Читать книгу "«Викторианский сборник»: к юбилею Виктории Мочаловой"
Автор книги: Коллектив авторов
Жанр: Изобразительное искусство и фотография, Искусство
Возрастные ограничения: 12+
сообщить о неприемлемом содержимом
Георгий Прохоров
Перебирая маски
Игра с идентичностью в литературном наследии Аркадия Ковнера
Аркадий Ковнер, еврейско-русский публицист и литератор XIX века, запомнился как человек с множественной идентичностью. Неслучайно некролог, составленный Василием Розановым, наполнен антиномиями:
Родившись в Вильне, в 1842 г., в бедной, но интеллигентной еврейской семье, А[ркадий] К[овнер] с 1862 г. стал подвизаться на литературном поприще, сначала на древнееврейском языке, а затем главным образом в русских периодических изданиях. С 1866 года Ковнер совсем оставил еврейскую литературу и посвятил себя исключительно русской. <..> Приготовленный родителями в раввины, этот энергичный человек не только не пошел по пути замкнутого еврейства, но на склоне лет принял христианство, поступил на государственную службу и обзавелся русской семьею, ничем не отделяя себя от русских, хотя в то же время много страдал и за положение евреев[18]18
Розанов В. В. А. Г. Ковнер: некролог // Новое время. 1909. 17 мая. № 11917.
[Закрыть].
Розанов представляет жизнь Ковнера стрелой, направленной из еврейского прошлого в русское настоящее, однако последнее предложение разрушает схему и вопреки ей констатирует незыблемость связи Ковнера с еврейским миром. Еврейское и русское – две половинки личности, которые порой гармонично, а порой проблемно соединялись в этом человеке, что удивляло не только Василия Розанова, но и, например, Абрама Паперну, который оставил такое впечатление:
Чтение длилось около часа. Записка [об улучшении прав евреев на имя министра юстиции Н. В. Муравьева. – Г. П.] составлена была с большим умением. Все в ней было логично обосновано и поражало детальным знакомством с положением евреев. Он читал с большим чувством, ясно было, что слова выходили из горячо любящего, болеющего сердца. И чем дальше он читал, тем он все вырастал в моих глазах, и в тот момент я почти забыл, что предо мной сидит выкрест, доносчик и предатель народа[19]19
Цит. по: Яблонский А. [Не] отрекаются любя? // Заметки по еврейской истории: История. Традиция. Культура. 2019. № 2/3 (214). URL: https://z.berkovich-zametki.com/y2019/nomer2_3/ajablonsky/.
[Закрыть].
Удивление Паперны легко понять: на протяжении всей жизни Ковнер поддерживал контакты с персонами, которые трудно заподозрить не то что в юдофилии, но просто в нейтральном отношении – это А. С. Суворин, В. П. Буренин, В. В. Крестовский, Ф. М. Достоевский, да и сам В. В. Розанов… При этом использовал контакт, чтобы рассказывать о евреях и демонстрировать ограниченность юдофобских стереотипов[20]20
Ср. его позднюю книгу: Ковнер А. Г. Язык фактов: По поводу обособленности евреев. Варшава: Тип. М. А. Ковнера, 1908.
[Закрыть]. На склоне лет Ковнер принял православие, но полагал, что, будучи атеистом, не изменил вере и остался евреем. Пламенное выражение атеизма соседствовало у бывшего ешиботника с выражением искреннего уважения к вере других людей, что евреев, что христиан. Двойственность пронизывала не только еврейскую страту. Левый прогрессист, но клерк крупного санкт-петербургского банка; совершил хищение, но отстаивал свою моральную невиновность.
Идентичность Аркадия Ковнера соткана из фрагментов; калейдоскоп масок характерен для его личных текстов. Например, письма к Достоевскому начинаются с отсылки к образу их автора, который отчетливо предстает евреем[21]21
Ковнер А. Г. [Письма к Ф. М. Достоевскому] // Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 93. К. 5. Р. 2. № 82. Л. 2.
[Закрыть]. Но далее этот образ разворачивается то в атеиста[22]22
Ковнер А. Г. [Письма к Ф. М. Достоевскому] // Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 93. К. 5. Р. 2. № 82. Л. 14 об. – 16 об.
[Закрыть], то в социалиста-прогрессиста[23]23
Ковнер А. Г. [Письма к Ф. М. Достоевскому] // Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 93. К. 5. Р. 2. № 82. Л. 20–21 об.
[Закрыть], то в махрового русофила, пишущего почти с христианских позиций[24]24
Ковнер А. Г. [Письма к Ф. М. Достоевскому] // Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 93. К. 5. Р. 2. № 82. Л. 18 об.
[Закрыть] или стремящегося к русификации[25]25
Подробнее о системе масок в письмах Ковнера к Достоевскому см.: Прохоров Г. С. Между лицом и маской: Коммуникативные стратегии писем Аркадия Ковнера к Достоевскому // Челябинский гуманитарий. 2023. № 2 (63). С. 60–64.
