Эдвардз-Касл и Кадоган-Топ. Потом стали собираться тучи. Солнце, проникая сквозь них, метало лучи золота на леса, которые покрывали противоположную сторону долины.
Ночью я спала, а проснувшись утром, узнала, что ночью прошел дождь. Я пошла к Веллспрингу. Да, дождь был, вернее, должен был бы пройти. Все зависит от того, как на это посмотреть. Для меня это означает, что Велл однажды даст ответы на все мои вопросы. Для других это подтверждение принятого ранее решения, согласно которому правительство приказало перепахать всю мою землю. На подъездной дорожке остановилась вереница автомобилей. Работающие на правительство люди вылезли из машин, облазили все поля со своими датчиками и прочей электронной высокотехнической аппаратурой, а представители прессы в это время фотографировали с их позволения растения будущего урожая. Третий чувствовал себя как рыба в воде, маршируя строевым шагом по парковке. Мальчишка и Аноним были детьми, прыгающими по лужам.
– Это и прежде так бывало?
– Да, – ответила я. – Здесь идут дожди, а в других местах – ни капли. Все остальное – последствия этих дождей.
– Вы знали наперед, что будет дождь?
– А дождь еще будет?
У меня был собственный вопрос: «Может дождь пойти без всех этих видений и голосов?» Если так, то я обеими руками «за».
Было еще одно чувство, появления которого я никак предвидеть не могла. Самодовольство. Вы думали, что надзираете за полусумасшедшей женщиной средних лет с причудами, которая к тому же страдает манией величия? Но теперь вы дважды подумаете, прежде чем меня обижать, самодовольные нахалы!
Дождик! Дождик! Лейся, дождик! Я танцевала в гостиной, словно какая-то знахарка или ведьма.
Мальчишка сунулся в двери, немного опешил, увидев меня танцующей, рассмеялся и плюхнулся на стул.
– Забыл сказать, что завтра мы уезжаем, – сказал он. – После месяца службы здесь нам полагается неделя отпуска.
Дождь идет. Дуккомб горит. Мальчишка уезжает. Я остаюсь. Земля вертится. Я, крадучись, встала с постели. Теперь я вновь почти свободна.
Приехали три моих новых тюремщика. Сразу же стало как-то напряженно. Среди них была одна женщина. Я не знала, что из этого получится. Я следила за ней из верхнего окна в доме. Волосы зачесаны назад и заколоты шпильками под форменной фуражкой. В солдатских берцах ее ноги казались такими же большими, как и у мужчин. С кислым выражением лица она бесцеремонно вошла в дом, чтобы зарядить и протестировать мои бирки-датчики. Односложные ответы на все мои вопросы и попытки завести разговор немного меня успокоили. Я думала, что готова к общению с другой женщиной. Оказывается, я ошибалась.
В свободное от выполнения своих непосредственных обязанностей время троица сидела в амбаре, когда же выходила, то строго придерживалась предписанных маршрутов, патрулировала границы землевладения, проверяла сигнализацию, обходила с проверкой мой дом. Недостаточно, чтобы трое солдат (мужчины или женщина – значения не имело) знали о твоем существовании. Когда-то у меня были друзья, семья, соседи, последователи… Ради бога! Без иронии! Я была человеком, находившимся в самой середине социальной паутины. Но все это оборвалось внезапно, словно от удара ножа. И вот я осталась один на один со своим гордиевым узлом[11]11
Гордиев узел – о запутанном стечении обстоятельств. Из древнегреческого предания о том, что Александр Македонский рассек мечом сложный узел, завязанный фригийским царем Гордием.
[Закрыть]. Самое худшее заключалось в том, что я не знала, пробует ли кто-то со мной связаться или нет. Я становилась все более и более подозрительной в отношении царящих здесь порядков. Кто-то же на свободе должен обо мне вспоминать?
Иногда я слышу звуки, свидетельствующие о присутствии людей: грузовик едет задним ходом на дороге, а кто-то кричит водителю, куда сворачивать. Однажды я услыхала звуки выстрелов, а затем увидела двух мужчин, идущих вдоль живой изгороди между Грейт-Нантон-Лейн и старой фермой, где прежде выращивали петрушку. В руках у мужчин были ружья. Они то и дело останавливались, прицеливались и давали залп, разносившийся эхом по всей долине. Если нет загонщиков, птицы не поднимаются в воздух. Лично я понятия не имела, что же они собираются подстрелить. Сегодня я слышала: в селе бьют в колокола, как на свадьбу. Когда мы женились, никто в колокола не звонил. Мы оформили наш брак в бюро записи актов гражданского состояния. В углу безлюдного зала на CD-проигрывателе звучал наш любимый дуэт из «Порги и Бесс»[12]12
«Порги и Бесс» – опера Джорджа Гершвина, впервые была поставлена в 1935 году.
