Текст книги "Пионеры-герои. Юный бессмертный полк"

– Медхен, капут… капут!.. – громко вскрикнул ефрейтор.

Зина не выдала себя и сделала небольшой глоток. Вскоре она ощутила поташнивание и общую слабость.

– Гут, гут, – одобрил её поведение шеф-повар, похлопав по плечу. – Марш нах хаузе…

С трудом Зина добралась до деревни. Выпила у бабушки литра два сыворотки. Немного стало легче, и она заснула.

Чтобы уберечь Зину от возможного ареста, подпольщики переправили её ночью к партизанам в лес.

* * *

В партизанском отряде Зина стала разведчицей. Она научилась метко стрелять из трофейного оружия, захваченного, у гитлеровцев. Ходила добывать сведения о численности вражеских гарнизонов в местечке Улла и деревне Леоново. Несколько раз девочку отправляли для связи и в Оболь, где активно действовали юные подпольщики: то взорвали водокачку, то подожгли склады со льном и продовольствием, то пустили под откос воинский эшелон с бомбами и снарядами.

Фашисты были уверены, что листовки, газеты, взрывы и поджоги – это дело рук партизан, скрывавшихся в Шашанском лесу. Бросали в лес карателей расправиться с партизанами. Солдаты прочёсывали лес, но никого не находили: кто-то вовремя предупреждал партизан, и те перебирались в другое место – поглубже, в недоступную топь.

А в Обол и по-прежнему продолжались взрывы и поджоги.

«Кто же нам вредит?» – ломали голову офицеры службы безопасности. Они никак не могли предположить, что в этом замешаны дети, вчерашние ученики Обольской средней школы, разгуливающие по улицам с измазанными черникой и земляникой физиономиями.

Два года юные подпольщики вели тайную войну против фашистов. Долго и тщетно гитлеровцы старались напасть на их след, пока им не помог в этом провокатор – бывший ученик Обольской школы Михаил Гречухин, дезертир Советской Армии.

Он выдал гестапо двенадцать участников подпольной организации.

Прошло несколько месяцев, и командование партизанским отрядом послало Зину установить связь с оставшимися в живых подпольщиками.

Возвращаясь обратно, она напоролась на засаду.

Её привели к начальнику Обольской фашистской полиции Экерту.

– Кто такая?

– Мария Козлова. Работница кирпичного завода.

– Так, так… Мария Козлова.

Экерт вышел на минуту, оставив Зину наедине с часовые. И тут же вернулся. За ним шагал Гречухин.

На очной ставке предатель с наглой улыбкой спросил:

– А, Зинаида Портнова! Давно ты переменила свою фамилию?

Так он выдал Зину.

В тюрьме её били, пытали. Старались узнать, кто её товарищи по подполью, но она молчала. Ничего не добившись, полиция передала её на расправу гестаповцам.

Допрос вёл сам начальник гестапо капитан Краузе, сутулый немец с большой головой и узким морщинистым лбом.

Когда к нему в кабинет ввели Портнову, гестаповец изумлённо уставился на неё; он не ожидал увидеть… девочку с косичками! «Ну, это же совсем ребёнок!» – отметил про себя Краузе.

– Садись.

Зина села, ничем не выдавая своего волнения. Она быстрым взглядом окинула просторный, уютно обставленный кабинет, железные решётки на окнах, плотно обитые двери. «Отсюда, пожалуй, не убежишь».

Фашист решил прикинуться ласковым и добрым.

– Фрейлен нужно молоко, масло, белый хлеб, шоколад… Фрейлен любит шоколадные конфеты?

Зина молчала.

Краузе не злился, не кричал, не топал ногами, делал вид, что не замечает её упорного молчания. Улыбаясь, обещал свободу.

– Так, так, не желайш сказать… Нитшево…

Он приказал отвести её не в тюрьму, а в комнату, находившуюся здесь же, в здании гестапо.

Ей принесли обед из двух блюд, белый хлеб, конфеты.

На следующий день утром Портнову снова вызвали к капитану.

Направляясь на допрос, она почувствовала, как тоскливо сжалось сердце.

Следователю в тюрьме она не отвечала – он бил, и каждый удар ожесточал её. Но этот не бьёт. Прикидывается ласковым.

