Текст книги "Арина"
![](/books_files/covers/thumbs_240/arina-14898.jpg)
Автор книги: Клод Анэ
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
XV
СЛЕДУЮЩИЙ ШАГ
В ночь, последовавшую за исповедью любовницы, Константин, погасив свет, возобновил разговор. Деланно безразличным тоном он спросил Арину:
– Когда ты заключала сделку в прошлом году, ты еще была девушкой?
Арина возмущенно встрепенулась, потом тихо произнесла:
– Нет.
– У тебя в тот момент был любовник?
– Да.
– И этот любовник был первым?
Со злобой в голосе она сказала:
– Оставь меня. Тебя это не касается.
Но Константин, задетый за живое, продолжал с той же внешней холодностью:
– Ты отлично знаешь, что теперь тебе нечего скрывать. И я так устроен, что не могу дальше жить, не зная всей правды. Так этот любовник не был первым?
– Нет, – сказала Арина, – нет.
Константин не шевельнулся. Однако каждое слово Арины ранило его. Он подсчитывал в уме: „Итак, четыре любовника: первый неизвестен, второй состоял при ней до начала драмы, третий тот, кто ссудил ей деньги, четвертый – артист Художественного театра. Плюс те, о ком не знаю, но узнаю пред тем, как с ней расстаться. Ей восемнадцать лет. Она не теряла времени даром, даже сумела заработать на жизнь! Это очаровательная девушка, но это и девка…"
И в тиши ночи, обнимая Арину за гибкую талию, он продолжал беседовать с ней безжизненным голосом, равнодушным тоном. Казалось, он хотел измерить, сколько страдания может вынести. Он сравнивал случай с хирургом, который одержим желанием исследовать трудный случай заболевания и потому сам делает себе опасную операцию, вскрывая собственный организм острым скальпелем.
– Не понимаю, – говорил он, – остается кое-что неясное, но, однако, занимающее меня. Когда ты стала посещать домик в пригороде, ты порвала с предыдущим любовником? Или находила себя вправе возвращаться к нему в тот же день?
– Как ты можешь предположить подобное? – отвечала возмущенно Арина. – Я выходила из того дома больной, возвращалась к тетке как в лихорадке… Ольга укладывала меня в постель, без конца целовала меня…
Маша приносила мне чай. Она плакала, не знаю почему… Прошу тебя, не спрашивай, мне хочется забыть обо всем этом…
Наступило Рождество, а Арина оставалась в Москве. Два дня спустя Константин увидел вскрытую телеграмму, лежавшую на сумочке Арины. Он машинально взял ее и прочел: „Когда вы приедете? Вы пропустили условленную дату".
Арины не было дома. Он смял телеграмму и бросил ее в корзину.
Рождество! Да, конечно, контракт предусматривал, что Арина будет проводить каникулы рядом с тем, кого она называла своим банкиром. И не сдержала обязательства. При мысли, что она могла бы уехать от него, чтобы отправиться в пригородный домик, Константина охватывала ярость.
Он рисовал себе картину: с наступлением сумерек она подходит к дому, тотчас открывается дверь, она входит, снимает с руки часы-браслет, его подарок. „Шесть часов", – произносит она, – Арина не скрывала от него ни одной подробности своих визитов. Константин задыхался от гнева, смешанного с отвращением… Но если он решил порвать с Ариной, зачем удерживает ее в Москве? Поддался ли он чувству жалости к девушке, увидев, что она в отчаянии? Какая странная слабость заставляла его еще и еще продлевать их связь? Он вспомнил, как в неудержимом порыве бросился однажды вечером к баронессе Кортинг. Почему он не остался с этой очаровательной женщиной? Почему вернулся к Арине? Они вместе поехали в Крым, а перед тем в Нью-Йорке, вдали от нее, как он обрадовался, когда дела потребовали его возвращения в Москву! А потом, всю зиму, этот жестокий, безжалостный поединок…
На сей раз чаша страданий была переполнена. Он принял решение. Он мог еще несколько дней побыть с Ариной, но твердо знал, что история с пригородным домиком уже окончательно разведет их жизни. Он начал планировать поездку в Петербург. Он уедет один и больше не вернется… Еще немного терпения на то время, пока покончит с делами, – возможно, всего на несколько недель. Теперь это не так важно, он сумеет выждать. Чего ему отныне опасаться? Арина больше не заставит его страдать.
