Текст книги "Никто не узнает. Разве вы не притворяетесь нормальными?"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nikto-ne-uznaet-razve-vy-ne-pritvoryaetes-normalnymi-175327.jpg)
Автор книги: Кимберли Рэй Миллер
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Мне нужно было разбудить папу, и я стучала его по лбу, пока он не открывал глаза.
– Что случилось? – обычно спрашивал он. – Привет!
А я всегда отвечала:
– Привет! Ты храпишь!
Он поворачивался на бок, и мы втроем засыпали.
– Ты злишься на меня? – спросила я у мамы, когда она вечером отправила меня спать.
У нас оставался всего день до визита социальной службы. Мама страшно устала от уборки и без особого энтузиазма читала мне сказки на ночь.
– На тебя я не злюсь, – ответила она. – Я злюсь на то, что ты сделала.
Так она отвечала почти всегда, но на этот раз я ей не поверила. Она явно злилась на папу. Когда она выключила свет и закрыла за собой дверь, я услышала, как они начали ругаться.
Они ругались всю неделю, но сейчас все было по-другому. Я почувствовала, что мама напугана.
– Ее у нас заберут, ты этого хочешь? – услышала я. – Ты готов потерять дочь, потому что не хочешь избавиться от этих чертовых газет!
Папа не был напуган – он просто молчал. Он никогда не отвечал маме – по крайней мере так громко, чтобы я смогла что-то расслышать в своей комнате. Услышала я только стук захлопнутой двери.
Утром я проснулась. В доме было тихо.
Каждое утро я просыпалась и с изумлением замечала перемены, произошедшие в доме, пока я спала. Баррикада черных мусорных мешков перед нашим домом стремительно росла.
Визит социального работника меня очень интересовал. К нам никогда никто не приходил. В день визита я то стояла перед входной дверью, ожидая гостя, то выглядывала в окно, высматривая приближающиеся машины.
Когда звонок наконец прозвенел, я открыла дверь. На пороге стоял худощавый мужчина, лысый, с редкими усами. На нем была рубашка с короткими рукавами. Я представилась и пригласила его войти. В доме было чище, чем когда бы то ни было, и это еще больше меня возбуждало.
Родители представились, извинились за оставшийся беспорядок, а потом мама сказала:
– Ким, может, ты сходишь за Шерил?
Накануне вечером я тщательно продумала наряд Шерил. Я собиралась одеть ее в вельветовое платье, фиолетовое с белым, из которого сама уже выросла. Платье было ей слишком велико, но я страшно его любила. Я надела ей белый топик на тоненьких бретельках – мне не нравилось, когда виднелась тканевая часть ее тела.
Я давно заметила, что наша семья отличается от других. Но только сейчас поняла, что это плохо.
Шерил была огромной куклой-Дюймовочкой. В отличие от своей миниатюрной литературной тезки, Шерил была ростом два фута – чуть ниже меня, когда я пошла в школу. В отсутствие лучшего варианта, я считала ее сестрой.
Я много думала об этом моменте, но, направляясь в свою комнату, немного нервничала. А что если социальный работник разозлится на меня? Вдруг он отберет Шерил? Или отправит меня в тюрьму?
Я медленно спустилась по необычно чистой лестнице и представила худому мужчине в рубашке с коротким рукавом мою младшую сестру. Поняв, что он не собирается отправлять меня в тюрьму, я забралась ему на колени и спросила, не хочет ли он поиграть со мной в прятки.
– Иди прячься, а когда мы закончим разговаривать с твоими родителями, я тебя найду.
Я любила прятки, но играл со мной только папа. Он всегда искал меня очень долго. Бо́льшую часть времени он сокрушался, какой же он рассеянный и как ловко я каждый раз прячусь. В конце концов, он меня находил, и мы придумывали новую игру.
В тот день у меня появился новый партнер по играм, и я решила спрятаться в своем любимом месте. В моей спальне был книжный шкаф. Внизу всегда было пусто. Когда я хотела спрятаться, я залезала туда и сворачивалась калачиком.