«Не поддавайся!» – настойчиво требовал голос сердца. С подчёркнутой вежливостью Краузе осведомился, как она себя чувствует в новой обстановке.

– Это всё мельочи, – сказал он, не дождавшись её ответа. – Один небольшой услюга – и ты идёшь домой. Скажи, кто твой товарищ, твой руководители?

Переждав минуту, гестаповец продолжал:

– Ты, конечно, сделаешь нам услюга. Да? И мы не будем в дольгу… Я знаю, в Петербурге, ну, по-вашему, в Ленинграде, у тебя есть мама, папа. Хочешь, мы везём тебя к ним. Это теперь наш город. Говори…

Краузе курил сигарету, опираясь рукой на подлокотник кресла, курил медленно, будто нехотя выпуская дым. Он не сомневался в успехе: «Девочка должна заговорить».

А Зина молчала. Она хорошо знала, что Ленинград не отдали фашистам, что её город борется и победит.

За окном шумел осенний ветер. И скоро шум перерос в грохот. По улице шли фашистские танки.

Капитан, подойдя к окну, отдёрнул занавеску.

– Смотри, какие мы сильные! – гестаповец произнёс это тоном победителя.

Зина молчала.

Тогда капитан изменил тактику допроса и перешёл от уговоров к угрозам. Он вытащил из кобуры пистолет, повертел его в руках и положил на стол. Зина взглянула на пистолет…

– Ну-с, фрейлен, – капитан снова поднял, словно взвешивая, пистолет. – Здесь есть маленький патрон. Одна пуля может поставить точку в нашем споре и в твоей жизни. Разве не так? Тебе не жалько жизнь?

Краузе опять положил пистолет на стол.

Прошло несколько минут.

– Ну, я жду. Чего ты молчишь?.. Подойди ближе, Зинаида Портнова.

Зина приблизилась.

– Я уверен, Портнова, – зашептал он, – что ты не коммунист, не комсомолька.

– Ошибаетесь, господин палач! – впервые за всё время допросов выкрикнула Зина. – Я была пионеркой. Сейчас – комсомолка.

Лицо гестаповца передёрнулось, ноздри побелели. Он размахнулся и ударил девочку кулаком в грудь. Зина отлетела назад, стукнулась головой о стену. Маленькая, худенькая, она тут же поднялась и, выпрямившись, снова твёрдо стояла перед фашистом.

– Нет, я не буду тебя стрелять, Портнова! – заорал Краузе. – Я знаю достоправильно, это ты отравила наших офицеров. Я буду тебя вешать…

И сев за стол, начальник гестапо начал сочинять постановление о повешении.

На улице просигналила легковая машина и, резко затормозив, остановилась у дома. Краузе сорвался с места, кинулся к окну взглянуть, кто приехал.

Зина, будто кошка, бросилась к столу и схватила пистолет. Краузе не успел ещё осознать, что произошло, как девочка навела на него его же оружие. Выстрел – и фашист, неестественно скособочась, упал на пол. Вбежавший на выстрел офицер был также убит наповал.

Зина устремилась в коридор, выскочила во двор, а оттуда в сад. По липовой аллее она побежала к берегу реки. За рекой – лес. Только бы успеть добежать.

Но за ней уже гнались солдаты. Одного из них она уложила метким выстрелом. Второй продолжал догонять. Зина обернулась, опять нажала спусковой крючок…

Выстрела нет. В обойме кончились патроны.

Её схватили на самом берегу реки.

…Зину расстреляли январским утром подле невысокой сосны во Второй Баравухе, под Полоцком.

Залп разорвал морозный воздух. Сосна дрогнула, несколько сучков упали вниз на снег. Они легли рядом с ещё тёплым телом девочки из Ленинграда, шагавшей в бессмертие.

Немало подвигов совершили пионеры в годы Отечественной войны/Каждый из них по-своему величественен и неповторим. Но подвиг маленькой партизанки совершенно изумителен, легендарен.

Зина Портнова удостоена в нашей стране самой большой награды. Ей присвоено звание Героя Советского Союза. В Москве, Ленинграде, Минске, во многих других городах и деревнях пионерские отряды и дружины с гордостью носят её имя.