XVI
НОВЫЙ ГОД
Новый год они встречали в „Яре". Арина пила шампанское и была весела. На эстраде цыганский хор вел в прерывистом ритме свои удивительные мелодии. Гортанные голоса создавали в воображении картины страстного и чувственного Востока. В полночь Арина обменялась бокалами с Константином.
– С кем будешь ты встречать следующий Новый год? – произнесла она. – И с кем буду встречать его я?.. Не все ли равно, выпьем!
Она выпила свой бокал вина залпом. Они долго сидели в просторном зале, среди праздничной суеты, в грохоте оркестра. Арина, безучастная к тому, что происходило вокруг – к взаимному обмену поцелуями, к рукам, обнимавшим женские талии, – необыкновенно мягко рассказывала истории из чудесной поры детства, о том времени, когда она открывала для себя мир.
Константин, наклонясь к ней, слушал. Когда Арина закончила, он заметил:
– Я предпочел бы встретить тебя в то время. Я бы похитил тебя. Старые мудрые женщины и неопасные, но образованные мужчины воспитывали бы тебя в каком-нибудь тайнике. Они выучили бы тебя танцам, пению, красноречию, поэзии. В течение трех лет они умащивали бы тебя, как Эсфирь, благовониями; и когда ты достигла бы совершенства, они торжественно подвели бы тебя к моему ложу.
Арина бесподобным движением подняла левое плечико и сказала:
– Ты воображаешь, что любил бы меня, будь я иной? Ты был бы первым – какое прекрасное достижение! Но ты бы скоро бросил меня.
Они вышли из ресторана. Ночь была морозной и темной. Они сели в сани и, спрятавшись за огромным возницей в толстом тулупе, лихо понеслись к центру Москвы. Арина прижалась к Константину.
– Я немного пьяна, – сказала она. – В прошлом году в этот день я была в провинции. За праздничным ужином тоже, как и сегодня, выпила слишком много шампанского. Но тогда тебя не было рядом, чтобы следить за мною…
Константин сжал кулаки. Еще раз его охватило болезненное наваждение: узнать, что еще может открыться ему. Он склонился к ней и ласково сказал:
– Шампанское извиняет многое. Если твоя история занимательна, расскажи мне.
– Нет, больше я тебе ничего не скажу, – ответила Арина. – Ты не понимаешь меня и потому ужасно суров.
Не промолвив более ни слова, она вернулись в гостиницу. Нервы Константина снова были напряжены.
Сели пить чай. Константин посадил Арину себе на колени, начал раздевать ее, ласкать, шутя и посмеиваясь. Потом, возвращаясь к тому, что его мучило, попросил:
– Исповедуйся, маленькое чудовище. Ты рассказываешь о себе неподражаемо.
– Бывают моменты: мне кажется, что я схожу с ума… Но безумие невозможно рассказать. Ведь помешанный убежден, что в его словах и действиях есть строгая логика. Мы не знаем скрытых побуждений, которыми он руководствуется. Мы только наблюдаем его поступки и объявляем их беспорядочными; однако они подчиняются этой его внутренней логике, возможно, более тонкой, чем наша, – мы о ней не в состоянии судить…
– О мой маленький философ, – обронил Константин, баюкая Арину и ощущая себя жертвой, ожидающей смертельного удара.