Наверное я заснула, потому что, когда проснулась, в комнате было темно. Я вылезла, решив, что пора уже обнаружить себя.
– Мамочка, а где тот дядя?
Мама на кухне готовила ужин.
– Он ушел.
– Он искал меня?
Я надеялась, что спряталась так хорошо, что наш гость просто не сумел меня разыскать. Но в глубине души я подозревала, что здесь что-то нечисто.
– Нет, солнышко, он ушел через несколько минут после того, как ты спряталась.
Взрослый меня обманул! Мне было очень больно. Да, сама я постоянно врала, но взрослым нельзя лгать. Мои родители никогда этого не делали.
– Хорошо, что ты забралась ему на колени, – сказала мама. – Если бы тебя обижали, ты никогда бы так не поступила.
Комплимент я оценила, но мне хотелось вернуться к нормальной жизни.
– А где папа?
– Я не знаю, где твой отец.
Это означало, что они поссорились. Я не понимала, из-за чего. Да, социальный работник меня обманул и не стал со мной играть, но день, на мой взгляд, прошел хорошо. То есть мама должна была перестать кричать, а папа – больше не уходить из дома.
– Ким, нам нужно кое о чем поговорить, – сказала мама.
И я сразу поняла, что у меня неприятности. Когда я делала что-то плохое, мама начинала считать от десяти до одного. Я всегда признавалась в своих проступках еще до того, как она доходила до единицы. Не знаю, что случилось бы, если бы она досчитала до конца, но выяснять мне не хотелось. Сейчас произошло что-то другое.
– Ты знаешь, зачем к нам приходил этот человек?
Когда неприятности были у меня, мама всегда говорила спокойнее, чем когда они возникали у папы.
– Я солгала и назвала Шерил моей сестрой.
– Да, и они поверили тебе, что лишний раз доказывает – некоторые люди не отличаются умом. Ты знаешь, почему мы с папой так боялись всю эту неделю?
Я покачала головой. У меня были кое-какие мысли, но я решила подождать, пока мама сама все скажет.
– Потому что в нашем доме грязнее, чем в других домах. Мы боялись, что тот человек, который приходил сегодня, заберет тебя у нас.
Одноклассники жили в чистых домах, а я – в грязном. Я всегда замечала, что мы разные, но до сегодняшнего дня не понимала, что это плохо. Оказалось, что есть люди, которые могут забрать меня у родителей. С нами что-то было не так, и теперь, когда я это знала, забыть об этом уже было нельзя. Я любила моих родителей, любила моих собак и кошек, и панду, и Шерил. И я не хотела с ними расставаться. Заканчивать выговор маме не пришлось.
– Я никому не скажу про папу!
4
Вскоре после моего рождения папа бросил офис, где он работал вместе с мамой, и стал водить автобус в Нью-Йорке.
– Все так радовались, когда твой отец нашел другую работу, – рассказывала мне мама. – Он был очень хорошим человеком, и никто не хотел его увольнять. Но на его столе скапливалось столько бумаг, что работать ему приходилось на коленях.
Я могла себе это представить. Я не знала, чем именно занималась на работе мама, но точно знала, что она начальник и «перекладывает бумаги». Я представляла ее с большой лопатой, с помощью которой она целый день перекладывает бумажные стопки туда-сюда. А вот представить себе в этой роли папу я не могла: слишком уж он любил бумаги.
Мама уходила на работу рано утром. Она садилась в электричку, идущую на Манхэттен, еще до восхода солнца. Папа уходил позже – сначала он сдавал меня няне. Четверги и пятницы были «папиными днями». В эти дни он сам отвозил меня в школу. Когда папа работал, домой он возвращался, когда я уже спала, и мама будила меня посреди ночи, чтобы мы могли хоть немного побыть втроем, одной семьей. Папа подхватывал меня на руки, и я оказывалась между ними. Из-за разных рабочих графиков родителей нам редко удавалось бывать вместе, и эти семейные ночные посиделки напоминали нам о том, что мы – семья. А потом папа относил меня обратно в постель, по пути рассказывая коротенькую сказку. Голова у него падала от усталости, и мы оба мгновенно засыпали. Может быть, укладывать ребенка спать папа и не умел, зато будил он меня виртуозно.