[Закрыть]. Обмен обетами. Тяжесть бегства матери всю жизнь довлела над Марком. Я случайно подслушала рассказ дяди Марка о том, что племянник всегда хотел осесть на его ферме. В детстве Марк очень любил гостить у них, проводил там все свои каникулы. Затем мой отец сказал, и дядя Марка с ним согласился, что быть юристом куда лучше. Фермерское хозяйство в наше время не приносит денег. Мужчина, чья жена ждет ребенка, должен заботиться о семье. Они стояли на крыльце отеля, постукивая каблуками и стряхивая красноватый пепел в талый снег.
На нашей свадьбе шел снег, никчемный мокрый снег, словно на небе в тот день кто-то решил избавиться от залежалого товара. Теперь я понимаю, что все, что Марк когда-либо планировал после этого в жизни, портила такая вот белая слякоть.
Перезвон разносился над долиной, но даже звуки церковного колокола не зародили в моей душе желания помолиться. Рождения… венчания… смерти… Энджи родилась спустя три месяца после свадьбы. Спустя три года мы сидели в комнате, в которой помимо нас никого не было, и слушали, как врач сообщает, что у Марка не может быть детей. Во время расследования из-за этого была поднята шумиха. Как будто неспособность иметь собственного сына делает человека предрасположенным к тому, чтобы причинить вред либо убить чужих детей. Тогда это казалось просто смехотворным, но как себя поведет человек, все мечты которого пошли прахом не раз, не два, а много-много раз?
Колокольный звон умолк. Тишина долго не продержалась. Прибывшие на замену охранники решили провести проверку систем тревоги. От воя сирены вороны взмыли с верхушек деревьев. Раздалось их истошное карканье. Даже птицы сражались за наши поля. Малиновки нападали на лесных завирушек, грачи на лету клевали крылья сарычей, но никто из них не смог бы соперничать с вертолетами. Шум лопастей винтов подстегнул мои воспоминания.
* * *
Яйца были теплыми и идеально ложились в мои холодные руки. Мы поговаривали о том, чтобы отметить годовщину нашего пребывания в Велле, но время для всевозможных празднований, судя по всему, ушло навсегда. Даже несмотря на все неприятности, я собиралась приготовить суфле. Я еще не была уверена, будет ли это сюрпризом или подаянием тем, кто пережил катастрофу. Звук лопастей, рассекающих утреннее небо, заставил меня приподнять голову. Надо мной завис вертолет. Человек с видеокамерой высунулся из люка и снимал. От неожиданности я подпрыгнула. Мне пришлось ухватиться за шест, к которому была привязана веревка, на которой я сушила постиранное белье. Яйца разбились. Это я точно помнила. Через некоторое время, когда я мыла на кухне руки и вытирала губкой измазанные штаны, вошел Марк и швырнул газету на стол.
– «Чудо Велла»! Рут, ради бога, ты только посмотри на заголовок! Только посмотри!
* * *
Я оставила вырезку. Теперь она кажется маленькой и незначительной. Так часто случается с важными вещами, когда посмотришь на них с другой точки зрения.
* * *
Чудо Велла. Цветная аэросъемка. Фотография должна была быть цветной, иначе она не могла бы показать всю поразительную разницу между нашей землей и окружающей местностью. Земля молока и меда на фоне земель Содома и Гоморры. Наш дом находился в центре фотографии. Немного в стороне можно было разглядеть подъездную дорогу, идущую между двумя верхними полями, хотя с высоты незаметно было, что дорога взбирается на гору. В кузове «лендровера» заметны были клетки с цыплятами. Это было странно. Я до сих пор не знаю, почему они там оказались. Возможно, мы как раз ставили новые столбы, чинили забор, потому что в последнее время много наших кур стало жертвами лисиц.
– Что за… – Я уставилась на фотографию. – О чем тут пишут?
– Не знаю. Еще не читал. Как я понимаю, отпала нужда спешить обращаться за помощью к твоему драгоценному советнику из правительства. Весь мир теперь имеет возможность заглянуть к нам на задний двор.
– А как пресса?..
– Как обычно. Сунули свои морды в канаву.
Марк вышел. Хлопнула закрывшаяся за ним дверь. Спустя несколько минут я услышала, как завизжала бензопила, вгрызаясь в бревно. Марку хватило того, как пресса освещала суд над ним. Больше он стерпеть такого не мог. Я жалела мужа, но в то же время задавалась вопросом: сколько еще соломинок выдержит мой верблюд, прежде чем у него сломается хребет? Я расстелила газету на кухонном столе и принялась читать. На первой странице сообщалось, что спустя две недели после массовых беспорядков в Дуккомбе их журналист, проводящий самостоятельное расследование этого вопроса, наткнулся на еще одно место, загадочным образом не страдающее от засухи. Это Велл. Далее читателю предлагали прочитать статью на четвертой и пятой страницах.
Зазвонил телефон.