– Как видим, – серьезно продолжала Арина, – наша логика уязвима. Мы обычно действуем строго определенным образом, думая, что способны к одному и не способны к иному. Но – лишний бокал шампанского… И все преображается… Мы отмечали прошлый Новый год в компании молодых людей в ресторане гостиницы „Лондонская". Цыганский хор, как и сегодня, шампанское и та особая, незнакомая тебе атмосфера, речи, которые пьянят больше, чем вино. Было уже за полночь, когда в ресторане появился красавчик доктор Владимир Иванович. Он подошел к нам, сел рядом со мной и, глядя мне в глаза, выпил за Новый год, который, по его словам, „принесет ему счастье". Я поняла, что он имел в виду, и вдруг под влиянием какой-то непонятной силы, ответила ему: „С Новым годом!" Как только он заговорил, я почувствовала, что готова уступить искушению, которое гнала до сих пор, но которое внезапно сделалось неопределенным. В течение двух лет тетя Варя пела доктору дифирамбы, подолгу рассказывая мне о нем. Он казался чуть ли не сверхчеловеком! Среди восемнадцати любовников тетки он занимал исключительное место. Все другие были лишь пророками, предвещавшими приход этого нового мессии. Ее хвалебные речи разожгли наконец мое любопытство: какими уникальными достоинствами обладал Владимир Иванович?
Неразумно возбуждать в женщине любопытство, под дьявольским искусом она становится способной на все. А доктор, как я тебе рассказывала, был безумно влюблен в меня. Не обрати он на меня внимание, я, возможно, сама постаралась бы его завлечь. Сейчас же мне хотелось всего-навсего удовлетворить свое любопытство. Я спорила сама с собой, спрашивала себя, почему отказываюсь пойти на эксперимент с Владимиром Ивановичем. Чего стоил на самом деле этот мужчина, которого моя тетка считала необычайным? Чему я смогу научиться у такого несравненного любовника?.. Я рассуждала примерно так, однако что-то меня удерживало. Я не боялась причинить страдания тете Варе: она никогда не узнала бы об этом скоротечном приключении… Как не узнал бы и ты, если бы я тебе хоть раз изменила. Ничего не ведая, ты бы и страдать не мог… И все же есть отталкивающее в том, что я разделю с ней любовника… Ну и, в конце концов, я была занята, и партия была исключительно приятной.
Короче, я держалась от доктора подальше. И вот в ту новогоднюю ночь с шампанским всякие иные чувства, кроме любопытства, исчезли во мне. Я сказала себе: „Что за глупость? К чему такие колебания? Да вовсе ни к чему! Разве я не имею права делать то, что хочу, и проникнуть наконец в эту жгучую тайну?" Заметь, я по-прежнему не была влюблена в доктора. Я смотрела на него теми же глазами, что и накануне. Но только теперь я подчинялась новой, сметающей все сомнения логике. Остаток вечера я вела себя вызывающе, и чем увереннее становился он, тем в большее раздражение впадала я. Он выслушивал мои дерзости с легкой улыбкой. А мне хотелось влепить ему пощечину… Короче, когда мы вышли, он увел меня от моего кавалера и посадил к себе в сани. „Хочу покататься", – заявила я. „Хорошо. Поезжай за город", – приказал он вознице. И мы заскользили в холодной ночи, я, как водится, полулежала в его объятиях. Я казалась себе отсутствующей, парализованной, однако наблюдала за всем, как зритель в театре, и сохраняла абсолютную ясность разума. Владимир Иванович молчал. Когда мы проехали несколько верст, он приказал кучеру: „Домой". Я не протестовала.
Мы приехали к нему. Рядом с домом у него был отдельный флигель, где он принимал пациентов. Мы вошли… Ах, как здесь было жарко!.. Я заговорила, и звук собственного голоса показался мне странным… Раздражал слишком яркий свет.
Арина прервала рассказ. Константину показалось, что она побледнела.
– Ты же задушишь меня, я еле дышу, – сказала она, пытаясь высвободиться.
Только теперь он заметил, с какой силой прижимает к себе хрупкую девушку. Он разжал руки. Оба молчали.
– Ну а потом? – спросил он.
– А потом, – ответила она, – случилось то, что и должно было случиться. И только тогда я поняла, что Владимир Иванович столь же посредственен, как и все остальные – за исключением тебя, разумеется, – заявила она, иронически улыбаясь, – и моя тетя…
В этот момент Константин так грубо оттолкнул ее, что она скатилась на пол, ударившись головой о ножку стола. Она лежала бесформенным клубочком, сотрясаемая рыданиями…
Константин, шатаясь, сделал несколько неверных шагов, поколебался, потом взял шубу и шапку и вышел, хлопнув дверью.