[Закрыть]. Схожую игру масками видим и в поздних мемуарах «Из записок еврея» (1903). Вопреки названию, они оставлены уже христианином, но при этом перед нами скорее апология еврейства, а в какой-то мере и традиционного еврейского образа жизни. Нарратив показывает всевозможные некрасивые ситуации из еврейских штетлов, но наряду с утверждениями, что все прогнило в талмудическом мире, автор подчеркивает, насколько успешно этот мир функционирует.
Маски автора сменяют одна другую, и непонятно, какая из этих масок – лицо и есть ли оно вообще. Подобным образом построена не только публицистика этого автора, но и его художественные произведения. Там мозаичность превращается в поэтический прием; автор смешивает, рекомбинирует «национальные черты» и тем самым ставит в центр общечеловеческое, показывает ограниченность национальных предрассудков. Показательна повесть «Около золотого тельца» (1894), с которой начинается возвращение Ковнера в русскую литературу после ссылки в Сибирь, вызванной участием в крупном мошенничестве[26]26
См.: Прохоров Г. С. Еврей перед судом. Об отражении дела Аркадия Ковнера газетой «Московские ведомости» // Judaic-Slavic Journal. 2023. № 1–2 (9–10). С. 55–75.
[Закрыть]. Произведение строго выдерживает жанровый канон (тематической или сюжетной уникальностью тексты Ковнера, как принято считать, не обладают[27]27
Рейтблат А. И. Ковнер Альберт Григорьевич // Русские писатели. 1800–1917 гг.: биографический словарь / Под ред. П. А. Николаева. Т. 2. М.: Большая российская энциклопедия, 1992. С. 583.
[Закрыть]), в центре повести – испытание главного героя жизненной катастрофой[28]28
Тамарченко Н. Д. Русская повесть Серебряного века. (Проблемы поэтики сюжета и жанра). М.: Intrada, 2007. С. 19–21.
[Закрыть]. Концентрируясь на карьере и стремясь пробиться в высшее общество, он попадает в ситуацию, когда его молодая жена – любовница мужа его собственной дочери, причем пара сбегает из России в Европу. Прохождение через катастрофу меняет приоритеты героя, который осознает, что карьера и богатство – не показатели успеха и счастья. О расчеловечивающей роли капитализма писали в XIX веке и Диккенс, и Золя, и Достоевский… Но перед нами произведение еврейско-русского писателя.
Автор и название повести – «Около золотого тельца» – формируют у читателя ожидание еврейских подтекстов. Золотой телец – эпизод из библейской истории, причем образ заметен в антиеврейских нарративах как религиозного характера (легкость впадения евреев в соблазн), так и экономического (влечение евреев к деньгам). В повести это прозрачная аллегория, отсылающая к главному герою, банкиру и богачу. Однако ожидание не оправдывается, повесть не заключает в себе отсылок к евреям ни на персонажном, ни на сюжетном уровне.
Андрей Петрович Зарецкий – к началу повествования «директор одного из солиднейший банков в Петербурге»[29]29
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. СПб.: Тип. С. А. Корнатовского, 1894. С. 16.
[Закрыть]. Человек незнатного происхождения[30]30
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. СПб.: Тип. С. А. Корнатовского, 1894. С. 6.
[Закрыть] и выходец из какой-то окраины; он начал головокружительную карьеру помощником бухгалтера «…в провинциальной конторе одного могущественного в то время откупного светила…»[31]31
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. СПб.: Тип. С. А. Корнатовского, 1894. С. 16.
[Закрыть] Был толковым сотрудником, а потому оказался переведен в Петербург, как только откупщик превратился в столичного банкира. Шаг за шагом Зарецкий обрел самостоятельность, стал известным «биржевым дельцом»[32]32
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. СПб.: Тип. С. А. Корнатовского, 1894. С. 18.
[Закрыть], а впоследствии не только директором банка, но и полномочным членом правления. По мере карьерного роста герой теряет человечность: «…уверовал в свою гениальность <..>, стал считать себя выше всего окружающего, третировал всех свысока, кричал на служащих, корчил из себя аристократа…»[33]33
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. СПб.: Тип. С. А. Корнатовского, 1894. С. 20.
[Закрыть] Становится эгоистом в отношениях и с коллегами[34]34
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. СПб.: Тип. С. А. Корнатовского, 1894. С. 23.
[Закрыть], и с собственным семейством:
Мария Михайловна [бедная вдова и дальняя родственница. – Г. П.] <..> написала Зарецкому «трогательное» письмо, в котором умоляла о помощи для себя и, главное, для сиротки – Саши, не имеющего возможности окончить курс учения в гимназии. Зарецкий прислал бедной родственнице двести рублей, но не написал ей ни единого слова…[35]35
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. СПб.: Тип. С. А. Корнатовского, 1894. С. 27.
[Закрыть]
Владимир Сергеевич Роше – другой главный герой повести и по сюжету главный злодей. Непонятного происхождения, вероятно незаконнорожденный[36]36
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. СПб.: Тип. С. А. Корнатовского, 1894. С. 48.
