Текст книги "Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/treblinka-issledovaniya-vospominaniya-dokumenty-220756.jpg)
Автор книги: Коллектив авторов
Жанр: Документальная литература, Публицистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Уничтожение евреев не являлось единственной задачей Треблинки, поскольку нацисты были заинтересованы не только в их убийстве, но и ограблении. Соответственно, все вещи, остававшиеся от депортируемых, надлежало привести в порядок, отсортировать и загрузить в вагоны для отправки либо в Люблин (куда стекалось все награбленное в Треблинке, Белжеце и Собиборе), либо непосредственно в Берлин. Приказ от 26 сентября 1942 г., выпущенный Главным административно-хозяйственным управлением СС, регламентировал порядок ограбления: деньги клались на специальные счета СС в Рейхсбанке; мужская одежда частично передавалась военным, частично – Совету по делам фольксдойче, туда же отдавали женскую одежду (а чистые шелковые вещи надлежало сдавать министерству экономики), различные личные вещи и постельное белье. Очки предназначались медицинским учреждениям[79]79
Harrison J., Muehlenkamp R., Myers J., Romanov S., Terry N. Op. cit. P. 309.
[Закрыть]. И хотя благодаря тотальной коррупции эсэсовские чины активно наживались на гибели миллионов, выгоду от этого получали десятки, если не сотни тысяч человек (не забудем о распределении среди местных жителей имущества депортируемых).
Преимущественно для реализации этих экономических целей в «нижнем лагере» и находились оставленные временно в живых евреи. Именно на них и были возложены основные труды по обслуживанию Треблинки. Распорядок дня был нормированным и принципиально мало чем отличался от прочих лагерей смерти или концлагерей. В 6 утра подъем, поверка на плацу, завтрак, затем рабочий день с перерывом на обед, вечернее построение, ужин и отбой. На ночь барак закрывался, разрешался только выход в туалет. Впрочем, «завтрак», «обед» и «ужин» имели, скорее, символическое название: утром заключенные получали примерно литр «кофе» (грязной воды), на обед – жидкий суп с неочищенным картофелем (некоторые свидетели говорили, что еще им давали кусок конского мяса), на ужин – тот же суп. На день заключенные могли получать еще и 200 граммов хлеба. В некоторых случаях рацион мог варьироваться. Например, Я. Верник вспоминал, что, работая в конце августа 1942 г. в соседнем лесу, он получал на обед суп, кашу и заплесневевший хлеб (с. 164). Весной 1943 г. во время приемки транспортов из оккупированной Греции заключенным вдобавок выдавали сигареты из личных вещей убитых.
Наилучшее положение занимали так называемые «придворные евреи» (Hofjuden; в Европе Нового времени так называли еврейских финансистов, приближенных к монархам), состоявшие из наиболее квалифицированных работников (плотники, строители, художники и пр.). Они носили желтые нарукавные повязки, жили в отдельном бараке и имели лучшее питание. Наиболее привилегированными были «золотые евреи», ювелиры, занимавшиеся разбором драгоценных вещей. Как правило, «придворные евреи» работали в таких бригадах, как «бригада дорожного строительства» (Strassenbaukommando), «бригада укладки кирпича» (Maurerkommando), «строительная бригада» (Baukommando). Непосредственно высадкой депортируемых занималась «станционная бригада» (Bahnhofskommando), или «синие», как упоминалось выше. На площади приемки работала «транспортная бригада» (Transportkommando), которая помогала депортируемым раздеться и отправиться в сторону газовых камер. Члены этой бригады носили красные нарукавные повязки. Наиболее многочисленной, до 100 человек, была «вещевая бригада» (Lumpenkommando), занимавшаяся сортировкой оставленных на площади приемки вещей. Члены «лесной бригады» (Waldkommando) работали за пределами лагеря. Они обеспечивали древесиной работу кухонь. С начала 1943 г. их численность увеличилась, так как лес был необходим и для сжигания выкопанных трупов. Также в лесу работала «камуфляжная бригада» (Tarnungskommando), которая собирала ветки для ограды. В дальнейшем стали появляться и другие команды и бригады, например, бригада сортировки бутылок и пр. Примерно такой же принцип организации был и в «верхнем лагере». Наиболее крупной была бригада по переноске трупов, которая перетаскивала тела отравленных газом из камер в ямы. Меньше людей работало в специальной команде дантистов: эти евреи осматривали убитых на предмет золотых зубов.