Про Зину Портнову пишут книги, пьесы, слагают стихи.

Острый резец высек имя юной героини на камне обелиска.

Я видел этот памятник. Он установлен на автостраде, у перекрёстка дорог, ведущих туда, где действовали обольские подпольщики.

Я стоял возле обелиска, вновь и вновь перечитывал имена героев, отдавших свою недолгую жизнь за счастье живых, и невольно вспомнились мне слова Максима Горького:

«Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!»

* * *

Постановлением Совета Министров РСФСР одному из кораблей Советского флота присвоено имя Зины Портновой.

Гришина жизнь

М.Даниленко

Был конец апреля. В небо уже взвился жаворонок, и не было никакого дела этой маленькой птичке до того, что на свете гремит война, где-то льется кровь, каждый миг гибнут люди.

И вот тогда, в одну из апрельских ночей, в Себровичи пришла беда: бывший кулак бургомистр Михаил Мыльников выдал партизанские семьи. Выдал он и отца Гриши, который по заданию подпольной организации «служил» начальником полиции.

Ночью каратели окружили деревню. Гриша проснулся от какого-то звука. Он открыл глаза и глянул в окно. По освещенному луной стеклу мелькнула тень.

– Папа! – тихо позвал Гриша.

– Спи, чего тебе? – отозвался отец.

Но мальчик больше не спал. Ступая босыми ногами по холодному полу, он тихонько вышел в сени. И тут услышал, как кто-то рванул двери и несколько пар сапог тяжело прогремели в избу.

Мальчик бросился в огород, где стояла баня с маленькой пристройкой. Сквозь щель в дверях Гриша видел, как вывели его отца, мать и сестер. У Нади текла кровь из плеча, и девушка зажимала рану рукой…

До самого рассвета простоял Гриша в пристройке и смотрел перед собой широко раскрытыми глазами. Скупо цедился лунный свет. Где-то с крыши сорвалась сосулька и с тихим звоном разбилась на завалинке. Мальчик вздрогнул. Он не чувствовал ни холода, ни страха.

В ту ночь у него между бровей появилась маленькая морщинка. Появилась, чтобы никогда уже не исчезать. Семью Гриши расстреляли фашисты.

От деревни к деревне шел тринадцатилетний мальчик с не по-детски суровым взглядом. Шел к Сожу.

Он знал, что где-то за рекой был его брат Алексей, были партизаны. Через несколько дней Гриша пришел в поселок Ямецкий.

Жительница этого поселка Феодосия Иванова была связной партизанского отряда, которым командовал Петр Антонович Балыков. Она и привела мальчика в отряд.

С суровыми лицами слушали Гришу комиссар отряда Павел Иванович Дедик и начальник штаба Алексей Подобедов. А он стоял в изорванной рубашке, со сбитыми о корни ногами, с негаснущим огнем ненависти в глазах.

Началась партизанская жизнь Гриши Подобедова. И на какое бы задание ни отправлялись партизаны, Гриша всегда просил взять его с собой. А отряд Балыкова скоро вырос в Первую Гомельскую партизанскую бригаду. Под своим контролем партизаны держали довольно большой район – все междуречье Сожа и Покати. 113 населенных пунктов были полностью очищены от немецко-фашистских захватчиков, в этих деревнях была восстановлена Советская власть. Центром освобожденного района стала деревня Волосевичи. Там был создан исполком райсовета.

Гриша Подобедов стал отличным партизанским разведчиком. Как-то связные сообщили, что гитлеровцы вместе с полицаями из Кормы ограбили население. Забрали 30 коров и все, что попало под руку, и едут в направлении Шестого поселка. Отряд направился в погоню за врагом. Руководил операцией Петр Антонович Балыков.

– Ну, Гриша, – сказал командир. – Пойдешь с Аленой Конашковой в разведку. Узнайте, где враг остановился, что делает, что думает делать.

И вот в Шестой поселок бредет утомленная женщина с мотыгой и мешком, а с нею мальчик, одетый в не по росту большую телогрейку.

– Это же просо сеяли, люди добрые, – обращаясь к полицаям, сетовала женщина. – А попробуй поднять с малым эти вырубки. Нелегко, ох, нелегко!