[Закрыть] ребенок, который благодаря некоему «благодетелю» (биологическому отцу?) получил непрогрессивное, но хорошее образование в Училище правоведения[37]37
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. СПб.: Тип. С. А. Корнатовского, 1894. С. 48–49.
[Закрыть]. Роше подает большие надежды как молодой прокурор[38]38
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. СПб.: Тип. С. А. Корнатовского, 1894. С. 49.
[Закрыть]. Впрочем,
…намеки товарищей, пренебрежение со стороны училищного начальства, редкие ласки «особы», неопределенное настоящее, неизвестная будущность – все это озлобляло его <..>, отравило его жизнь, и он сделался в душе эгоистом и непримиримым врагом не только своего покровителя, но и всего русского, всего человеческого. <..> он решился ждать до поры до времени, когда подвернется случай отомстить всем за один раз…[39]39
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. СПб.: Тип. С. А. Корнатовского, 1894. С. 48–49.
[Закрыть]
Из создаваемого повествованием «избытка видения» (М. М. Бахтин) мы знаем (в отличие от героев повести), что Роше делает карьеру, втирается в доверие к важным людям, включая Зарецкого, исключительно из стремления побольнее и посильнее отомстить окружающим.
Надя Нащокина – круглая сирота, которая происходит из поляков Западного края и тяготеет к католицизму[40]40
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. СПб.: Тип. С. А. Корнатовского, 1894. С. 37.
[Закрыть], однако эту склонность удачно скрывает. Вопреки сложной личной ситуации, умеет прекрасно устраиваться в жизни: «…была идолом всего пансиона; все ее любили, все ее лелеяли, все дарили, и таким образом „бедная сиротка“ имела всё в большем изобилии, чем иногда самые богатые пансионерки»[41]41
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. С. 38.
[Закрыть]. Надя обворожительна[42]42
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. С. 45.
[Закрыть], столь же внутренне пуста[43]43
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. С. 44–45.
[Закрыть] и эгоистична. Порой декларирует угрызения совести, но непонятно, способна ли в действительности сожалеть о чем-либо[44]44
Ср. Ковнер А. Г. Около золотого тельца. С. 12–15, 193.
[Закрыть].
Четвертая героиня повествования – единственная дочь Зарецкого, Лидия Андреевна: «…крошечная, миниатюрная фигурка с большими голубыми глазами, с вьющимися белокурыми волосами, с востреньким носиком, с пунцовыми губами и с ямочками на белоснежных щеках»[45]45
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. С. 37.
[Закрыть]. Находится в неизменной тени окружающих – отца, который фактически сослал ее в пансион подальше от дома[46]46
Ковнер А. Г. Около золотого тельца. С. 17.
[Закрыть], и Нади, тешащей собственную гордыню, будучи защитницей и опекуншей девушки, стоящей гораздо выше по социальному статусу.
Все герои, как мы видим, русского, славянского и европейского происхождения. В повествовании нет ни единого еврея. Однако в каждом из названных героев имеются шаблонно еврейские черты (если принять за шаблон антисемитскую и/или бульварную литературу). Зарецкий – заносчивый и безосновательно чванливый банкир, который обладает единственным умением – делать деньги из воздуха на бирже. Роше умен, но ненавидит приютивший его народ, движим лютой злобой по отношению к ближним[47]47
Ср.: Трахтенберг Дж. Дьявол и евреи. Средневековые представления о евреях и их связь с современным антисемитизмом. Иерусалим; М.: Библиотека Михаила Гринберга; Книжники, 2021. C. 20–23.
[Закрыть]. Надя очаровывает мужчин внешностью, обеспечивает себе место в обществе физической притягательностью[48]48
Ср.: Фельдман Д. З., Минкина О. Ю., Кононова А. Ю. «Прекрасная еврейка» в России XVII–XIX веков. М.: Древлехранилище, 2007. С. 105–111; Фельдман Д. З. Крещение еврейских девушек и их уход из семьи в Российской империи: проблема восприятия в еврейской среде (по архивным и мемуарным источникам начала XIX века) // Культура славян и культура евреев: диалог, сходства, различия. 2020: Семья и семейные ценности в славянской и еврейской культурной традиции. С. 58–68.
[Закрыть]. Даже Лида – миниатюрная и нервная до болезненности – выглядела бы вполне еврейкой, стоит лишь сменить цвет ее волос и глаз на черный, равно как изменить форму носа. Чтобы связанные с героями аллегории заработали привычным образом, не хватает совсем малого – простого указания на еврейское происхождение героев или более скромно выраженной связи с евреями. Таких деталей, повторимся, нет. И это отсутствие красноречиво. Ковнеру важно показать: если бы перед читателем предстал Ротшильд, Гинцбург или, скажем, Дизраэли, то повествование казалось бы ясным до схематизма. Однако меняется ли характер поступков героев, их оценка только от того, что их совершает не Ротшильд, а Зарецкий или Роше?