Этап первый: папа врывался в мою комнату с криком: «Йу-хууу, миссис Блуууум!», одновременно включая и выключая свет.
Если – а так обычно и бывало – первый этап меня не поднимал, папа переходил ко второму этапу: начинал распевать песенку «Вставать пора, вставать пора, вставать пора, засоня!». А еще он меня щекотал!
Это обычно срабатывало, но я была девочкой гордой и притворялась, что все еще сплю, хоть и ловко уворачивалась от щекотки.
Третий этап начинался через пять минут. Если я не вставала, папа периодически заглядывал в мою комнату, каждый раз спрашивая: «Ты еще не поднялась?»
Если и это не действовало, он стягивал с меня одеяло и заявлял, что мне «лучше встать» к его следующему возвращению. Никто из родителей не был со мной суров, но серьезного тона хватало, чтобы напугать меня и превратить в хорошую девочку.
Когда я поднималась, папа терялся. Он не совсем хорошо представлял, что теперь со мной делать. Когда ему приходилось меня кормить, причесывать и одевать, он всегда спрашивал у меня совета: как зажечь плиту, как заколоть волосы и как натянуть на меня колготки. Но чаще всего он спрашивал, как меня воспитывать. И я всегда использовала его родительскую не опытность в своих интересах.
– Мамочка говорит, что я не должна есть, когда идет «Большая птица», – кричала я на отца, когда он усаживал меня на кухонный стол завтракать перед школой.
Он поднимал бровь и усмехался. Папа всегда видел смешное в том, что другие взрослые считали ужасным – например, в моем постоянном вранье.
– Как-то я в этом сомневаюсь, так что придется завтракать на столе.
Поняв, что увидеть «Улицу Сезам» мне не удастся, я вцеплялась в диван и начинала рыдать. Папа не мог сказать мне «нет». Кроме того, он считал программу познавательной, а мешать моему просвещению у него рука не поднималась. Пока я рыдала, папа быстро переключался на что-то другое. Ему это было свойственно: казалось, в нем есть какой-то выключатель. Из энергичного участника игры он мгновенно превращался в замкнутого наблюдателя. Некоторое время он стоял неподвижно, глядя на какую-то точку на стене, а потом поворачивался и выходил, даже не прощаясь. В таких ситуациях я терялась и переставала плакать. Мне казалось, что он ушел из-за того, что мой плач его раздражал.
Папа отсутствовал минут десять – достаточно, чтобы я начинала верить, что меня бросили из-за моего плохого поведения, но не так долго, чтобы позвонить маме на работу и пожаловаться на него. В тот раз он вернулся с грудой зеркал. Наверное, он ходил в гараж. Мне не позволяли играть в гараже, но иногда я ходила туда вместе с папой, когда ему нужно было что-то разыскать – обычно какой-то инструмент.
Гараж был запретной территорией для всех, кроме папы. Находиться там было опасно. Там совсем не было свободного места. Чтобы найти что-то среди разбросанных в беспорядке инструментов, коробок и сумок, гор газет, железяк, картин, одежды и старых вещей, от которых исходил жуткий запах, папа исполнял сложный танец: он высоко поднимал ноги и осторожно ставил их на твердое место. Так он осторожно пробирался среди груд мусора. Где-то среди этого давным-давно позабытого хлама таились разбитые зеркала.
Не сказав ни слова и даже не посмотрев на меня, папа стал расставлять зеркала на мебели, которая разделяла кухню и гостиную. Там лежали книги, журналы, газеты, видеокассеты и многочисленные безделушки. Все это безумно захламляло нашу гостиную.
– Вот как должно быть! – заявил папа, отступив на шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой. – Садись!
Папа установил зеркала так, чтобы экран телевизора отражался в них поочередно, словно в игровом автомате, и был виден с кухонного стола.
Я могла смотреть не только «Улицу Сезам», но еще и видеть себя за завтраком, смотрящей «Улицу Сезам».