И никто, конечно, не заметил, как следят зоркие глаза мальчонки за каждым солдатом, как они все замечают.

Гриша побывал в пяти домах, где остановились фашисты и полицаи. И обо всем узнал, потом подробно доложил командиру. В небо взвилась красная ракета. И через несколько минут все завершилось: партизаны загнали врага в хитро расставленный «мешок» и уничтожили его. Награбленное добро вернули населению.

Ходил в разведку Гриша и перед памятным боем у реки Покать.

С уздечкой, прихрамывая (в пятку попала заноза), маленький пастушок сновал среди гитлеровцев. И такая ненависть горела в его глазах, что, казалось, одна она могла бы испепелить врагов.

А затем разведчик докладывал, сколько видел у врагов пушек, где стоят пулеметы и минометы. И от партизанских пуль и мин находили себе могилы на белорусской земле захватчики.

В начале июня 1943 года Гриша Подобедов вместе с партизаном Яковом Кебиковым пошел в разведку в район деревни Залесье, где размещалась карательная рота из так называемого добровольческого отряда «Днепр». Гриша пробрался в дом, где подвыпившие каратели устроили вечеринку.

Партизаны бесшумно вошли в деревню и целиком уничтожили роту. Спасся только командир, он спрятался в колодец. Утром его оттуда вытащил местный дедок, как поганого кота, за загривок…

Это была последняя операция, в которой участвовал Гриша Подобедов. 17 июня вместе со старшиной Николаем Борисенко он поехал в деревню Рудую Бартоломеевку за мукой, приготовленной для партизан.

Ярко светило солнце. На крыше мельницы порхала серая птичка, наблюдая хитрыми глазенками за людьми. Широкоплечий Николай Борисенко только взвалил на подводу тяжелый мешок, как прибежал побледневший мельник.

– Каратели! – выдохнул он.

Старшина и Гриша схватились за автоматы и бросились в кустарник, росший у мельницы. Но их заметили. Свистнули злобные пули, срезая веточки ольшаника.

– Ложись! – подал команду Борисенко и выпустил длинную очередь из автомата.

Гриша, целясь, давал короткие очереди. Он видел, как каратели, будто бы наткнувшись на невидимую преграду, падали, скошенные его пулями.

– Так вам, так вам!..

Неожиданно старшина глухо охнул и схватился за горло. Гриша обернулся. Борисенко задергался всем телом и затих. Его остекленевшие глаза смотрели теперь безразлично в высокое небо, а рука впилась, как будто прикипела, в ложе автомата.

Кустарник, где теперь остался один Гриша Подобедов, окружили враги. Их было около шестидесяти человек.

– Сдавайся! – послышались голоса.

Гриша стиснул зубы и поднял руку. К нему сразу же бросилось несколько солдат.

– Ах вы, ироды! Чего захотели?! – крикнул партизан и в упор полоснул по ним из автомата.

Шесть гитлеровцев свалилось ему под ноги. Остальные залегли. Все чаще и чаще над Гришиной головой свистели пули. Партизан молчал, не откликался. Тогда осмелевшие враги вновь поднялись. И вновь под метким автоматным огнем вжимались в землю. А в автомате уже кончились патроны. Гриша выхватил пистолет.

– Сдаюсь! – крикнул он.

К нему рысцой подбежал высокий и тонкий, как жердь, полицай. Гриша выстрелил ему прямо в лицо. На какой-то неуловимый миг мальчик окинул взором редкий кустарник, тучки на небе и, приставив пистолет к виску, нажал на спусковой крючок…

Когда партизаны прибыли на место схватки, они увидели вокруг Гриши одиннадцать убитых карателей. Многие еще корчились, израненные его пулями.