Впрочем, еврейские прототипы за спинами героев повести все же найти можно. Влюбленность, кража денежных средств, бегство на поезде, заграница как пространство мечты и избавления, начала новой жизни – представления не только героев повести, Нади и Роше, но и самого Ковнера и его на тот момент возлюбленной – Софьи Кангиссер. Озлобленность Роше на окружающий мир, решение отомстить своему благодетелю путем кражи и удара по репутации – это опять-таки из жизни Ковнера, который после хищения средств писал управляющему банка:
Я не мог простить Вам, что Вы вознаграждали меня вместе с мальчишками, тупыми и безграмотными, что Вы не удостоили меня своего внимания, и я стал думать о мщении. <..> и я отомстил, Вы теперь будете посмешищем, и я торжествую, потому что когда вижу, что такой отвратительный эгоист, как Вы, такой бездушный, тщеславный, безграмотный, оторванный от национальности и человечества, полусумасшедший жидок опозорен и сброшен со своей воображаемой высоты, то это великое торжество для многих истинно мыслящих людей[49]49
Судебная хроника. [Процесс А. Г. Ковнера] // Московские ведомости. 1875. 7 сентября. № 227. С. 4.
[Закрыть].
Злоба Роше проистекает из личного опыта Ковнера. Но даже если перед нами автобиографическое письмо, то оно все-таки «автофикшен», где биографические элементы перестроены в рамках нового сюжета. Вывести судьбы героев повести из биографии Ковнера и Кангиссер не получится. За несколькими общими мотивами и характерными словами обнаруживаются не менее значимые различия. Зарецкий, например, сохраняет свою репутацию в обществе, даже предстает невинной жертвой, причем Роше и Надя заведомо дают ему такую возможность:
Как они и предполагают, Зарецкий предпочитает не преследовать беглецов, чтобы не допустить скандала и спасти хотя бы репутацию. У Зака – управляющего Петербургским учетным банком – такой возможности не было. Газеты (да и обвинение на публичном процессе) смаковали личное письмо Ковнера к нему. Текст письма Ковнера к Заку и характеристики Зарецкого в повести, действительно, тесно связаны. Однако событийный ряд – не повтор, а скорее альтернатива жизни ее автора. Ковнера быстро принялись искать, о его хищении рассказывала вся пресса (причем не только русская): «В гостинице были газеты и я прочитал, что меня разыскивают. Я упал духом и первым моим желанием было ее [Софью] обеспечить»[51]51
Судебная хроника. [Процесс А. Г. Ковнера] // Московские ведомости. 1875. 6 сентября, № 226. С. 5.
[Закрыть]. Поймали его практически сразу по прибытию в первый крупный город – Киев. В отличие от автора повести, его герои скрываются в Европе, никем не преследуемые. Кангиссер прошла через тюрьму и судебный процесс, была полностью оправдана, но вскоре умерла от туберкулеза. Надя пышет здоровьем, в то время как Роше убит на весьма случайной дуэли. (Вероятно, на старого ешиботника повлиял роман Л. Н. Толстого «Анна Каренина», где не скрепленные официально отношения принципиально не могут быть ни допустимыми, ни прочными.)
Прокурор и особенно пресса подавали дело Ковнера как еврейское преступление[52]52
См.: Прохоров Г. С. Еврей перед судом. Об отражении дела Аркадия Ковнера газетой «Московские ведомости». С. 55–75.
[Закрыть]. Но вот перед нами русские герои повести вовлечены в аналогичные деяния. Стали совершенные поступки праведнее? Охарактеризуем ли приписанные этнически русским героям действия заведомо невозможными, поскольку люди их положения так себя никогда не ведут? Единственно возможные ответы на оба вопроса – нет. И действительно, разрушают жизнь и репутацию доверившегося человека, сбегают за границу с любимыми не только Ковнер с Кангиссер, но и Анна Каренина с Вронским.
Еврейское и нееврейское, биографическое и вымышленное переплетены друг с другом у Ковнера теснейшим образом. Автор последовательно одевает своих героев в несвойственные им (по активным в обществе стереотипам) социальные и нравственные одежды. Ковнер, как кажется, продолжает тему, некогда поднятую в письме к Достоевскому: «Чем Губонин лучше Полякова? Чем Овсянников лучше Малькиеля? Чем Ломанский лучше Гинцбурга?»[53]53
Ковнер А. Г. [Письма к Ф. М. Достоевскому]. Л. 9.
[Закрыть] В 1870-х годах Достоевский не нашел серьезных аргументов для ответа на этот вопрос:
…почтенный корреспондент сопоставляет несколько известных русских кулаков с еврейскими в том смысле, что русские не уступят. Но что же это доказывает? Ведь мы нашими кулаками не хвалимся, не выставляем их как примеры подражания и, напротив, в высшей степени соглашаемся, что и те и другие нехороши[54]54
Достоевский Ф. М. Дневник писателя // Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 14. СПб.: Наука, 1995. С. 87.
[Закрыть].