Папа был самым клевым человеком из всех, кого я знала. Новое словечко «клевый» я узнала от старших братьев Джейкоба, и оно сразу же показалось мне самым лучшим комплиментом.
Услышав свое новое определение, папа просиял.
– Знаешь, когда я был в твоем возрасте, то думал, что Хауди Дуди живет в телевизоре, – сказал он. – Ты знаешь, кто такой Хауди Дуди?
Я слышала про Хауди Дуди – скорее всего, от папы, – но кто это, я не знала.
– «Хауди Дуди» – это моя любимая передача, – сказал папа. – Однажды, когда никто не видел, я взял папины инструменты и разобрал телевизор, чтобы найти его.
– Тебе попало? – спросила я.
Честно говоря, у меня тоже были похожие мысли – я хотела разыскать героев любимых мультфильмов. Но разобрать телевизор мне в голову не приходило. Мама страшно разозлилась бы.
– Мне пришлось собрать телевизор обратно, – ответил папа и засмеялся, словно сам впервые услышал эту историю.
Мама говорила, что папа почти ничего не помнил о своей жизни до призыва в армию. Он намертво заблокировал воспоминания о детстве, а если что-то и вспоминал, то никогда мне не рассказывал. Я постоянно спрашивала его, как выглядели его родители, чем они занимались, как он думает – понравилась бы я им. Но каждый раз он отвечал, что не помнит, и менял тему разговора. Мама говорила, что папины родители были алкоголиками и умерли задолго до их знакомства. Но она кое-что о них слышала – от папы, но чаще от других родственников.
– Это хорошо, что он не помнит, Ким, – говорила она. – Оставь его в покое.
Когда другие отцы на вечеринках и барбекю пили пиво, папа стоял в стороне с пластиковой кружкой из «Данкин Донатс» и пил только чай. Я никогда не видела, чтобы он пил спиртное. Он всегда носил с собой запас чайных пакетиков и постоянно находился в поисках кипятка. Когда я впервые услышала слово «трезвенник» (англ. teetotaler), то решила, что оно придумано специально для папы – человек, который пьет только чай (англ. tea – чай).
Я представить себе не могла, что папа когда-то был мальчиком моего возраста. Мне казалось, что он родился уже взрослым.
– Значит, мишки Гамми не живут в телевизоре?
Я ожидала настоящего откровения, но папа уже о чем-то задумался. Больше он никогда не говорил о том, как вскрыл свой телевизор и встретил Хауди Дуди… или не встретил. Но тут он вернулся, отмахнувшись от этого воспоминания, как от досадливого комара.
– Прости, малыш… Изображение мишек Гамми передается с помощью электромагнитных волн, которые потом преобразуются в картинку внутри телевизора.
– Значит, они живут где-то в другом месте?
Папа широко улыбнулся. Папины дни были очень веселыми.
Наконец пора было выходить из дома. Занятия в детском саду начинались около полудня, поэтому мы с папой сначала заходили в кулинарию, и он покупал мне вареное яйцо и пакетик сока. Мы парковались где-то возле воды и перекусывали, кидая кусочки черствого хлеба уткам. Папе всегда было по-настоящему интересно, о чем я думаю. Он не был похож на других взрослых – никогда не делал вид. Ему действительно было интересно. В папины дни он спрашивал, чему нас учат в школе, обсуждал со мной новости и выяснял мое мнение о мире, в котором я росла.
Папа ничего не помнил о своем детстве. А если и помнил, то никогда не рассказывал.
Мои знания о мире ограничивались домашними животными, бабушкой и дедушкой и уроками танцев. Но разговоры с папой мне очень нравились. Я старалась произвести на него впечатление. Хотела, чтобы он считал меня такой же интересной, как он сам. Поэтому я выдумывала истории, рассказывала, что свалилась с трапеции во время перемены или спасла целую кучу котят от соседской собаки.