…Гриша Подобедов похоронен в Чечерске в братской партизанской могиле на Замковой горе. Отсюда, где возвышается величественный памятник, видны бескрайние луга за Чечерой и Сожем. По дорогам в райцентр пылят грузовики, в высоком небе, оставляя за собой след, проносятся, как метеоры, реактивные самолеты. А на могиле растут цветы. Их много. Растут высаженные деревца. Пройдут годы, и они зашумят густыми пышными кронами. Зашумят, как эта песня о Грише:

 
Солнце сосен золотит верхушки,
Над Чечерой стелется туман…
Спит в могиле братской на опушке
Гриша Подобедов, партизан.
Кто сказал, что бой сложился круто?
Просто отдохнуть прилег солдат,
Может, на какую-то минуту,
И в руке сжимает автомат.
Спит.
И удивляться тут не надо,
Что не слышит песни боевой;
Прожил он большую жизнь, ребята,
Многим взрослым не прожить такой.
Эта песня высоко взмывает,
Льется над просторами полей,
Ширится от края и до края…
Песня, песня!
Жизнь живая в ней.
 

По заданию партизан

Я.Ивановский

Такой безрадостной, такой тревожной осени, как осень 1941 года, Виктору Пашкевичу переживать еще не приходилось. О школе не могло быть и речи. Ее фашисты закрыли. Пойти на Березину ловить рыбу или в лес за орехами также нельзя. Выход из города запрещен под страхом смерти. Даже книжки нет, чтобы почитать.

Лишь одна отрада – сходить к Алесю Климковичу, поговорить с ним, поделиться скупыми новостями о событиях на фронте, которые каким-то образом просачивались в оккупированный Борисов. Но это можно было сделать только днем. Вечером же ходить по городу запрещено. Поймает патруль – расстрел на месте.

И так за все, что не по вкусу фашистам, – расстрел, расстрел, расстрел…

Эх!.. А как чудесно было до войны! Куда хочешь, туда иди, что хочешь, то и делай.

И что бы это такое сделать, чтобы побыстрее не стало на родной земле фашистов?

Удрученный сидел Виктор у окна со своим неразрешимым вопросом. На улице уже стемнело, только изредка мертвый белый свет ракет заливал кварталы, и тогда отчетливо вырисовывались контуры соседних домов. Время от времени сухо трещали выстрелы.

Виктор собирался уже лечь спать. Но в окно кто-то осторожно постучал. Так осторожно, что мальчик вначале подумал: «Может, показалось?» Но стук повторился еще и еще.

– Мама! – Витя подошел к постели и коснулся плеча матери. – Кто-то стучит.

– Слышу, сынок. Иди открой. Чужой так осторожно не постучится, ломиться начнет. Это кто-то свой.

Виктор отбросил крючок. В дом зашел мужчина. Еще с порога попросил:

– Завесьте окна и зажгите лампу.

Когда наконец все это было сделано, мама взглянула на незнакомца и радостно воскликнула:

– Андрей Константинович! Живой, здоровый!

Узнал мужчину и Виктор. Это был дядя Андрей, тот самый командир Красной Армии, который перед войной жил у них на квартире. Правда, теперь на нем не было ни военной формы, ни оружия. Одет он был, как рабочий, – в телогрейку и хлопчатобумажные брюки. Но ни в облике, ни в жестах дядя Андрей ничем не изменился.

Ночной гость начал расспрашивать о положении в городе, хотел подробно узнать, где какие части стоят, чем они вооружены, много ли солдат. Затем рассказал о положении на фронте. Нелегким оно было. Но в голосе дяди Андрея звучала твердая уверенность.

– Еще немного, и побежит, покатится фашист назад. Громадная сила собирается на фронте для решающего удара. И в тылу нет спасения пришельцам. Слышали, может быть, про партизан?

– Слышали, – в один голос ответили мама и Виктор.

– Ну, а ты что делаешь? – обратился дядя к Виктору. – Конечно, не учишься?

– Нет. Но если бы фашисты и открыли школу, я все равно не пошел бы в нее. – Этот ответ прозвучал тихо, но твердо.

– И все же надо что-то делать. Не сидеть же сложа руки.

– Что же делать, дядя Андрей?

На командира смотрели смелые, наивные мальчишечьи глаза. В них был нетерпеливый вопрос, даже требование: «Что? Скажи. Все, что смогу, сделаю».

– Дел сейчас много, больших, важных, – окинув Виктора вопросительным взглядом, сказал дядя Андрей, – и эти дела для тех, кому свобода Родины дороже всего…

Какой-то внутренний толчок заставил Виктора подняться.

– Я – пионер. Я давал торжественное обещание быть верным Родине!..