Образы и судьбы героев повести «Около золотого тельца» демонстрируют, что национального характера как чего-то устойчивого и непреодолимого нет, а Volksgeist – красивая и удобная концепция для оправдания ксенофобии и дискриминации. Ковнер последовательно отказывается возлагать ответственность за преступления на социальные группы. Зарецкий и Роше совершают дурные поступки, поскольку они лично приняли плохие решения. Выбор того же Зарецкого не проистекает из того, что он – банкир, богач, из глухой провинции, выбрался из грязи в князи и т. д. и т. п. Виноват он в том, что не сумел совладать с собой. На его месте мог бы оказаться любой, конечно, и этнический еврей тоже (большие деньги и неограниченная власть коверкают любого человека). Например, высокомерие, демонстрационная образованность при ее поверхностности, жадность, эгоизм, которые в повести характеризуют русского Зарецкого, в мемуарах Ковнер приписывает родному дяде:
В то время как все евреи в Вильне считали его в высшей степени щедрым и великодушным благотворителем, так как ни одно общественное дело не обходилось без его помощи, – дядя с ближайшими родными был крайне жесток и высокомерен, никогда их у себя не принимал и даже не удостаивал их разговором[55]55
Ковнер А. Г. Из записок еврея // Исторический вестник. Т. 91. 1903. № 3 (март). С. 979.
[Закрыть].
Только упомянутые человеческие качества – как и любые другие – не имеют прямого сопряжения с этничностью.
Свойственная Ковнеру «кража идентичности» – присвоение русских культурных масок, ряжение русских героев в еврейские маски – уже отмечалась[56]56
См.: Murav H. Identity Theft: The Jew in Imperial Russia and the Case of Avraam Uri Kovner. Stanford, CA: Stanford University Press, 2003.
[Закрыть]. Что интересно, подмеченный исследовательницей принцип фактически конституирует всю систему письма этого литератора, художественную, эгодокументальную, публицистическую. С одной стороны, перед нами следствие биографических обстоятельств – травмирующего опыта бегства из своей еврейской семьи в Вильне, ареста и суда на старте литературной карьеры в Петербурге. Ковнер как бы ищет альтернативы, пишет о том, как еще могла бы пойти его жизнь[57]57
Ср.: Prokhorov G. A Place Once Called Home: Jewish Past in Arkadii Kovner's From the Jew's Notes // Passing: Anatomies and Physiology of Identity Transformations / Ed. by M. Mudure & A. Nanda. Cluj-Napoca: Presa Universitara Clujeana, 2024. P. 295–318.
[Закрыть]. С другой – воздействие быстро протекавшей модернизации, которая проблематизировала и ломала устойчивые идентичности. Последние распадались вместе со старым миром; Ковнер живет на обломках этого старого мира, тасует и комбинирует оставшиеся от него осколки до бесконечности.
В этом процессе игры с масками присутствует примечательная закономерность. Ковнер не просто использует чужие маски, он совмещает мотивы таким образом, чтобы циркулирующие в обществе «готовые» фабулы не совпали с придуманным им сюжетом. Эгоистичный банкир не оказывается евреем, равно как коварным и скрытным ненавистником русского общества. Культура конца XIX века входит в эпоху модернизма – стиля, который обожал эксперименты над формой и содержанием, который стремился увидеть за привычной историей необычное содержание. Слом, переделка, переосмысление традиционных мотивных схем отсылают к модернизму, но эти же приемы связывают Ковнера с его юностью – миром ешив и жанром мидраша, адаптирующего библейские фрагменты к поворотам истории. В произведениях автора элементы биографии, общественных предрассудков, еврейской и русской истории, литературы ведут себя подобно мидрашу, который обретает светские очертания.
Ковнер перебирает маски и играет с идентичностями, но его игра серьезна. В конечном счете вопрос всегда стоит о границе общечеловеческого на фоне легкости и привычности для людей оценивать всё и вся из готовых стереотипов. Проблема, вероятно, вечная. В жизни мы так делаем, потому что типизация удобна для экономии мышления. Однако подобные обобщения уничтожают индивидуальность, оставляют типизатора с придуманной им самим химерой, напичканной предрассудками и стереотипами. В мире повести Ковнера мы видим, насколько человек ускользает от обобщений, противится растворению в некоем типе.
DOI: 10.53953/NLO.SEFER.2025.76.20.005
«Облака славы»: пастыри, праведники, заступники
Анна Михаловска-Мычельска
Старые и новые взгляды на еврейское самоуправление в Речи Посполитой в XVI–XVIII веках
Может показаться, что вопрос функционирования еврейского самоуправления является политически нейтральной темой, не вызывающей эмоций. Однако оказывается, что в трудах историков различных направлений, писавших на протяжении последних двух веков[58]58
Польско-еврейской историографии посвящена вышедшая несколько лет назад книга Натальи Алексиун. См. Aleksiun N. Conscious History. Polish Jewish Historians before the Holocaust. London, 2021.
[Закрыть], можно встретить совершенно разные образы еврейского самоуправления в Речи Посполитой, которые во многом зависели от взгляда авторов. В своем тексте я хотела бы показать, каким образом еврейское самоуправление представляли историки трех направлений: интеграционисты, «национальные» историки и «современные» историки, писавшие в межвоенный период, а также как новейшие исследования корректируют этот образ.
