Текст книги "«Белая чайка» или «Красный скорпион»"
![](/books_files/covers/thumbs_240/belaya-chayka-ili-krasnyy-skorpion-6583.jpg)
Автор книги: Константин Кирицэ
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Константин Кирицэ
«Белая чайка» или «Красный скорпион»
ОТ АВТОРА
Прежде чем приступить по моей просьбе к рассказу об этом некогда знаменитом деле, вошедшем в уголовную хронику под условным названием «Белая чайка», доктор права Александру Тудор сделал следующее, по его словам, абсолютно необходимое вступление, смысл которого полностью открылся мне лишь в конце этой, в некотором роде поучительной, истории.
«Главная проблема криминалистики и нашей профессии, по существу, состоит в искусстве сопоставлять алиби. Особенно важно определить их место в структуре каждого конкретного дела с такой точностью, чтобы всякая возможность ошибки была исключена, что иногда крайне трудно или просто невозможно. Искусство установления алиби стало, впрочем, одной из главных тем классической детективной литературы, литературы загадок, воплотившись в произведениях таких мастеров жанра, как Станислас-Андре Стееман, Агата Кристи, Эллери Куин и другие, и, пожалуй, доведено до абсолюта или до абсурда в скорее двусмысленном, чем двуплановом романе Патриции Хайсмит „Неизвестный из Северного экспресса“. В этой книге автор ставит своих героев, двух незнакомых людей, случайных попутчиков и соседей по купе Северного экспресса, в положение, когда каждый из них в определенный промежуток времени способен уничтожить другого, что лишает покоя обоих, превращает классическую проблему алиби в неразрешимую. К счастью, это лишь литературный вымысел. Не стремясь во что бы то ни стало выпятить оригинальность дела „Белая чайка“, должен сказать, что проблема алиби предстала в нем в столь необычном и удивительном ракурсе, что в известный момент разрыв между фактами и алиби вынудил нас сделать вывод, что жестокие, кровавые действия просто-напросто не могли иметь места, поскольку совершить их было некому. Уже после первого убийства мы столкнулись с почти непреодолимыми препятствиями, а второе и особенно третье, самое непонятное, заставило нас, пожалуй, впервые в жизни остро ощутить нереальность всего происходящего. Но как-никак два человека убиты, а третий, уже оказавшись на краю жизни, на пороге смерти, спасся лишь благодаря игре случая, уникального, единственного случая. Даже раскрытие мотива преступления не упростило нашей задачи. Напротив, несоответствие фактов и алиби еще больше увеличилось, стало взаимоусложняющим, взаимоисключающим, поскольку сам мотив в данном конкретном случае игнорировал и в конечном счете отвергал реальность… Реальность оставалась неумолимой и жестокой – кровавые преступления, и нам надо было установить их точные и подлинные параметры, прибегнув к картезианской, то есть здравой системе рассуждений. Не два плюс два дают четыре, а два плюс два дают столько же, сколько три плюс один. Истина может быть только одна – это четверка. Но путей к ее достижению множество, они различны, и каждый может соответствовать лишь одной определенной ситуации. В уйме столь противоречивых фактов нам надлежало найти единственный путь, который мог бы привести к истине, определить действительное значение и место каждого факта, чтобы прихотливо разбросанные звенья сплелись в идеальную, прочную цепь вокруг убийц…»
Итак, с самого начала нашей истории господин Александру Тудор счел нужным предупредить читателей: будьте внимательны, не пренебрегайте даже самым пустяковым фактом.
ГЛАВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Раду Стоян, 25 лет, служащий страхового общества «Универсал».
Дан Ионеску, 26 лет, преподаватель физкультуры.
Пауль Соран, 27 лет, актер.
Владимир Энеску, 27 лет, сотрудник газеты «Курьер».
Андрей Дориан, 26 лет, архитектор, вице-президент Жокей-клуба.
Сильвия Костин, 26 лет, учительница музыки.
Эмиль Санду, 27 лет, адвокат.
Мони Марино, 58 лет, профессор.
Жильберт Паскал, 48 лет, вице-президент страхового общества «Универсал».
Елена Паскал, 18 лет, студентка консерватории.
Винченцо Петрини, 54 года, археолог.