…В тот день в доме Пашкевичей не спали далеко за полночь. Мать на кухне готовила ужин для гостя, а тот все сидел с Виктором в комнате и рассказывал, что надо делать и как делать.

А когда, уже на рассвете, подал на прощание руку, Виктор крепко, как взрослый, пожал ее и сказал:

– Сделаю, товарищ командир!

Сделаю. Это обещание обязывало. И Виктор усердно готовился выполнить первое в жизни боевое задание. Он несколько раз ходил в разведку.

Наконец, когда все было готово, решил действовать. Из дому вышел рано, на рассвете. Недалеко за их садом тянулась ограда из колючей проволоки. Это немцы огородили свой временный склад с оружием. Винтовки, пулеметы, ящики с патронами хранились здесь в основном под брезентом. Сюда и направился мальчик. Только не в открытую, а ползком, по-пластунски. Вот и знакомый бугорок, заросший высокой пожелтевшей травой. Отсюда до проволоки – рукой подать. Как раз напротив, у самой земли, под проволокой – щель. Она такая, что Виктор свободно может пролезть на ту сторону.

Но торопиться не следует. Вначале надо хорошо изучить поведение немецкого часового. Сколько времени идет в одну сторону, на сколько задерживается в противоположном конце склада и сколько идет назад. Зная это, можно уловить удобный момент и подлезть под проволоку.

…Когда солдат в третий раз медленно прошел мимо склада с оружием и завернул за угол, Виктор ящерицей проскользнул под проволокой и стремительно бросился к складу. Подняв край брезента, он увидел целую груду новеньких, густо смазанных маслом винтовок. Виктор, не раздумывая, схватил ближайшую и пополз назад.

На бугорке за оградой оглянулся. Часовой только что повернул в эту сторону. Мальчик вытер со лба пот и прижал руку к груди: очень уж сильно стучало сердце.

Павлик Морозов

Минут через пять винтовка была старательно спрятана в заранее подготовленном тайнике, и Виктор пошел домой.

На первый раз хватит. Это была разведка. А завтра он постарается добыть уже не одну, а две, может быть, даже четыре винтовки. По две за один раз станет брать. Правда, тяжеловато будет тащить их ползком, но ничего. На фронте, должно быть, еще тяжелее…

Когда через неделю Пашкевичей вновь навестил дядя Андрей, Виктор гордо отрапортовал:

– Восемь винтовок и ящик патронов!

– Вот это здорово! Молодец. Большое тебе партизанское спасибо. Только смотри, будь осторожен.

– Есть быть осторожным!

И вновь день за днем, день за днем отправлялся Виктор в свою опасную дорогу. Ползком к складу, ползком назад, к тайнику. Ползком к складу, ползком назад. И все это под самым носом у часового; в любую погоду, не считаясь ни с чем.

Иной раз возвращался домой обессиленный, промокший до последней нитки, и сразу валился спать. Но наставал рассвет, и мальчик вновь брался за свое. Он знал: партизанам нужно оружие, много оружия. Надо добывать его, если есть такая возможность.

Накануне 24-й годовщины Октября Виктор через дядю Андрея переправил партизанам сразу 25 винтовок, три ручных пулемета и 30 гранат. Это был его подарок празднику Великого Октября.

И вот получено очередное задание: добыть оружие в большом количестве. Справиться с таким заданием одному было не по силам. Дядя Андрей сказал:

– Надо создать подпольную группу. Подбери надежных ребят, расскажи им о партизанах, о положении на фронте. Вообще, дай им понять, что подпольная группа – это не твоя мальчишечья выдумка, а настоящая организация, задача которой – помогать партизанам в борьбе с фашистами… Выполнишь это, и дело у нас пойдет еще лучше. Только помни всегда: ни на минуту, ни днем, ни ночью не забывай про осторожность. Мы хитры, но и враг не дурак…

О том, кому доверить сокровенную тайну, Виктор раздумывал недолго. У него был старый и верный друг Алесь Климкович. К нему в первую очередь он и пошел. Как Виктор и ожидал, Алеся не пришлось уговаривать.

– Пойдем, что хочешь буду делать, только бы не сидеть сложа руки, когда вокруг гады хозяйничают!..