Несомненно, экономика лагеря держалась на сортировке вещей, а также изъятии денег и драгоценностей. О стремлении выжать из убиваемых все ярким образом свидетельствует процедура обривания женщин. Еще 6 августа 1942 г. глава отдела D Главного административно-хозяйственного управления СС Р. Глюкс разослал по всем лагерям указание собирать волосы заключенных, которые затем превращались в промышленный войлок или пряжу для изготовления носков для экипажей подводных лодок или войлочной обуви для служащих железных дорог[80]80
Romanov S. Nazi shrunken heads, human skin lampshades, human soap, textiles from human hair? Sorting out the truth from the legends. // Holocaust Controversies 2017. 12 Nov. URL: http://holocaustcontroversies.blogspot.com/2017/11/nazi-shrunken-heads-human-skin.html (дата обращения: 04.10.2020).
[Закрыть]. Треблинка как один из наи более «производительных» лагерей СС (пусть и не находящийся в непосредственном подчинении отдела D) не осталась в стороне. Стрижкой занималась специальная команда. По свидетельству А. Бомбы, прибывшего в Треблинку в конце сентября 1942 г. и примерно спустя месяц записанного в парикмахеры, дней десять эта работа выполнялась прямо в газовых камерах. Тем самым маскировалось и предназначение этих помещений: женщины должны были думать, будто им предстоит только стрижка. Их усаживали на длинные скамейки, а парикмахеры ножницами срезали волосы. По свидетельству А. Бомбы, на каждую уходило 1–2 минуты[81]81
Ланцман К. Указ. соч. С. 200.
[Закрыть]. В дальнейшем этот процесс был перемещен в барак для раздевания.
Инфраструктура лагеря постоянно совершенствовалась[82]82
Для более наглядного понимания развития лагерной инфраструктуры отсылаем к схемам, составленным в 2004 г. П. Лапондером «Лагерь смерти Треблинка. К октябрю 1942 г.» (http://www.deathcamps.org/treblinka/pic/bmap11.jpg) и «Лагерь смерти Треблинка. Август 1943 г.» (http://www.deathcamps.org/treblinka/pic/bmap9.jpg).
[Закрыть]. Так, в «верхнем лагере» она была направлена на то, чтобы обеспечить автономию его работы: осенью 1942 г. южнее газовых камер был построен барак для узников, рядом расположились туалет, прачечная и кухня, включая бараки для работавших там женщин и охраны. Между обеими частями лагеря насыпали высокий земляной вал, окончательно скрывавший «зону уничтожения» от лишних глаз. Затем весной 1943 г. охрану этой зоны еще более усилили. Как свидетельствовал Я. Верник, немцы увеличили количество постов, протянули специальный телефонный провод, а затем руками узников возвели четыре сторожевые вышки наподобие тех, что существовали в Майданеке (с. 186–187). В итоге с весны 1943 г. положение узников, находившихся в этой части Треблинки, стало даже лучше: «Пища в нашем лагере улучшилась. Каждую неделю была баня – и даже давали чистое белье. Потому что привели женщин и устроили прачечную» (с. 188). Равным образом заключенные «зоны уничтожения» пользовались большей свободой. Так, Я. Верник свидетельствовал, что им во время работы даже разрешалось курить.
Эволюция «нижнего лагеря», наоборот, шла в направлении традиционного концлагеря, т. е. ужесточения дисциплины. Во время строительства блокгауза Я. Верник впервые за некоторое время побывал в этой зоне и был удивлен: «Лагерь № 1 я не узнал, когда пришел, – чистота и твердая дисциплина. Все дрожали при появлении немца или украинца. С нами не только не говорили, но и боялись на нас смотреть» (с. 189). Ужесточение порядков С. Вилленберг связывал с приездом «Гиммлера»: именно тогда их переселили в новые, больше похожие на казармы бараки, начали брить волосы, присвоили персональные номера, а комендант Ф. Штангль даже зачитал приказ, согласно которому, как в традиционных концлагерях, вводилась дифференцированная система наказаний за различные виды проступков (с. 293–294).