Александру Тудор, 42 года, доктор права.
Ион Роман, 56 лет.
Виктор Мариан, 33 года.
Местный помощник следователя в лице капитанаВ. Винтилы, 33 года.
Имена, возраст и профессии вышеуказанных лиц в точности переписаны с гостевых карточек отеля «Люкс» и пансионата «Миорица», сохранившихся в подшивке дела «Белая чайка». (Если по ходу повествования появятся некоторые несовпадения с действительностью, автора винить не следует – читатель, будем надеяться, сам внесет необходимые поправки.)
ЧАСТЬ I
Записки журналиста Владимира Энеску[2]2
Журналист Владимир Энеску начал вести дневник примерно за неделю до того, как был обнаружен первый труп. Нам показалось, что будет справедливо полностью опубликовать его записки, во-первых, потому, что, по мнению доктора Тудора, они содержат достоверные факты и наблюдения, многие из которых оказались крайне важными и способствовали прояснению дела, а во-вторых, потому, что переданная в них атмосфера и описанные события ни в коей мере не предвещали трагедии, что, как будет видно, и навело доктора Тудора на мысль о ее подлинных причинах. {Примечание автора)
[Закрыть]
Глава I
Среда, 2 июля.
Почти невозможно поверить, что все началось с обычного прогноза погоды. Что, если бы я не проходил в ту минуту мимо канцелярии и не застал шефа в разгар приступа красноречия? Как он надрывался! До сих пор в ушах стоит его пронзительный фальцет:
«Погибаем, господа, погибаем! Гибнет газета, господа! Наша апатия загонит ее в могилу. Мы стали похожи, господа, на конторских писак, на архивных крыс, а не журналистов. Да в ваши годы я каждый день добывал по меньшей мере две сенсации! Я искал их и находил или придумывал сам. Людям необходима встряска, а потом успокоительное. Они жаждут загадок и мистических явлений, и мы должны создать для них эту иллюзию, пусть себе верят всякой галиматье… Если сегодня же вы не предпримете что-нибудь, газета лопнет! Рыскайте, господа, по предместьям и периферии, тяните за язык горничных из великосветских домов и пенсионеров в городских парках… Журналист – это, господа, ищейка, а не декоративное растение, которое чахнет на солнце…
А вы, господин Энеску, вроде бы должны были сегодня отбыть в отпуск?..»
Поистине, ничто не ускользало от внимания шефа. Стоя ко мне спиной, он безошибочно почувствовал, что я появился в дверях канцелярии.
– Мне пришлось поменять планы, – ничего не подозревая, ответил я. – Навел справки в метеослужбе, там у меня очень хороший приятель, и выяснилось, что июль станет для взморья сущей напастью. Поэтому я решил поехать в горы на турбазу. И должен узнать…
– Что?! – взорвался шеф. – С такой новостью в кармане вы собираетесь киснуть на деревянных лежаках турбазы?! Неслыханно! Немедленно дайте новость в набор. Неброский заголовок: «Прогноз погоды». Текст в одну колонку петитом: «Из весьма надежных источников мы получили сообщение, которым спешим поделиться с вами, наши дорогие читатели, и это послужит еще одним неопровержимым доказательством нашей постоянной заботы о вас…» Так! Затем влепите фразу о демократическом духе нашей газеты и так далее… А потом главное: «Первая половина июля месяца (известная строгость формулировок придаст вашему сообщению более солидный вид) и большая часть второй половины станут настоящим бедствием для взморья: холод, ветер, дождь, как в последние дни осени… Мы приложим все силы, чтобы в следующих номерах ознакомить вас с подробностями этого прогноза и исключить какую-либо возможность ошибки…» Так! Сообщение должно затеряться на пятой полосе таким образом, чтобы его никто не прочел… Так! А вы, господин Энеску, поедете на взморье. Во сколько отправляется поезд в Констанцу?
– Я не узнавал, – растерянно ответил я.
– Как?! Кто у нас занимается транспортом?