– Спокойно, Алесь, – ответил Виктор. Он хорошо помнил наказ командира. – Нам надо быть бдительными и осторожными, помнить, что задание серьезное. Вдвоем мы с тобой не справимся. Нужен третий товарищ.

Алесь начал называть имена их общих знакомых. Но Виктор все отрицательно качал головой. Он вспомнил, что один из названных боялся «черной» работы, другой никак не мог зимой спуститься на лыжах с крутой горы, третий же не хотел признавать коллектива… Пусть это было в детстве, пусть. Но и теперь доверить опасное ответственное дело таким – нельзя. Не то время сейчас. Чуть споткнулся – и расплачивайся жизнью…

– Мелик Бутвиловский, – сказал наконец Алесь.

– Стой! – радостно вскрикнул Виктор. – Вот он подойдет, не подведет. Удивительно, как это мы сразу про него не вспомнили?!

Так родилась маленькая группа юных подпольщиков. Втроем действовать было куда легче. И оружие, боеприпасы начали регулярно поступать в партизанские отряды.

Однако не одним партизанам необходимо было оружие. Потребовалось и немцам пополнить его запасы на фронте. И вот на склад приехало несколько грузовиков. Солдаты подошли к штабелю винтовок, прикрытых брезентом, стянули этот брезент и… глазам своим не поверили: вместо винтовок под брезентом торчало несколько тонких шестов. Они и поддерживали брезент, чтобы он не опустился на землю.

Поднялась тревога. К складу примчались жандармы в черных мундирах с черепами на рукавах. Пустили овчарку по следу. Она ткнулась носом туда, сюда и беспомощно заскулила. Следа не было. Ночной ливень все смыл.

Тогда жандармы пошли по домам с обыском. Лазили везде, протыкали землю шомполами, но так ничего и не нашли.

Вскоре после этого Виктору Пашкевичу передали приказ: ждать указаний командования.

Ребята загрустили. Конечно, с одной стороны, не плохо и отдохнуть после такой напряженной и опасной работы. Но с другой – угрызение совести: все воюют, бьют врага, а ты сиди и ожидай указаний…

Однако долго ожидать не пришлось. Как-то в окно дома Пашкевичей постучали условным стуком, и в дом зашел дядя Андрей. За плечами у него был вещевой мешок, а в нем полно партизанских листовок.

– Вот, Витя, надо распространить в городе, – сказал он. – Задание ответственное, оно связано с большим риском. Поэтому есть приказ действовать в темноте и всей группой. Один расклеивает, двое следят за улицей. Расклеивайте на афишных тумбах, на столбах, дверях, воротах. Словом, на самых видных местах. Желаю удачи.

…Неслышно крадутся вдоль улицы три юных отважных подпольщика. Короткая остановка – и на дверях дома остается маленький листок бумаги с пламенным призывом беспощадно бить пришельцев. Под ним подпись: подпольный обком Коммунистической партии. Еще остановка, и еще один листок приклеен.

Вот и центр города. Помещение немецкой жандармерии. За дверью нечеловеческий крик и грубая брань на немецком языке. Вновь кого-то истязают!..

Здесь нужно быть вдвое осторожными. Где-то вблизи – патруль. И ребята, согнувшись в три погибели, бесшумно крадутся дальше. Внезапно передний останавливается и плотно прижимается к забору. Прижимаются и двое остальных. Прямо на них, тускло посвечивая фонариком, катит на велосипеде длинноногий полицай.

Начальник борисовской полиции! Неужели заметил? Убегать?

Виктор уже решает скомандовать друзьям: бежим! Но начальник полиции около самых ребят оставляет велосипед и, громко стуча каблуками, поднимается по ступенькам крыльца в жандармерию.

Мимо! Ребята, как по команде, перевели дыхание.

Теперь надо быстрее исчезнуть отсюда. Только минуточку. Виктор густо намазывает клеем листовку и прилепливает ее к велосипеду начальника полиции. Затем бросает несколько штук на крыльцо жандармерии.

Правда, за это дядя Андрей может поругать. Но ничего, пусть знают фашисты. Город Борисов не спит, борется. Как был он советским, так и остался советским. И никакая жандармерия, никакая полиция не сделает его иным.