Первую хронологически группу историков, активных в 1870–1890-х годах, составляли так называемые интеграционисты, для которых основным ориентиром в истории евреев была их интеграция с нееврейским окружением. Историки этого направления, как еврейские (Даниэль Нойфельд[59]59
Neufeld D. Urządzenie konsystorza żydowskiego w Polsce. Warszawa, 1863.
[Закрыть], Александр Краушар[60]60
Kraushar A. Historya Żydów w Polsce. T. 1–2. Warszawa, 1865–1866; Idem. Frank i frankiści polscy 1726–1816. Monografia historyczna osnuta na źródłach archiwalnych i rękopiśmiennych. T. 1–2. Kraków, 1895 (reprint: Sandomierz, 2015).
[Закрыть], Хилари Нуссбаум[61]61
Nussbaum H. Historyja Żydów od Mojżesza do epoki obecnej. T. 1–5. Warszawa, 1888–1890.
[Закрыть]), так и польские (Людвик Гумплович[62]62
Gumplowicz L. Prawodawstwo polskie względem Żydów. Kraków, 1867 (reprint: Warszawa, 2008).
[Закрыть], Владислав Смоленский[63]63
Smoleński W. Stan i sprawa Żydów polskich w XVIII wieku. Warszawa, 1876.
[Закрыть], а также активный ранее Вацлав Александр Мацейовский[64]64
Maciejowski W. A. Żydzi w Polsce, na Rusi i Litwie czyli opowieść historyczna o przybyciu do pomienionych krajów dziatwy Izraela i o powodzeniu jej tamże w przestworze VIII–XVIII wieku. Warszawa, 1878.
[Закрыть]), однозначно отрицательно оценивали институты еврейского самоуправления в Речи Посполитой как анахроничные и вредные, а порой даже как «опухоль, разъедающую тело польского иудаизма» (Нуссбаум). По их мнению, эти институты способствовали сохранению обособленности еврейского населения, что восходило к 1264 году, когда евреи получили привилегию, дающую им свободы и возможность создания собственных самоуправляющихся институтов, что привело к окончательному отделению евреев от «польских дел».
Руководство еврейских общин (кагалов) и раввины представлялись деспотами, безжалостно использующими свою власть для контроля и запугивания населения, в том числе с помощью херема (отлучения от общины). Отрицательно оценивались и высокие расходы на содержание общинной организации, что вело к чрезмерному налоговому бремени и, как следствие, обнищанию польских евреев. Центральные автономные институты – еврейские сеймы (коронный и литовский) – воспринимались как фактор, изолирующий еврейское население от нееврейского мира, поэтому их роспуск в 1764 году рассматривался как начало глубоких и позитивных реформ еврейского самоуправления.
По той же причине отрицательно воспринимались еврейские учебные заведения и использование идиша, а позже также хасидизм (который Смоленский называл «моральной гангреной»), как факторы, способствующие религиозной и социальной изоляции польских евреев. Одновременно интеграционисты возлагали ответственность за сложившуюся ситуацию и на неевреев, которые, по их мнению, способствовали изоляции евреев, что в конечном счете не смогли преодолеть даже реформы времен правления Станислава Августа Понятовского и Четырехлетнего сейма.
Еврейские историки «национального» направления имели иной взгляд на институты еврейского самоуправления в Речи Посполитой. Они продолжали подход, заложенный Генрихом Грецем (1817–1891), автором монументального одиннадцатитомного труда по истории евреев с библейских времен до его современности. Греца считают основателем современной еврейской историографии[65]65
Graetz H. Geschichte der Juden von den ältesten Zeiten bis auf die Gegenwart. T. 1–11. Leipzig, 1853–1876. См. российское издание: Грец Г. История евреев с древнейших времен до настоящего. Т. 1–12. Одесса: Изд. Я. Х. Шерман, 1903.
[Закрыть]. В своей работе он предполагал, что именно еврейский народ, а не иудаизм, является главным объектом еврейской истории и составляет связующий элемент для евреев, живших в различных частях диаспоры на протяжении многих веков.
Среди недостатков его труда называли недооценку социально-экономических факторов, роли крупных еврейских общин, а также рассмотрение истории евреев в диаспоре в отрыве от нееврейского окружения. Несмотря на эти недостатки, работа Греца стала величайшим достижением еврейской историографии XIX – начала XX века и оказала огромное влияние на формирование и укрепление еврейской национальной идентичности читателей. Она также способствовала росту интереса к еврейской истории и появлению исследований, посвященных истории отдельных общин, написанных местными авторами, которых часто называют «ивритскими монографистами».
Подход Греца принял также Шимон Дубнов (1860–1941), хотя его исследования имели значительно меньший охват и сосредоточивались на евреях Польши и России. Дубнов предложил совершенно новый взгляд на институты еврейского самоуправления в Речи Посполитой, считая, что они имели первостепенное значение и определяли, что евреи, несмотря на отсутствие политического суверенитета, могли рассматриваться как община. Еврейские институты на протяжении веков формировали еврейскую идентичность и доказывали непрерывное развитие еврейского народа, что, по его мнению, привело к тому, что еврейское сообщество в Российской империи нельзя было считать исключительно религиозной общиной[66]66
Aleksiun N. Conscious History… P. 56–58.