Я услышал голос Боки и легко запомнил продиктованное им расписание благодаря нескольким совпадениям. В Констанцу ходили два скорых поезда. Первый отправлялся в семь вечера и прибывал в Констанцу в одиннадцать вечера. Второй отправлялся в три часа ночи и прибывал в семь утра. Точно так же из Констанцы в Бухарест один скорый отходил в семь вечера и прибывал в столицу в одиннадцать, другой отправлялся в три часа ночи и в семь утра был в Бухаресте. У всех поездов единственная остановка была на полдороге в Чульнице, куда два встречных состава прибывали одновременно.
– Отлично, – повеселел шеф. – Утренний выпуск должен выйти пораньше. А вы, господин Энеску, в три часа ночи с газетой в чемодане отправитесь в Констанцу. По приезде сразу же обойдите все десять крупнейших отелей Констанцы и Мамайи. Покажите газету лично владельцам и объявите, что завтра или послезавтра мы дадим эту новость аршинными буквами на первой полосе. Можете сообщить и заголовок: «Июль месяц – лютый враг побережья! Холод, дождь, шторм! Стихийное бедствие!» Это все, господин Энеску. Остальное вас не касается. Об остальном позаботится наш администратор. Я вам гарантирую, что вы получите приглашения и самые шикарные приморские отели. Единственная проблема, с которой вы столкнетесь, – проблема выбора…
Разговор этот состоялся позавчера, в понедельник, около семи вечера. А во вторник, то есть вчера, в семь утра, я прибыл в Констанцу и отправился в свой рейд. Если бы я съел и выпил все, что мне предлагали в десяти роскошных отелях, о которых говорил шеф, я бы затмил самого Гаргантюа. Случилось именно так, как старик и предсказывал. Поначалу, правда, прозвучали некоторые сомнения и даже несколько угроз. Услышав угрозы, я, честно говоря, решил отказаться от этой затеи, послать все к чертям и найти приют в более подходящем для меня, дешевом пансионате. Куда там!.. На меня прямо-таки набросились со словами: «Погодите, погодите, вы же нам все дело испортите. Уже нанят персонал, оркестры, барышни, а вы хотите нас разорить. Не надо этого печатать!» Тут я почувствовал ко всему отвращение и стал взирать на окружающих с равнодушием палача. Лишь на третий раз, оценив эффект этого равнодушия, я злоупотребил своим положением. В результате – несварение желудка, отягощенное похмельем, а затем бесплатный номер в отеле «Люкс» и место в ресторане, где я мог заказывать всё, что душе угодно – разумеется, бесплатно – в течение целого месяца. Не знаю, какое у меня было выражение лица, когда меня уговаривали, но в тот момент, когда директор отеля сам принес мне на серебряном подносике счет, на котором черным по белому были проставлены мое имя, номер комнаты и стоимость месячного проживания, а поперек красовался штамп «Оплачено», я уже выдохся настолько, что у меня больше не оставалось сил продолжать сопротивление. Ставки поднялись чересчур высоко, но мне-то терять было нечего, и я принял счет с таким усталым видом, что директор снова засуетился: «Если вы иногда захотите пригласить к столу гостей, пожалуйста, не стесняйтесь. Я распоряжусь…» Что мне оставалось делать? Я поднялся в свой номер и как подкошенный свалился на кровать. Проспав всю ночь мертвым сном, я проснулся заново рожденным. Дай бог, чтобы прогноз оказался ошибочным, хотя бы наполовину! Какой бы замечательный отпуск я провел! Без забот, на всём готовом, словно индийский раджа. Действительно, я ощутил себя именитой особой во время первого же завтрака, который мне подали в постель. Он состоял из одних кулинарных шедевров, во всяком случае, мне так показалось, потому что некоторые блюда я отведал впервые и жизни. А горничная прямо-таки молилась на меня, когда подавала. Упрашивала взять еще кусочек, взять все, что угодно… жаль, нос у нее был великоват, а глаза слишком настырные.