Попутно обратим внимание, что, судя по сохранившимся свидетельским показаниям и воспоминаниям, на февраль-март пришелся ряд визитов высокопоставленных лиц. Так, заключенные Александр Кудлик и Танхум Гринберг свидетельствовали, что в эти месяцы лагерь посетил рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, который прибыл на машинах в сопровождении примерно 20 человек, осмотрел «лазарет» и зону уничтожения, а затем уехал. Сохранившиеся его служебные дневники не позволяют подтвердить эти свидетельства. Вероятно, речь идет об аберрации памяти и узники спутали рейхсфюрера СС с оберштурмбаннфюрером СС А. Эйхманом, который руководил процессом депортации евреев в лагеря смерти. О его визите позднее рассказывал К. Франц, отмечая, что тот побледнел, увидев процесс «газации»[83]83
Webb Ch., Chocholaty M. Op. cit. P. 81.
[Закрыть].
Постепенно инфраструктура «нижнего лагеря» также развивалась. Как отмечалось выше, к началу января здесь построили бутафорскую станцию. Временное весеннее затишье было использовано для дела: появились питомник, дом для охраны, главные ворота (их делала команда во главе с Я. Верником), сад для отдыха эсэсовцев (на специальных скамейках они могли насладиться покоем), а также огород (см. с. 196). Кроме того, в «нижнем лагере» появилась и новая центральная дорога, названная в честь старейшего члена «СС-зондеркоманды Треблинка» – улица Курта Зайделя. Ближе к лету увеличили высоту забора, а также устроили специальные противотанковые заграждения.
На фоне отсутствия новых поездов немцы все больше пытались скрасить свой досуг. Из узников был составлен оркестр, который как играл при утренней и вечерней поверках, так и давал отдельные представления. Как писал Я. Верник, «в воскресенья происходили по расписанию “спектакли”, на которые приходили немцы и украинцы. В хорах пели женщины. В состав оркестра входило три музыканта, которых заставляли играть при казнях. Во время движения на работу заставляли петь еврейские песни. Для нового спектакля шили новые костюмы, но спектакля не было – помешал наш заговор и запланированный побег» (с. 192).
Здесь стоит отметить, что, несмотря на близость Треблинки к трудовому лагерю, прямой связи между ними не было. Исключение составляли некоторые случаи. Например, Б. Земкевич, находившаяся в трудовой Треблинке в мае – июле 1943 г., рассказывала о том, как из партии в 1 тыс. евреев отобрали наиболее сильных мужчин для работы и порядка 30 красивых женщин для сексуальных утех, а прочих отправили в лагерь смерти[84]84
ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 21.
[Закрыть]. Об эшелоне узников, предназначенных для отравления газом, вспоминал и Я. Верник (с. 198). Известны и обратные случаи, когда из числа отправленных в лагерь смерти отбирали рабочих для Треблинки I. Среди таковых, например, был Вольф Шейнберг (см. его показания, с. 466–477). В начале сентября 1942 г. его депортировали из Варшавы, но на площади приемки лагеря смерти он случайно встретил знакомого, который указал на то, что сейчас немцы отбирают евреев для трудового лагеря. Поскольку нужны были и повара, то В. Шейнберг смог попасть в эту группу и избежать неминуемой гибели.
В то время как в Треблинке II нарастал конвейер убийств, Треблинка I оставалась традиционным трудовым лагерем, где содержали и поляков, и евреев. Жестокая система террора была направлена на извлечение максимальной для нацистов прибыли из подневольного труда. Так, поляк Люциан Пухава, пробывший здесь 7 месяцев в 1943 г., спустя менее чем год рассказывал, что в лагере «делали мебель, выполняли всякие слесарные, кузнечные, портняжные и прочие работы для германской армии или вывозили продукцию в Германию»[85]85
ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 15.
[Закрыть]. Значимую роль лагерь играл в разборке «трофейного» имущества. Как свидетельствовал К. Скаржинский, «систематически в лагерь поступали эшелоны с военным обмундированием и имуществом, главным образом одеждой гражданского населения. Мне приходилось возить это имущество от вагонов в расположение лагеря, где десятки людей были заняты его сортировкой. Обращал на себя внимание тот факт, что гражданская одежда и предметы постельной принадлежности преобладали над военной»[86]86
ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 102 об.
[Закрыть].
Лагерь постепенно расширялся. По показаниям Тадеуша Каина, к 1943 г. узники жили в 5 бараках, а в течение года были построены еще 8, а также кухня, различные хозяйственные постройки и баня. Положение заключенных также оставалось незавидным. Выжившие заключенные В. Шейнберг и Б. Земкевич приводили два одинаковых случая: однажды комендант Т. ван Эйпен на лошади ворвался в группу женщин-заключенных, многие были убиты или покалечены копытами; в мае или июне 1943 г. он отобрал из числа прибывших евреев 30 красивых девушек, которые затем использовались лагерной охраной для сексуальных утех[87]87
ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 21; ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 109 об. – 110.