Папа слушал очень внимательно и расспрашивал меня о моих приключениях, позволяя добавлять все новые и новые детали. А когда мне не хватало воображения, он сам подсказывал какие-то сюжеты, убеждая меня в том, что я сама это придумала. Я ни на секунду не сомневалась, что он верит мне целиком и полностью.
5
Каждый вечер перед сном я представляла себе актера Джорджа Бернса и просила у него то, чего хотела больше всего на свете. Я просила новую куклу и лучшую подругу. А еще – чтобы наш дом сгорел дотла.
Я имела весьма туманное представление о религии, но однажды смотрела кино про Бога. Бог был похож на Джорджа Бернса, создавал всем проблемы и исполнял желания. И я всем сердцем приняла его как своего спасителя.
Родители мои о Боге не говорили. Мама воспитывалась в неортодоксальной еврейской семье, папа был истинным католиком. Оба они объяснили мне основы своих религий так же, как рассказывали о странах, откуда приехали их семьи. Немцы очень пунктуальны. Католики верят в Иисуса. Австрийцы похожи на немцев, только чуть пониже ростом. Евреям пришлось пометить свои двери кровью, чтобы Джордж Бернс не убил их первенцев. Мы едим мацу на Пасху и ветчину на Хануку. И я была твердо уверена, что Рождество каким-то образом связано с моим днем рождения. Все это казалось мне совершенно нормальным.
Каждую ночь я молилась об одном и том же, но утром, проснувшись, обнаруживала тех же кукол, с которыми заснула накануне (ладно, допустим, если у меня выпадал зуб, то шансы найти утром в постели новую куклу значительно возрастали). У меня по-прежнему не было подруг, а дом благополучно стоял на старом месте.
Я целых два года молилась каждую ночь. И чем больше я молилась, тем грязнее становилось в нашем доме. Но я понимала, что Бог занят. В моем классе была девочка, которая, когда ей было два года, сунула руку в пищевой процессор. На этой руке у нее остался лишь большой палец и часть мизинца, но она отлично научилась делать все необходимое другой рукой. Думаю, она была бы не против пожить в грязном доме, если бы ей вернули пальцы. И наверняка она стояла в списке Бога выше меня.
Родители редко бывали дома, но груды хлама и бумаг заполняли все свободное пространство, словно двигаясь сами по себе. Бумагами мы называли папины стопки, потому что чаще всего он собирал именно бумагу. Но груды, громоздившиеся по всему дому, состояли не только из бумаги. Трудно было угадать, что папа сочтет важным. «Бумагой» могла стать газета или разбитая рама для картины, инструменты, пропотевшая бейсболка или то, что выпало из карманов и сумочек пассажиров автобуса. Эти бумаги копились на кухонном столе, а потом на диване. В конце концов, мы стали вести семейную жизнь в изножье родительской кровати.
Ссоры, подобные той, что годом ранее возникла из-за визита сотрудника социальной службы, стали нормой жизни. Они вспыхивали постоянно, когда родители были дома. Все ссоры были похожи одна на другую. Мама говорила папе, что устала жить в грязи, что я вырасту и возненавижу его. Папа в ярости убегал из дома, не говоря ни слова, а ссору продолжала я. Я кричала на маму. Если папа не может защитить себя, то его буду защищать я. «Все не так плохо, – кричала я. – Мне нравится, как мы живем». Я врала. «Папа не может с этим справиться» – вот мой единственный честный аргумент. Я это знала. Я не понимала, почему мама этого не знает.
Вне дома мои родители совершенно менялись и становились нормальными. Они подпевали радио в машине и рассказывали мне о своей жизни до моего появления. А мама щекотала отца каждый раз, когда мы останавливались на красный свет, и прекращала, лишь когда загорался зеленый. Когда мы были не дома, родители все время смеялись.
И я знала: если нам удастся сбежать от бумаг, мы будем счастливы.
Джордж Бернс помог мне 14 февраля 1989 года. Была среда. Я проснулась сама по себе, без щекотки и моргающего света. Папы нигде не было. Я поняла, что проспала до десяти часов и пропустила праздник Святого Валентина в моем классе.