Утро было скверным, моросил мелкий, противный дождь, действующий на нервы. Я остался в отеле, в большой гостиной на первом этаже, но те несколько человек, которых я там встретил, не вызвали во мне желания предложить им какое-нибудь совместное развлечение. Сначала я подошел к молодому человеку моих лет или, быть может, на год-два моложе. Из одежды на нем был лишь самый минимум – тонкая майка, шорты и плетеные сандалии. Между тем в гостиной стоял жуткий холод, н гусиная кожа на теле храбреца уже стала отдавать синевой. При всем при том полуголый малый, заложив руки за спину, с безучастным видом прогуливался словно на пляже. Должен, однако, признать, что в известном смысле такая одежда была ему на руку – выставляла напоказ нахально выпирающую, весьма накачанную мускулатуру. В нормальном костюме этот тип гроша ломаного не стоил бы и, по-видимому, знал об этом. Представился он весьма прохладно: «Дан Ионеску». Чтобы сломать лед, я спросил его в шутку, не готовится ли он к забегу на коньках. Когда до него дошло, он заявил, что, может быть, и готовится, но к первенству по боксу. Пожалев парня, я не стал сообщать ему в ответ, что сам являюсь чемпионом по джиу-джитсу, а все из-за моего идиотского пристрастия к чистой правде. И он снова стал быстро шагать взад-вперед, но все без толку, потому что наследницы Афродиты, не ведая его желаний, особо не спешили на приступ нашего отеля.
Я был несколько расстроен первой неудачной попыткой завести знакомство, но не настолько, чтобы уединяться со своими мыслями в гостиничном номере. Я заметил, что в кресле, стоявшем в самом темном углу гостиной, притаился несколько старомодный господин с пергаментным лицом, сплошь испещренным морщинами. Этот господин, как мне показалось, глубоко страдал от одиночества. Тело его словно окаменело в кресле, в то время как мышцы лица ни на минуту не переставали работать, складывая его физиономию в самые горькие гримасы, какие мне только доводилось видеть. Но, как ни странно, в этих метаморфозах не принимали участия глаза, которые, как известно, выражают индивидуальность человека. Я долго и внимательно смотрел на этого субъекта, но он ни разу не поднял век. С чувством бесконечной жалости я подошел к нему. Избрав самый простой путь завязать беседу, я представился постояльцем отеля и, объясняя свой шаг, добавил, что, поскольку народу здесь весьма и весьма негусто, наше знакомство было бы своего рода…
Он не дал мне закончить фразу. Протянул мне руку, на удивление сильную для его возраста и подавленного вида, и иронически взглянул на меня, а затем убрал руку и закрыл глаза. Даже имени своего не назвал. Как я должен был реагировать?.. Я вернулся на свое место на цыпочках, передвигаясь по дорогому ковру с видом кретина. В гостиной мне уже нечего было делать. Собираясь предаться самобичеванию, я направился к выходу, но по дороге передумал и задержался у бюро обслуживания. Портье, вероятно, приходился побочным сыном человеку-невидимке Герберта Уэллса. От нечего делать я взглянул на список постояльцев. На втором этаже, где я обитал, заняты были только четыре комнаты – номер 15 занимала Сильвия Костин, учительница музыки, в номере 17 жил Андрей Дориан, архитектор, в комнате 13 (ага! 13!) Владимир Энеску, журналист, в комнате 18 – Мони Марино, профессор. Справа от номеров 12 – 14 была поставлена фигурная скобка и написано: «Зарезервировано для г-на президента Жильберта Паскала». Пометка «Зарезервировано» стояла и у люкса под номером 19, но без каких-либо пояснений, кроме слов: «Зарубежный гость». Я взглянул в графу «Год рождения», и кое-что прояснилось. Господин с морщинистым лицом и сильными руками, не пожелавший назвать своего имени, был не кто иной, как профессор Мони Марино, а посиневший от холода малый, стращавший меня боксом, вообще в отеле не проживал. Ни по возрасту, ни по виду, ни по манерам архитектором он быть не мог. Некоторые имена мне что-то напоминали, но, по правде говоря, столичный мир я знал плохо, ведь еще два года назад я пописывал претенциозные эссе для третьей полосы одной провинциальной газеты. Размышления мои прервал чей-то голос:
– Будьте любезны, я бы хотел навести справку…
Я обернулся, не показывая своего удивления. Незнакомец расстегивал насквозь промокший дождевик и неестественно улыбался. Лет ему могло быть около 25, роста он был среднего и обладал романтической гривой густых черных волос, обрамлявших одно из тех ангельских лиц, при виде которых сохнет во рту и появляется бессонница у гимназисток. Его взгляд, однако, не выдавал в нем соблазнителя, а был скорее застенчивым и нерешительным.