[Закрыть].
На попытки побега, удавшиеся или нет, немцы отвечали террором против узников. Например, в показаниях В. Шейнберга указывается, что 9 ноября 1942 г. 6 заключенных, отправленных на работу в лес, убили вахмана и бежали. В ответ немцы вывели за пределы лагеря более 100 заключенных и забили их до смерти: «Душераздирающие крики стояли над лагерем, которые не могла заглушить песня, которую пели эсэсовцы и вахманы в момент истребления людей. Я помню несколько слов из этой песни, в переводе на русский язык они значили примерно так: “Пусть еврейская кровь стекает по ножу”»[88]88
ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 109 об.
[Закрыть].
Несомненно, сам лагерь смерти был системой террора, направленной на то, чтобы подавить и разрушить личность каждого узника, превратив его в послушное орудие. В арсенал методов входили: постоянные и беспричинные избиения, элементы военной дисциплины (утренние и вечерние поверки, муштра, передвижения строем, позднее – под лагерные песни), наказания ударами плетей и расстрелы за провинности (порою они затрагивали и тех, кто не был причастен к нарушению дисциплины), минимальное питание. В целях управления нацисты, как и в других лагерях, выделили группу «привилегированных заключенных» – старосту, капо и форарбайтеров, которые составляли так называемое лагерное самоуправление. Также среди заключенных имелись и откровенные шпионы, докладывавшие начальству о происходящем (некоторых из них в воспоминаниях называет Я. Верник, см. с. 172).
Конечно, сама обстановка лагеря смерти гнетущим образом влияла на психику тех, кому временно сохранили жизнь. Первые дни были шоком, ужасной травмой, разрывающей сознание. Невозможность осмысления столь быстрой и неумолимой потери родных – вот о чем свидетельствовали позднее выжившие узники, возвращаясь в те дни, когда эсэсовцы на площади приемки заключенных фактически случайным образом решали, кому жить, а кому сразу умереть. Как вспоминал А. Бомба, «так прошел день: двадцать четыре часа без воды, без всего. Мы не могли ни пить, ни есть: в рот ничего не лезло, не было аппетита. При одной мысли о том, что всего лишь минуту, всего лишь час назад у нас была семья – жена, муж… и вдруг разом все исчезло»[89]89
Ланцман К. Указ. соч. С. 79.
[Закрыть].
Некоторые кончали самоубийством после первых дней, другие продолжали цепляться за жизнь. Однако отсутствие надежды превращало ее в существование и фактическое выживание, что означало жить только сегодняшним днем. Сама обстановка лагеря вела к извращенному пониманию жизни. Так, каждый новый эшелон означал не только тысячи отправленных в газовые камеры, но и их вещи и – главное! – продовольствие, которое можно тайком урвать и продлить существование. И одновременно, как признавался Я. Верник, «я научился смотреть на каждого живого как на труп, которым он станет в ближайшем будущем. Я его оценивал своим взглядом, думал о его весе, кто его потащит в могилу и сколько он при этом получит нагаек» (с. 171).
Хотя Треблинка была пространством тотального террора, будет неверным говорить, что он оборачивался тотальным контролем. Прежде всего это связано с тем обстоятельством, что классический концлагерь СС предназначался именно для регулярной эксплуатации и контроля человеческих ресурсов, в то время как усилия членов «СС-зондеркоманды Треблинка» уходили на поддержание конвейера уничтожения и ограбления депортируемых, а узники рассматривались лишь как «живые трупы», чья смерть волею судеб была ненадолго отсрочена. Потому и устройство этого лагеря смерти хоть и было слепком с классического концлагеря, но отличалось в сторону упрощения: здесь отсутствовала разветвленная структура администрации, узники не направлялись на карантин, не сдавались внаем другим предприятиям, не носили одинаковые робы, до определенного времени им не брили голову и не присваивали номера. Как и в Собиборе, заключенные постоянно находились в гражданской одежде, оставшейся от убитых, и могли менять ее по мере надобности. Ночью их хоть и запирали в бараке, они, как показывают воспоминания, пусть и с соблюдением предосторожностей, могли общаться друг с другом.