Я выскочила из спальни, готовая обрушиться на папу, из-за которого упустила возможность получить вкусные конфеты. И тут я услышала мамин голос. Она должна была уже уйти на работу, но почему-то громко разговаривала с кем-то по телефону из спальни.
Мама заметила меня в дверях в тот момент, когда бросила трубку.
– Кимми, ну что нам делать с твоим папой? – спросила она, делая мне знак, чтобы я села на кровать рядом с ней. Она часто меня об этом спрашивала, и я знала, что ответ ей не нужен. – Он попал в аварию. Деталь автобуса, который он вел ночью, оторвалась и ударила его по голове. Он получил травму, но жив. Он едет домой.
Следом за мамой я пошла на кухню. Прислонившись к холодильнику, я смотрела, как она готовит мне завтрак – тост с вырезанным посередине сердечком в честь Дня святого Валентина, и яичницу. Готовя завтрак, мама рассказывала про аварию. Когда папа вел автобус, плексигласовый козырек в передней части автобуса оторвался и ударил его по голове, а потом еще раз. У папы закружилась голова. Его затошнило. Он сказал пассажирам, что едет в автобусный парк, а оттуда в ближайшую больницу. Врачи сказали, что у него, по-видимому, сотрясение мозга. Лекарств от этого состояния нет – только покой. Он решил вернуться на Лонг-Айленд (хотя дорога занимала два часа) и отлежаться дома.
Меня больше заботило то, что я не получу открыток и конфет в честь Дня святого Валентина, чем состояние здоровья отца. Я представить себе не могла, что удар пластиковым козырьком может причинить серьезную травму.
Я ошибалась. Когда папа вернулся домой, он был совершенно другим. День отдыха превратился в неделю, потом в месяц. Казалось, никакой отдых ему не поможет. Мама сказала, что у папы мигрени. Он больше не хотел смотреть телевизор или ходить со мной на пруд. Он хотел лишь, чтобы его оставили в покое. Настроение у него постоянно менялось, и я никогда не знала, к какому папе вернусь из школы. Иногда он злился без всякой причины и колотил кулаками по стенам, а через секунду перебрасывал меня через плечо и начинал кружиться, как делал это до аварии. Но по большей части все и вся были ему совершенно безразличны.
Он не работал, а все время ходил по врачам. Нам говорили, что у него посттравматическое мозговое расстройство. Мама понимала это так, что врачи сами не знают, почему папа не восстановился после сотрясения мозга. Мне казалось, что он вовсе не болен, а просто ушел куда-то – я всегда этого боялась. А с нами осталось одно лишь его тело.
Впрочем, я перестала об этом думать, когда в конце апреля мама сказала, что мы возвращаемся в Бронкс – только мы с ней вдвоем, – чтобы заботиться о бабушке. У нее началась гангрена на ноге. Мама сказала мне, что нога гниет и мы должны регулярно ее чистить, чтобы ногу не отрезали.
Спустя много лет от тети Ли я узнала, что мамина история была правдива лишь отчасти. У бабушки действительно была гангрена, но ее болезнь совпала с очередным визитом социального работника. На этот раз он не был связан с несправедливым отношением к куклам. Соседка сообщила социальной службе о состоянии нашего дома.
У нас стало грязно, как никогда. Не заваленными мусором оставались лишь кровати, унитаз и ванна – а папа не хотел ничего делать и только спал. Поняв, что вычистить дом одной ей не удастся, мама решила уйти от отца. Она переехала к бабушке и записала меня в другую школу, чтобы меня у нее не отобрали.
6
В Бронксе меня встретили запахи старых домов, выцветшего дерева и ржавчины. Мне нравилось абсолютно все. Я не могла понять, почему родители сменили энергичную суету большого города на тихий Лонг-Айленд.