[Закрыть]. Однако, как отмечает Исраэль Барталь, Дубнов создал анахроничный образ еврейского общества донациональной эпохи, описывая его в категориях современного понимания нации. Дубнов рассматривал институты самоуправления как выражение безусловной обособленности евреев от народов, среди которых они жили, дополнительно укрепляемой семейными связями и изучением Торы. Вместе с тем он полагал, что еврейская автономия в Польше и Литве была частью политической структуры Речи Посполитой, отмечая явное сходство между функционированием еврейских общин с их центральными органами и шляхетскими сеймами с региональными собраниями шляхты. Однако в своих работах он имел тенденцию преувеличивать власть еврейских самоуправляющихся институтов, приписывая им значительно большую независимость, чем это было в действительности, и однозначно осуждал попытки ослабления или разрушения этих институтов[67]67
Bartal I. Dubnov's Image od Medieval Autonomy // A Missionary for History. Essays in Honor of Simon Dubnov / Ed. by K. Groberg, A. Greenbaum. Minneapolis, MN, 1998. P. 11–18.
[Закрыть]. Оценивая значимость самоуправляющихся институтов, Дубнов также подготовил издание пинкаса сейма литовских евреев, которое является особенно ценным, поскольку основано на ныне утраченных рукописях этой книги[68]68
Pinkas ha-Medina o pinkas waad ha-kehilot ha-raszijot be-medinat Lita [Пинкас страны, или пинкас главных общин Литвы] / S. Dubnow. Berlin, 1925. См. также на русском языке: Областной пинкос Ваада главных еврейских общин Литвы: собрание постановлений и решений Ваада от 1623 до 1761 года / Пер. И. И. Тувима, ред. и ком. С. М. Дубнов. СПб., 1909 (Приложение к журналу «Еврейская старина»).
[Закрыть].
Наибольшее значение для формирования образа еврейского самоуправления в прежней Речи Посполитой имели «современные» историки, начинавшие свою карьеру на рубеже XIX и XX веков и активно работавшие в межвоенный период, прежде всего Мойзес Шорр и Майер Балабан. Первый родом из Пшемысля, второй – из Львова, оба в конечном счете поселились в Варшаве и получили должности профессоров Варшавского университета.
Мойзес Шорр (1874–1941), прежде чем окончательно посвятить себя ассириологии, занимался историей польских евреев. Его докторская диссертация, защищенная в 1898 году в Университете Яна Казимира во Львове, под названием «Организация евреев в Польше – с древнейших времен до 1772 года»[69]69
Опубл.: Schorr M. Organizacja Żydów w Polsce – od najdawniejszych czasów aż do r. 1772 // Kwartalnik Historyczny. 1888. № 13. S. 482–520, 734–775.
[Закрыть], была посвящена институтам еврейского самоуправления на местном уровне (кагалы), провинциальном (еврейские сеймики) и центральном (еврейские сеймы), создающим до сих пор функционирующий образ пирамиды. Вторым важным трудом Шорра была монография по истории евреев в Пшемысле до конца XVIII века, состоящая из двух частей: исследования и публикации источниковых материалов (на польском, латинском и иврите)[70]70
Schorr M. Żydzi w Przemyślu do końca XVIII wieku. Opracowanie i wydawnictwo materyału archiwalnego. Lwów, 1903 (reprint: Jerozolima 1991).
[Закрыть]. В этой работе, как и в диссертации об организации евреев, вопросы, связанные с функционированием еврейского самоуправления, занимают центральное место.
Шорр считал автономию «одной из самых важных и одновременно самых интересных страниц восьмивековой истории евреев в Польше»[71]71
Schorr M. Organizacja Żydów w Polsce… S. 484.
[Закрыть] и рассматривал институты самоуправления как форму общественного и национального представительства евреев, которые в Польше развились и действовали интенсивнее, чем в других местах. В Вааде четырех земель он видел воплощение единственного существовавшего на тот момент еврейского парламента и считал, что он лучше представлял интересы еврейского населения, чем аналогичные институты, ранее функционировавшие в других частях Европы. Однако более критично Шорр относился к кагалам, усматривая в их деятельности причину нарастающей задолженности, которая представляла собой общую экономическую проблему, хотя он и признавал их роль в защите общин и отдельных жителей.
При периодизации истории самоуправляющихся институтов Шорр принимал за основной критерий постепенное формирование надобщинных институтов, предпринимающих инициативы в интересах всех евреев страны (разделение на три периода в раннем Новом времени он проводил по рубежам 1500 и 1551 годов). Важно, что Шорр также подчеркивал необходимость целостного подхода к еврейской истории – наряду с еврейскими источниками он использовал и польские, отмечая, что деятельность еврейских автономных институтов базировалась как на талмудическом, так и на польском праве. По мнению Шорра, еврейские институты самоуправления в Речи Посполитой функционировали в условиях полной автономии и имели полную свободу действий. Однако, как отмечает Якуб Гольдберг,
в новаторских концепциях Шорра лишь в небольшой степени была учтена другая сторона деятельности этих институтов, заключавшаяся в выполнении роли звена доминиальной администрации в шляхетских городах и администрации старост в королевских городах[72]72
Goldberg J. Mojżesz Schorr – pionier badań dziejów Żydów polskich // M. Schorr. Żydzi w Przemyślu… Jerozolima, 1991 (reprint). S. 19.