Другой вопрос связан с питанием. Описанные выше нормы фактически означали голодную мучительную смерть, однако сами узники находили в вещах людей, отправленных в газовые камеры, различные съестные припасы, которые официально запрещалось брать, но именно благодаря им оставленные в живых и могли поддерживать свое существование. С. Вилленберг подробно рассказывал, как после отбоя в бараках они ужинали этими продуктами: «Другие, и я в том числе, достали пустые банки из-под консервов, которые использовали здесь как печки. В верхней части банки вырезали три треугольных отверстия и вставляли в ведро свечи, ватные фитили и поджигали их. На эти плитки мы ставили глиняные горшки, которые нам дали старожилы барака, и в них мы варили смесь хлопьев какао, сахара и жира, и это была единственная наша еда в течение этого дня» (с. 218–219). С большой долей вероятности можно предположить, что администрация была в курсе этих альтернативных методов снабжения и не проявляла рвения воспрепятствовать им. Неудивительно, что в начале 1943 г., когда поток поездов прекратился, среди рабочих лагеря начался фактически голод, а ожидание нового эшелона оказалось сопряжено с надеждами его утолить и тем самым выжить.
Хотя «нижний» и «верхний» лагеря были разделены, узники имели возможность взаимодействовать друг с другом. В этом, например, Треблинка отличалась от того же Собибора. Так, Я. Верник, будучи плотником, занял привилегированное положение и мог при выполнении ряда работ перемещаться между обеими зонами. В 1943 г. по мере надобности узников «нижнего лагеря» периодически переводили в «верхний». Также роль связного выполнял пекарь Лейлайзен. Нарастающая коррупция также помогала обходить запреты. Например, С. Вилленберг рассказывал о случае, как под охраной вахмана с песчаного вала спустились несколько заключенных, которые просили еды. За взятку охранник разрешил не только получить продовольствие, но и пообщаться (с. 234).
Как и в концлагерях, администрация поддерживала порядок и непрямыми методами, включая сеть собственных доносчиков. Однако в Треблинке находилась одна группа заключенных – евреи, а потому играть на противопоставлении и натравливании друг на друга различных категорий узников (политические, уголовники, военнопленные и пр.) было невозможным. Управление классическим лагерем СС всегда опиралось на прослойку привилегированных заключенных – различного рода «капо», именно они являлись «глазами и ушами» эсэсовцев, многие проявляли особую прыть в обеспечении порядка, издеваясь над заключенными хуже самих немцев[90]90
См. подробнее: Аристов С. В. Повседневная жизнь нацистских концентрационных лагерей. М., 2017; Он же. Жизнь вопреки. Стратегии выживания в нацистском женском концлагере Равенсбрюк (1939–1945 гг.). М., 2018.
[Закрыть]. В Треблинке было все наоборот: практически всю его историю старостой лагеря был Галевский[91]91
Его имя точно не известно (иногда называется Казимиром). Ему было около 43 лет. Он был старшим капо лагеря, но потом заболел тифом и был сменен Раковским. После смерти Раковского Галевского вернули на эту должность.
[Закрыть], ставший с весны 1943 г. одной из ключевых фигур в подполье. Сложно переоценить ту роль, которую он и его помощники играли в том, чтобы облегчить положение узников. Как свидетельствовал С. Вилленберг, на виду у немцев жестокость форарбайтеров нередко была наигранной: они намеренно демонстрировали избиения, дабы имитацией экзекуций удовлетворить эсэсовцев. Более того, чтобы ограничить время пребывания в туалетах, немцы весной 1943 г. поставили следить за этим специального еврея, однако в действительности отхожие места под его присмотром превратились в место встреч и обмена новостями (с. 309).
Без помощи членов «лагерного самоуправления» были невозможны и другие формы взаимной поддержки. Во время эпидемии тифа в зимние месяцы 1943 г. (когда холод и вынужденный голод из-за отсутствия эшелонов дали о себе знать) больных, дабы их не расстреляли, староста Галевский прятал во время работ на складах мехов: «Их скрывали от глаз эсэсовцев, накрывали мехами, и те спали целый день. Товарищи, рискуя жизнью, поили их горячим чаем, который с опаской варили в углах бараков. Некоторые из этих больных преодолели кризис и выздоровели. Место было более-менее безопасное, поскольку немцы сюда не заходили, опасаясь вшей» (с. 265).
Потому история лагеря неотделима от истории тех сетей взаимной поддержки, которые возникали между узниками. Так, при прибытии эшелонов Галевский и другие рабочие пытались высматривать знакомых, чтобы спасти им жизнь, устроив на ту или иную нужную должность. Например, С. Райзман говорил о том, что ему спас жизнь Галевский, который убедил лагерное руководство, что тот может выступать в качестве переводчика. Равным образом и С. Вилленберг получил «спасительный совет» от земляка из Ченстоховы.