На следующий день в городе снова идут повальные обыски, снова жандармерия ищет «бандитов-партизан», которые разбросали столько антифашистских листовок. А Виктор, Алесь и Мелик ходят по улицам и, засунув руки в карманы, с невинным видом наблюдают, как полицаи и жандармы в поте лица стараются, чтобы соскрести со столбов и дверей листовки.

– Сдирайте, не жаль, – говорят между собой ребята, – люди уже все равно прочли. И спрятали не одну. Вскоре еще подбросим, свеженьких, с последними фронтовыми новостями.

Гитлеровцы забеспокоились не на шутку.

Жандармы не переставали искать подпольщиков. На всех военных объектах удвоилась охрана. С каждым днем проводить диверсии было все труднее.

Ребята особенно почувствовали это, когда получили задание взорвать фашистский склад горючего. Им прислали из отряда магнитные мины, подробно проинструктировали, как действовать, и все же долгое время задание оставалось невыполненным.

Дело в том, что склад горючего находился на совсем открытом месте и охранялся с четырех сторон пулеметами. Подползти к нему ни днем, ни ночью не было никакой возможности. Ни канавок вблизи, ни кустов.

Думали ребята, гадали, да так ничего и не смогли придумать.

– Хоть катапультой мину запускай, – с досадой сказал Мелик, – как греки когда-то делали…

– Подожди! – вскочил Виктор. – Так это же идея. Честное слово, идея!

Мелик и Алесь посмотрели на друга с недоверием.

– Ты что, и в самом деле думаешь катапульту строить? – спросил Алесь.

– Да нет, мяч, футбольный мяч!.. – И Виктор тут же изложил ребятам примерный план операции.

И вот…

…Теплый сентябрьский полдень. Небо чистое, ясное. Тихо. Будто нет войны, страшных партизан. Часовые, стоящие у склада, сошлись, закурили, о чем-то поговорили, затем разошлись каждый на свое место, к пулеметам. Но ненадолго. Вскоре они уже сидели около дзота все четверо и запивали шнапсом мясные консервы.

Один из них затянул на немецкий лад русскую песню:

Вольга, Вольга, муттер Вольга-а-а…

Павлик Морозов. Художник – Н. Н. Чебаков

Затянул и оборвал. Вблизи склада, будто из-под земли, появились три раскрасневшихся подростка. Они весело толкались, гоня перед собой футбольный мяч.

– Насад! Цурюк! – крикнул часовой.

Но ребята не услышали его, и веселая возня продолжалась. Вот один из подростков вырвался с мячом вперед и так сильно ударил, что мяч свечой взвился вверх и, описав дугу, опустился у высокой цистерны с горючим.

– Цурюк! – вновь крикнул часовой, и на этот раз подростки его услыхали. Они испуганно уставились на часового и начали медленно пятиться.

– Хальт! – часовой позвал ребят к себе.

И они, сердито тыкая кулаками один одного в грудь, начали оправдываться. Мол, это не я, а он виноват, что мяч полетел на запрещенную полосу. Нет, он…

– Ты бросиль, – часовой ткнул пальцем в грудь белокурому, – ты забрать, а я немножко пиф-паф буду, – показал на пулемет.

– Дяденька, миленький, не надо, – стал просить белокурый. (Это был Виктор Пашкевич.) – Ей-богу, больше так не сделаю. Я нечаянно, – в его голосе были слышны слезы. – Только мячик отдайте…

Часовой посмотрел на своих товарищей, и они кивнули: пусть, мол, заберут да побыстрее идут отсюда.

Виктор стремглав бросился к цистерне, у которой лежал мяч. Бежал он так быстро, что перед самой цистерной не удержался на ногах и так шлепнулся на землю, что даже через голову кувыркнулся. Немцы радостно захохотали. А Мелик с Алесем с тревогой подумали: хотя бы успел мину поставить.

Успел или нет, они так и не заметили, Виктор уже бежал назад.

– Данке, паны! – на ходу крикнул он, и все трое кинулись туда, где видны были ближайшие здания.

Немцы снова захохотали. Весело было им.

А ровно через тридцать минут после этого над тем местом, где был фашистский склад горючего, в небо взвился громадный столб черного дыма. Взорвалась цистерна с бензином. За ней грохнула вторая, третья…