Возвратился он только к шести утра. Арина, укрывшись пледом, спала на диване.
– Иди в спальню, – сурово приказал он.
Она не послушалась. Тогда он грубо потянул ее за руку, и она подчинилась. Они, не разговаривая, уснули рядом. Их разделяли считанные сантиметры, но казалось, что между ними разверзлась пропасть.
XVII
ЭКСКУРС В ДЕТСТВО
Дела задержали Константина в Москве еще на несколько недель, и все это время он продолжал жить вместе с Ариной, не находя в себе силы порвать с ней здесь. В день неизбежного разрыва он должен был тотчас выехать в Петербург.
Зная характер Арины и неимоверную гордость, которую она в себе воспитала, он полагал, что, как только объявит о своем решении, она немедленно покинет его. Эта самолюбивая девушка была способна в пику ему в тот же день завести себе нового любовника, чтобы сделать разрыв окончательным. Она не будет ни писать, ни звонить, не бросится за ним в Петербург.
Константин жил с ней в той же интимной близости, что и раньше, но смотрел на нее, как на существо, к которому был сильно привязан, но скоро должен потерять. Он уже пережил в душе боль предстоящей разлуки, говорил с Ариной ласково, без раздражения и грубости, отбросил свою обычную ледяную сухость, с помощью которой оборонялся в спорах с любовницей. Теперь они подолгу дружески беседовали. И тот и другой избегали опасных тем, щекотливых вопросов, ядовитых слов. Часто он просил ее рассказать что-нибудь увлекательное из ее детских лет.
Однажды на какую-то реплику Арины он заметил шутливо:
– Тебя плохо воспитывали, малышка!
– Какое там, – ответила она, – меня вовсе никто не воспитывал. Я расскажу, если тебе это интересно, как прошло мое детство. Когда я была маленькой, мы жили зимой в Риме. Моя мать была красивой элегантной женщиной, пользовавшейся успехом. Мной она не занималась, и я жила под присмотром гувернантки-француженки, мадемуазель Виктуар. Это была сорокалетняя старая дева, набожная, добродушная и глуповатая. Еще в раннем детстве я проявляла феноменальные способности: обладала цепкой памятью, могла пересказать наизусть прочитанное всего один раз. Поскольку я была предоставлена самой себе, можешь представить, к чему все это могло привести. Читать я научилась почти самостоятельно в четыре года. Однажды мне попалась книга по химии. Я прочла первую страницу, и, когда в присутствии нескольких гостей за обедом мой крестный спросил, чему я научилась, я пересказала эту страницу, не пропустив ни слова. Я в этом ничего не понимала, как и они… Но все были восхищены, меня осыпали похвалами. Моя мать, обычно ко мне равнодушная, была полна гордости… С тех пор так и повелось: когда в доме принимали, мадемуазель Виктуар наряжала меня в белое платье с широким кушаком, завивала волосы и выводила к гостям. Меня заставляли читать басни, дамы целовали меня, мужчины приставали с вопросами. Особенно неприятны были поцелуи дам. Когда они обнимали меня, я говорила: „Только быстро и не в губы, не оставляйте следов". Следовал взрыв глупого смеха. Вскоре мне опротивело быть ученой обезьянкой, и однажды я отказалась выходить к гостям. Разразился скандал. За мной пришел отец, но я не подчинялась ни просьбам, ни угрозам. Я вцепилась в кровать и, когда меня попытались оторвать, подняла такой крик, что сбежался весь дом. Кончилось все тем, что меня оставили в покое в обществе мадемуазель Виктуар.
Мы подолгу гуляли с ней, я увлекала ее в самые грязные римские кварталы. Старая дева пугалась, умоляла меня вернуться, осыпала себя крестным знамением и тащила меня в первый попавшийся на пути храм. Там она молилась, чтобы унять волнение, ставила свечи, а я бегала, скакала по приделам на одной ножке с плиты на плиту.