Это был первый из бесконечной череды звонков. Звонили из «Дейли Мейл», «Экспресс», «Скотсман», «Фигаро», «Нью-Йорк Таймс»… Ящик для входящих электронных сообщений заполнялся у меня на глазах. Жирный черный шрифт непрочитанных сообщений заполнил страницу, подобно разлитой нефти. Автоответчик жил своей жизнью, стоя в углу кухни. Он добросовестно записывал голоса старых друзей, журналистов, агентов по связям с общественностью, пока не закончилось место. В конечном итоге я вихрем пронеслась по дому, выдергивая штепсельные вилки из розеток, наблюдая за тем, как зеленые огоньки, символизирующие собой связь с внешним миром, мигают и гаснут. Мы выключили звук в звонках наших мобильных телефонов, когда же их вибрирующий танец едва не довел нас до безумия, отключили их совсем. Над нами продолжали кружить вертолеты. Марк на всю мощь своего горла послал их куда подальше, но люди в них лишь кивали головами и улетали тогда, когда сами считали нужным.
Велл стал проходным двором. Мы не смогли сдержать наплыва любопытных. Первая машина, трясясь на грунтовой дороге, появилась на горизонте. В ней сидела супружеская пара из Бирмингема, приехавшая в гости к сыну. В путь они отправились утром. По дороге, как рассказали нам непрошеные гости, они услышали по радио о Велле. У них в запасе было свободное время, поэтому они решили поехать и увидеть все собственными глазами. Кому какое дело? Когда супружеская пара, развернувшись, ехала от нашего дома, им навстречу уже мчались два автомобиля – местного журналиста и лозоискателя воды из Эссекса. За ними ехали другие. Капитулировав, я спряталась в доме и из кухонного окна наблюдала, как Марк нагибался над открытыми окнами со стороны водителей, говорил им что-то, отрицательно мотал головой, а затем указывал в направлении главного шоссе. Все они были чужаками. Если бы среди приехавших оказались Энджи, кто-нибудь из наших лондонских друзей, любой человек, которого я знала и могла бы с ним поговорить, я бы так не пугалась всего этого наплыва из-за пределов Велла.
В четыре часа мы заперли ворота в начале подъездной дорожки. Дерево прогнило, и нижняя перекладина треснула, когда мы рывком освобождали створку от густой травы, которая ее оплела. Мы приковали ее висячим замком к металлическому столбику, прекрасно осознавая, насколько эта жалкая преграда не в состоянии будет защитить нас от армии любопытствующих. Это стало лишь первой линией нашей обороны.
Следующие несколько дней оказались еще хуже. Мы страдали от похолодания и страшились возможного вторжения. Огонь в очаге гостиной пылал и ночью, и днем. За сутки мы сжигали больше корзины дров. Родился ягненок… овечка. Она оказалась очень слабенькой, лежала в картонной коробке перед «Рейберном», голова слишком тяжелая для слабых трясущихся ножек. Овцематки оставались в амбаре. Марк сердился. Ему хотелось выгнать овец и ягнят пастись на свежей весенней травке, но это, по его мнению, сейчас было небезопасно. Меня же все устраивало. Здесь ягнята находились в полной безопасности. Мне нравились эти всенощные бдения при свете фонарей и с фляжкой кофе под боком, нравилось, массируя, пробуждать в ягнятах жизнь, видеть, как наше стадо дает жизнь нашему будущему. На третий вечер после статьи мы немного расслабились. Звонков стало меньше, поток непрошеных посетителей также уменьшился. Мы решили, перед тем как отправиться спать, поднять тост за успех нашего первого года на поприще овцеводов.
– Даже не думай о том, чтобы опять все подключить, – предупредил Марк.
– Можешь не предупреждать.
Мы включили последние новости. Велл отошел на задний план. Все обсуждали пожар в одном из хранилищ Британского музея, потушить который не удалось из-за низкого напора воды. Увиденное побудило нас обсудить новый этап отчуждения и осады, в который мы вступили. Я постаралась мыслить позитивно и сказала мужу, что все уже от нас отстали, что сегодняшние новости – это завтрашняя рыба и картофель фри[13]13
Блюдо из рыбы, обжаренной во фритюре, и нарезанного крупными ломтиками картофеля фри. Считается неофициальным национальным английским блюдом. В данном контексте героиня имеет в виду обыденность, тривиальность события.
[Закрыть], как мы прежде часто убеждались. Марк заявил, что в данном случае мы имеем дело с умирающим от жажды миром, который узнал о существовании оазиса в пределах досягаемости. Я попросила мужа не опускаться до мелодрамы. Марк посоветовал мне не прятать голову в песок. Это он имел в виду басню Эзопа о барсуке и страусе.
Я отнесла свою тарелку на кухню, чтобы помыть. Я взглянула через окно в темноту ночи. Оконные стекла отражали мое искаженное игрой света и тьмы лицо. За окном полная луна освещала голые ветви дуба, похожие на руки скелета. Повернув вентиль, я наблюдала, как вода течет беспрерывной струйкой из крана в белую раковину, а оттуда выливается в сточную трубу. Возможно, если я не закрою кран, то через какое-то время он начнет кашлять и плеваться, потом струйка начнет уменьшаться, пока не иссякнет до нечастой капели, а затем и вовсе прекратится. Тогда телефон перестанет беспрерывно трезвонить, мы сможем распахнуть настежь ворота и станем такими же страдающими от засухи и отчаявшимися, как и остальные. Вот только вода никак не хотела иссякать.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?