На стенах бабушкиной квартиры висели старые семейные фотографии: мой дед в младенчестве (меня страшно смешило, что он был одет в платьице) и портреты людей, которые умерли задолго до моего рождения. Фотографии эти были сделаны в странах, о которых я никогда не задумывалась. Больше всего мне нравились бабушкины свадебные фотографии. Бабушка всегда была настоящей красавицей: белоснежная кожа, густые черные волосы, всегда аккуратно уложенные над плечами, и круглое лицо, как у Белоснежки. Дед был высоким и сухощавым, а оливковая кожа и темные волосы делали его больше похожим на итальянца, чем на еврея. Дед со свадебных фотографий совсем не напоминал слепого, толстого, бледного старика, которого я знала.
То, что мать и дочь могут не любить друг друга, было выше моего понимания.
Дед умер несколькими месяцами раньше. Когда он был жив, то учил меня готовить, распевая песни Луи Армстронга. Он говорил мне: «Если морская звезда потеряет палец, у нее вырастет новый. Но ты – не морская звезда, и тебе нужно очень аккуратно обращаться с ножами. Пальцы у тебя не отрастут».
Главной его работой была забота о бабушкиной ноге.
Маминых фотографий на стенах почти не было, и я считала себя обманутой. Это служило единственным подтверждением маминых слов о том, что родителям никогда не было до нее дела – факт, с которым я никак не желала смириться. При любой возможности я пыталась заставить маму любить бабушку, а бабушку – говорить что-то хорошее о маме. То, что мать и дочь могут не любить друг друга, было выше моего понимания. Родители любят детей, дети любят родителей – это же очевидно. Но, по словам мамы, все было не так просто.
В детстве мама чувствовала себя очень одинокой. Ей давали коробку с хлопьями и сажали смотреть телевизор, чтобы она никого не беспокоила. Порой ее просто выгоняли играть на улице – а ведь она только-только перестала носить подгузники. Когда мама сломала ключицу по пути в школу – тогда ей было семь лет, – она слышала, как школьная медсестра ругается с бабушкой, потому что та не хочет забирать ребенка из школы и везти к врачу. Бабушка сказала, что дочь может после уроков вернуться домой сама, и тогда они сходят к врачу.
Но ярче всего невнимание родителей проявилось в том, что они не обращали внимания на ее спину. Когда маме было семь лет, семейный врач сказал ее родителям, что у их дочери формируется сильное искривление позвоночника. Чтобы она могла вести нормальную жизнь, ей нужно немедленно надеть корсет, чтобы предотвратить развитие сколиоза.
Они отказались. Мама выросла, но не сильно. Если бы можно было выпрямить ее искривленный позвоночник, ее рост был бы сто семьдесят два сантиметра, как у ее младшей сестры. Но мама так и остановилась на ста сорока пяти сантиметрах.
Когда мама была подростком, дед постоянно твердил, что из-за искривленного позвоночника ее не полюбит ни один приличный мужчина. Мама упорно доказывала его правоту, меняя одного плохого парня на другого. В восемнадцать лет она даже выскочила замуж, лишь бы вырваться из дома. Злополучный первый брак распался через год – еще одно доказательство ее полной никчемности.
Бабушкину квартиру можно было назвать аккуратной только при очень богатом воображении, но здесь было чище, чем у нас дома – следовательно, чисто по умолчанию. Я спала в комнате, где мама жила со своей сестрой до ухода из дома. Мама спала на диване в гостиной. В квартире была третья спальня, но там хранился всякий хлам, которым никто не пользовался. Меня это совсем не удивило – в нашем доме тоже было много комнат, заваленных никому не нужным хламом.
Несмотря на прохладные отношения мамы и бабушки, бабушку я любила. Она каждый день читала мне газету. Однажды она прочитала мне историю про девочку, мою ровесницу, которая упала в шахту лифта неподалеку от нашего дома и умерла. Я заставила бабушку читать мне эту статью снова и снова.
– Тебе это нравится? – спросила бабушка.
– Нет.
На самом деле история мне нравилась. Я была зачарована мыслью о том, что человек моего возраста может умереть. Но говорить об этом мне не хотелось. Мне нравились эти ежедневные чтения, и я не хотела, чтобы бабушка перестала. Я привыкла слушать новости по радио, а тут бабушка читала мне газету, словно сказку, а я могла лежать рядом с ней, свернувшись калачиком.