Потом, когда мне исполнилось десять лет, мать стала использовать меня в своих интересах. Она отлично знала, какое презрение я испытываю к отцу, и, хотя мы с ней не были особенно близки, угадала, что я ее никогда не предам.
Чем объяснялась моя неприязнь к отцу? Я его редко видела, он почти всегда был в отъезде. Помню, что совсем маленькой почувствовала, что он меня не любит. Он был добрым и слабым и обращался со мной как с куклой, как-то странно поглядывая на меня. В разговорах с матерью он не называл меня иначе, как „эта малышка… эта малышка очень умна… эта малышка весьма забавна" и так далее и в том же духе. Он никогда меня не ругал и представлялся мне чужим человеком, который просто жил с нами несколько месяцев в году. Однажды между ним и матерью в моем присутствии произошла бурная сцена. Он неожиданно приехал из Петербурга. Что нашел он в доме такого неприятного? Я этого не знала, но за обедом какая-то реплика матери вызвала его гнев, и он осыпал ее упреками. Она сухо ему отвечала. Тогда он поднялся, швырнул на пол салфетку и заявил: „Я уезжаю и никогда не вернусь". „Счастливого пути", – бросила мать. Он поцеловал меня и вышел. В этот момент я прониклась к нему уважением. Мне казалось, что он вел себя геройски… В тот же вечер он уехал в Париж. Никогда еще я так много не думала об отце. Он не уступил матери и сделал так, как решил. Я восторгалась им две недели… Но однажды утром обнаружила его в спальне матери, сидящим на ее постели. Он приехал ночью. Мне почудилось, что мой приход был им нежелателен. Они оба громко смеялись, мать играла жемчужным колье, которое привез ей отец. С этого дня в моей душе поселилось презрение…
Но не это главное, о чем я хотела тебе поведать. Я начала рассказывать, что мать использовала меня в каких-то темных целях, о которых не говорила мне.
Я была уже подростком. Ту зиму мы проводили в Каннах, у нас была там вилла в калифорнийском стиле. Каждое утро я отправлялась трамваем одна, отказывалась от постоянного эскорта гувернантки… Мать – и это меня удивило – согласилась с таким порядком. Она давала мне мелкие поручения, и я гордилась, что в двенадцать лет обладаю такой самостоятельностью. Однажды мать сказала мне:
– Посмотри на почте, нет ли корреспонденции на этом номере.
Она протянула мне клочок бумаги, я прочла: „X. В. 167, до востребования". Возвращаясь с занятий, я зашла на почту и протянула бумажку в окошко. Пожилой служащий в очках взглянул на меня, пожал плечами и прошептал: „Стыда на них нет!", потом из пачки писем достал одно и в сердцах бросил его мне. Я принесла письмо матери, которая поцеловала меня и одарила шоколадкой. Так повторялось много раз. Она ни разу не предупредила меня, чтобы я хранила в секрете эти походы на почту, но я и без того чувствовала, что у нас с ней общая тайна, и никогда не передавала ей письма в присутствии отца. Однажды весной, когда я подходила к почтовому окошку, передо мной внезапно появился отец.
– Что ты здесь делаешь? – ласково спросил он меня.
Я испугалась, так как поняла, что он, подозревая неладное, стал за мной следить. Но одновременно почувствовала, что он допустил тактическую ошибку. Выжди он пару минут, и я была бы поймана с поличным. Я подумала: „Вот уж глупость с его стороны! Но это не удивляет меня", – и ответила ему:
– Хочу купить марок.
– Но их сколько угодно дома, – строго сказал он.
– Да, для тебя с мамой, может быть. Для своей переписки я покупаю их сама.
Ему ничего не удалось вытянуть из меня. Я даже не упомянула матери об этом инциденте. Да и в каких словах я могла ей рассказать? Между нами не было близости, а только сообщничество.
Арина умолкла, выпила чаю, закурила сигарету.
Константин оставался задумчив и печален. Взглянув на него, Арина спросила:
– Хочешь узнать еще одну подробность, чтобы понять, что за отношения были между мной и матерью?.. За год до ее смерти, когда мне только что исполнилось тринадцать лет, мы жили в Риме. Я говорила и писала по-итальянски так же хорошо, как по-русски.