[Закрыть].
Продолжателем исследований Шорра был Майер Балабан (1877–1942), который, наряду с множеством других тем, занимался и институтами еврейской автономии и оставил после себя монографии о еврейских общинах во Львове[73]73
Bałaban M. Żydzi lwowscy na przełomie XVI i XVII wieku. Lwów, 1906.
[Закрыть], Кракове[74]74
Idem. Historja Żydów w Krakowie i na Kazimierzu 1304–1868. T. 1–2. Kraków, 1931–1936 (reprint: Kraków, 1991).
[Закрыть] и Люблине[75]75
Idem. Die Judenstadt von Lublin. Berlin, 1919. См. также польский перевод: Bałaban M. Żydowskie miasto w Lublinie / Tłum. J. Doktór. Lublin, 1991.
[Закрыть], а также третий том учебника для еврейских гимназий, в котором вопросам самоуправления уделено значительное внимание[76]76
Idem. Historia i literatura żydowska ze szczególnym uwzględnieniem historii Żydów w Polsce. T. III. Lwów; Warszawa; Kraków, 1925 (reprint: Warszawa, 1982).
[Закрыть]. Основным объектом исследований Балабана были крупные центры с разветвленными структурами кагалов и братств, тогда как малым общинам он уделял меньше внимания, хотя и осознавал, что функционирование общинных институтов зависит от размеров центра и его правового статуса. Ученикам он поручал писать работы об общинах средних городов Речи Посполитой, а уже затем должны были появляться исследования, посвященные местечкам, что показывает иерархию важности исследовательской тематики на его семинарах[77]77
Goldberg J. Majer Bałaban – czołowy historyk polskich Żydów // Kwartalnik Historyczny. 1991. № 98. Z. 3. S. 94.
[Закрыть].
В своих работах Балабан в большей степени учитывал роль внешних факторов, определявших возникновение и развитие еврейского самоуправления, и созданный им образ уже не является столь идеализированным, как у Шорра. Он описывал, среди прочего, внутренние конфликты в общинах, а также противоречия на надобщинном уровне – борьбу подчиненных кагалов за отделение от материнских общин и конфликты внутри еврейского сейма. Он также искал примеры влияния польских (в первую очередь шляхетских) организационных моделей на функционирование еврейских институтов.
В конечном счете образ, созданный Балабаном, является очень положительным – он демонстрирует солидарность польских евреев, а также относительную независимость и значительную устойчивость еврейских институтов самоуправления на всех уровнях. Эти институты сумели пережить потрясения середины XVII века, войны и разрушения второй половины XVII – начала XVIII века.
Подводя итог, и Шорр, и Балабан, как правило, рассматривали функционирование еврейской общины в прежней Речи Посполитой в явной изоляции от нееврейского мира, исходя из предположения, что знание обеих сторон друг о друге было незначительным. По этой причине изменения в институтах самоуправления они объясняли исключительно внутренними еврейскими факторами. Они также подчеркивали богатую внутреннюю жизнь еврейских общин, расцвет еврейской науки, образования, благотворительности и культуры, то есть всего того, что было специфически еврейским.
Однако этот образ, остатки которого все еще можно найти во многих современных исторических трудах, требует пересмотра в свете новых исследований. Первым, кто предложил новый взгляд на еврейское самоуправление, был уже упомянутый Якуб Гольдберг (1924–2011), автор новаторского утверждения, сделанного в начале 1990-х годов: «Нет истории евреев без истории Польши, и нет истории Польши без истории евреев». В этом же направлении работал Моше Росман, который писал о постмодернистской метаистории мультикультурализма, подчеркивая определяющую роль исторического контекста еврейской жизни и взаимозависимости с нееврейским окружением. В результате он обращал внимание на необходимость написания отдельных историй конкретных еврейских общин, в которых евреи рассматриваются как «местная» группа, органично связанная со странами, в которых они проживали[78]78
Росман М. Сколько еврейского в еврейской истории? / Пер. с англ. Т. Менской. М.: Мосты культуры, 2014. С. 91–92. Более подробно о взаимозависимостях между евреями и нееврейским окружением, а также о необходимости учета еврейской тематики в исследованиях о прежней Речи Посполитой я писала в статье Co historia Żydów może nam powiedzieć o strukturach państwa i społeczeństwa Rzeczypospolitej w okresie nowożytnym? // Człowiek twórcą historii / Red. C. Kuklo, W. Walczak, Białystok 2024. T. 7: Miejsce historii w edukacji humanistycznej w XXI w. Cz. 1. S. 163–187.
[Закрыть].