На обед бабушка делала нам сэндвичи с арахисовым маслом и мармеладом на коричном хлебе с изюмом. Сама она их обожала, но никто из ее детей этого не любил. Бабушке пришлось дожить до шестидесяти лет, чтобы в семье появился хоть кто-то, кто разделял ее любовь.
В отличие от мамы, бабушка всегда пользовалась губной помадой – ярко-красной или розовой. Помада пахла воском и подчеркивала контраст между черными волосами и белой кожей. Бабушка называла меня «моя дорогая». А еще она сделала мне колыбельку для школьного урока труда.
– Этот ребенок – единственное, что ты сделала хорошо! – услышала я бабушкин крик.
Я решила все же выяснить, права ли мама, или они с бабушкой просто не понимали друг друга. Однажды после школы я спросила ее:
– Ты любишь мою маму?
– Конечно. А почему ты спрашиваешь?
Бабушку шокировал не столько мой вопрос, сколько мысль о том, что я ее в чем-то обвиняю.
– Не уверена, что мамочка знает, – ответила я. – Может быть, тебе стоит сказать ей об этом? Ты бы обняла ее, что ли…
– Я скажу ей, – кивнула бабушка и быстро сменила тему, переключившись на сериал «Тайны отца Даулинга», который мы с ней в тот момент смотрели.
Я была абсолютно уверена, что между двумя самыми важными женщинами в моей жизни теперь все будет хорошо. Я даже одобрительно похлопала себя по плечу, пока мы с бабушкой смотрели фильм про хитроумного священника-детектива. Мы обе его очень любили.
Но разговор между мамой и бабушкой вылился в скандал.
– Этот ребенок – единственное, что ты сделала хорошо! – услышала я бабушкин крик из спальни.
Мама ответила, что бабушка – неблагодарная старая ведьма. А потом…
– Следовало оставить тебя гнить! – воскликнула она, захлопнула дверь спальни и направилась ко мне в гостиную. – Ким, – сердито сказала она, – кое-что повторять не следует!
– Я не врала!
– Нет, ты не врала. Но мы не должны всегда говорить правду.
– Прости…
Я извинилась, потому что явно сделала что-то не так. Но я разозлилась, потому что совершенно перестала понимать, что можно обсуждать, а что нет.
Мама была совершенно без сил.
– Все хорошо… Она была права… Ты – единственное, что я сделала правильно.
В бабушкином квартале дети были совершенно другими. Они казались мне старше своих семи-восьми лет. Кроме меня в классе была только одна белая девочка – а ведь на Лонг-Айленде почти все мои одноклассники были белыми. Мне даже в голову не приходило, что я могу не вписаться в новый коллектив. Когда меня назвали «новой белой девчонкой», я восприняла это как обычную характеристику.
Родители здесь не развозили детей по домам группами, не было игровых вечеринок. После школы дети расходились пешком и играли с теми, кого могли найти, слоняясь по коридорам жилых домов. Во время обеда в столовой говорили о войнах, о матерях, которые оставили детей бабушкам и больше не вернулись, об убитых двоюродных братьях. О своем отце я не рассказывала, потому что дала маме слово молчать. Впрочем, сомневаюсь, чтобы мои одноклассники меня поняли. Впервые в жизни я чувствовала, что, храня тайну, поступаю правильно. Со временем я стала своей среди этих детей, живущих очень несчастливой жизнью.
После моей неловкой попытки сделать нас одной счастливой семьей отношения между мамой и бабушкой не стали ни лучше, ни хуже. Они остались такими же: обязательства без особой благодарности. В конце концов, я поняла то, что пыталась объяснить мне мама: она не испытывала к бабушке тех чувств, какие испытывала я по отношению к ней, а бабушка не любила маму так, как мама любила меня.
Мама продолжала очищать и перевязывать бабушкину рану. И тут в конце июня позвонил отец. Я уже лежала в постели, но мама разбудила меня, отбросив челку с моего лица. Она всегда будила меня нежнее, чем папа, но гораздо менее эффективно.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?