Однажды мать со смущенным видом вошла ко мне в комнату и протянула написанное ею по-итальянски письмо.
– Послушай, малышка, – сказала она. – Выправь это письмо. Мы с одним приятелем пишем роман в письмах. Но я не так сильна в итальянском, как ты. Не можешь ли мне помочь? Речь идет только о грамматических ошибках.
Она вышла, и я прочла письмо. Это был безумный любовный вопль, в котором героиня вспоминала о прошлых страстных свиданиях и молила еще об одном… Письмо кишело ошибками. Я поправила его и отдала в тот же вечер матери, не проронив ни слова. Она поблагодарила и заговорила о постороннем. Ты догадываешься, что я не поверила ее россказням… Я вспомнила о морском офицере, которого можно было часто видеть у нас перед тем, как он вдруг исчез… Вот какое воспитание мне дали, господин критик. Посмейте теперь делать мне замечания…
Константин молча вздохнул.
XVIII
АРБАТ
Часто в минуты мучительного беспокойства Константин наведывался к Наташе. Спасаясь от грозовой атмосферы „Националя", он стремился укрыться в ином мире, где на него снисходило спокойствие, безмятежность, душевное тепло. Рядом с Наташей будущий разрыв с Ариной, которого он безумно страшился, казался ему не столь трудным.
Они неоднократно обедали вместе, и он не скрывал этого от Арины. Решив разойтись, он выбрал спокойный, небрежный тон разговора с Ариной и не делал тайны из своих частых свиданий с другой женщиной. Арина слушала его равнодушно. – Я использую свободный вечер, чтобы пойти в Художественный с приятелем, – говорила она.
Арбатскими вечерами, сидя рядом на диване, Константин и Наташа мирно беседовали под чуть слышное гудение самовара. Нередко Наташа молча наблюдала за гостем. Иногда он появлялся у нее с искаженным лицом, нервный, уставший, с его уст слетали циничные фразы. Но в другие дни был весел, улыбчив, уверен в себе. Она догадывалась, что у него в душе разыгрывается драма, к которой она была непричастна. По молчаливому соглашению имя Арины никогда не упоминалось в их беседах, хотя они постоянно чувствовали ее незримое присутствие.
В эти спокойные вечера Константин иногда обнимал свою приятельницу и прикасался губами к обнаженному плечу. Наташа, не противясь, отдавалась этим опасным ласкам. Они с удовольствием продолжали двусмысленную игру, в которой Константину нравилась робость Наташи, а ей его Колебания.
Поэтому Константин весьма удивился, когда однажды вечером Наташа спросила его:
– Вы любите Арину Николаевну?
Это случилось вскоре после ужина в „Яре" и рассказа Арины о докторе Владимире Ивановиче. Константин еще не отошел от перенесенного потрясения.
Он вздрогнул, услышав вопрос Наташи. Ему показалось, что ее голос был эхом его собственной совести. Мгновение раздумывал, потом решительно и прямо сказал:
– Нет, я не люблю ее… Я жил с ней, привязан к ней, это исключительно одаренная, яркая и страстная натура. Но, по ряду причин, о которых не могу рассказать, потому что и сам не уверен в их истинности, она, пустив в ход железную волю и дьявольское искусство, задалась целью помешать тому, чтобы в ней родилась любовь. Возможно, она меня и любит, но предпочла бы умереть, чем сознаться в этом… Я тоже мог бы полюбить ее, он она не захотела. Вот почему я решил расстаться с ней. Разлука уже не за горами, поэтому я не могу обсуждать это с вами. Она продолжит свою бурную занимательную жизнь, которую остерегусь назвать романтической, ибо нет сердца более холодного, ума более рационального даже в страсти, даже в самых пламенных чувствах… Я буду свободен, – прошептал Константин, склоняясь к Наташе… – Дорогой друг, не спрашивайте меня больше об этом сегодня. Я уезжаю в Петербург. Обещайте, что после возвращения пригласите меня отобедать в вашем доме.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.