Конечно, нельзя преувеличивать степень доверия внутри узников. Так, члены подполья постоянно опасались предательства стукачей. Многие завидовали «золотым евреям» из-за их сравнительно привилегированного положения («На них были элегантные пальто и цветные кашнэ (шарфы). Они были больше похожи на банкиров, чем на заключенных», – так описывал их С. Вилленберг (с. 229)). Также противоречивым было и отношение к врачам, которые перед отправкой больных узников в «лазарет» делали им предварительный усыпляющий укол (с. 273–274).
Другими словами, за рамками официального контроля и систематического террора Треблинка представляла собой вполне живое лагерное пространство, чье своеобразие подпитывалось как близостью к самой настоящей фабрике смерти, так и тотальной коррупцией. Поскольку внешняя дисциплина должна была поддерживаться безукоризненно, то повышалась роль «полезных евреев», которые могли бы снабжать покровителей найденным золотом, деньгами, нужными вещами, предметами одежды и пр. То же самое происходило и с вахманами: они могли чуть ли не беспрепятственно убивать евреев, однако общаться с ними запрещалось, равным образом и получение ценных вещей (денег и золота) могло повлечь самые печальные последствия, потому обе стороны предпочитали оставлять сделки в тайне. Как правило, евреи выменивали у охранников продовольствие, а во избежание неожиданного появления немцев покупки могли совершаться и бесконтактным образом. С. Вилленберг рассказывал о сделке с одним вахманом на территории «лазарета»: в обмен на 100 долларов тот указал ему на кучу песка, в которой был зарыт пакет с водкой, хлебом и колбасой. Чтобы достать покупку и пронести ее до барака, пришлось «случайно» на этом месте обронить простыню (с. 232). По его же свидетельству, регулярно сделки между евреями и вахманами происходили через окно уборной. На этом цепочка обмена вовсе не прекращалась, так как сами вахманы состояли в активных экономических отношениях с местным населением. Золото, драгоценности и деньги обменивались на еду, выпивку и сексуальные услуги. Причем последние оказывали не только девушки из местных деревень, но и специально приезжающие проститутки из Варшавы. Впрочем, для самих поляков подобные коррупционные связи могли повлечь наказание, например, заключение в соседний трудовой лагерь[92]92
Обратите внимание, например, на допрос Я. Павловской, опубликованный в настоящем сборнике (с. 489), где свидетельница говорит, как летом 1943 г. якобы из любопытства с сестрой пошла гулять вокруг лагеря смерти, прихватив с собою хлеба.
[Закрыть].
О том, что коррупция была заметна и могла приводить к достаточно странным спайкам, повествовал С. Вилленберг, рассказывая о пребывании в «камуфляжной бригаде», которая весной и летом 1943 г. собирала в лесу хвойные ветви для ограды. Ее начальник эсэсовец Г. Сидов демонстративно удалялся, после чего вахманы собирали деньги и обменивали их на продукты у поджидавших поляков. Сами они, как и эс эсовец, не оставались внакладе. Даже когда во время отпуска Г. Сидова заменил А. Мите, спекуляции не прекратились (с. 278–281). Эти коррупционные схемы, как ни странно, были производной от системы насилия: каждый член цепочки знал, что в случае разоблачения ему грозит наказание: для евреев – избиения и смерть, для вахманов – выговоры и дисциплинарные взыскания. Меньше всего волновались немцы: ввиду отстраненности Ф. Штангля эсэсовцы могли опасаться разве что молодого К. Франца. Хотя периодически они устраивали «облавы». Например, Я. Верник свидетельствовал, что однажды у «золотых евреев», которых в свою очередь регулярно шантажировали вахманы, провели обыск и нашли значительное количество драгоценностей: «Они не могли признаться, что делали это под давлением, потому что все равно им ничего не помогло бы. Начались пытки. Закончился золотой сон птицы в клетке о свободе. Сейчас им было хуже, чем другим работникам. После этого случая осталась их половина, раньше их было 150» (с. 179).
Все это ярким образом иллюстрирует тот факт, что даже в царстве тотального террора остается пространство для внутреннего сопротивления и выстраивания сетей взаимопомощи. Именно они и стали той почвой, на которой и взросло подполье, поднявшее восстание.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?