– По своей натуре я достаточно любезен, но некоторые справки, к сожалению, давать не могу, – напуская туман, ответил я.
Он отпрянул и уставился на меня как на крокодила:
– Я только хотел узнать, приехал ли один человек… Это запрещено?
Он все еще не понимал, что происходит. Но когда я увидел, как его лоб покрывается испариной, то не стал дальше ломать комедию и как можно спокойнее объяснил, что портье, скоро, видимо, вернется. Ей-богу, его растерянность тронула меня. Он стал бормотать какие-то извинения и при этом без конца улыбался. В ответ я протянул ему руку и назвал свое имя, надеясь, что парень почувствует под собой твердую почву. Но Раду Стоян, так его звали, по-прежнему стоял как пришибленный. Самым лучшим выходом из создавшегося положения было ретироваться, что я и сделал.
Вновь появившись в гостиной, я сразу подвергся абордажной атаке. Передо мной как столб возник Дан Ионеску! Я невольно напрягся и правой рукой преградил ему дорогу. Дан перехватил мою руку и пришел в некоторое замешательство от твердости стальных мускулов.
– Ну что, сударь, – начал он со смехом, – не мог сразу сказать, что ты журналист? Читал твои спортивные обозрения. Правда, давненько не вижу твое имя в газетах.
Парень был прав. Я действительно написал несколько материалов, получивших отклик в мире спорта, но они привели к неожиданному конфликту с весьма известными и уважаемыми людьми. Непонятый, я гордо ушел из спортивной журналистики. Пусть других, решил я тогда, осыпают бранью на улице и караулят за углом, а я по горло сыт таким удовольствием… Лед был сломлен. Мы устроились в двух креслах, стоявших на самом видном месте, и заговорили о спорте. Дан оказался настоящей ходячей энциклопедией. Прожужжал мне все уши именами, цифрами, результатами, чемпионатами, прогнозами, мировыми, олимпийскими, школьными и дворовыми рекордами. Все, что он знал, представлялось ему жизненно важным для всего человечества, и он обрушил на меня поток информации, воображая, видимо, что, если бы я его не встретил, счастье моей жизни было бы неполным. Хорошо, что он споткнулся на одном имени (кто-то, занявший 16-е место в забеге на 350 метров в одном из предместий Багдада) и начал в отчаянии заламывать руки. Но память его не слушалась, не убоявшись похожих на пушечные ядра кулаков, которыми он стучал себя по лбу. Я воспользовался передышкой и, задав несколько банальных вопросов, выяснил, что он преподает физкультуру в одном из лицеев Плоешти, а на побережье слывет местной знаменитостью (года не проходит, чтобы он не спас несколько утопающих), что он не раз мог бы стать чемпионом, если бы не ослы, называвшие себя судьями.
– Ты живешь в отеле? – быстро спросил я, поскольку им вновь завладела спортивная тема.
– На кой черт! – ответил он. – Что я, пижон? За четверть цены, что мне стоил бы номер здесь, я веду шикарную жизнь в пансионате напротив. Одноместная комната, тишина как перед стартом, обслуживание на уровне… Вот это класс! Что скажешь о королеве?
Взглядом он указал в сторону, к я присвистнул от изумления. Женщина 25-30 лет выглядела прирожденной дамой… Нет, не то! В ней было столько величия, что казалось, все вокруг принадлежало ей. Я представил себе, что она идет не по ковру, а по волнам. Да! Этот балбес нашел точное слово – королева! Она была высокой. Как сказал бы Бодлер, все внушало мысль о высоте: и высокий лоб, и овальное удлиненное лицо, и тонкая шея, напоминающая портреты Модильяни, а ее кожа, наверное, способна была вызвать зависть у белого мрамора… Королева присела за столик, и некоторое время мы видели не ее, а находившегося при ней счастливца – мужчину, несколько странного и, бесспорно, неприятного из-за того, что он из кожи лез, , чтобы продемонстрировать свою изысканность с помощью плавных, томных жестов, которые, несомненно, долго разучивал перед зеркалом. Он был помельче ее, и весь его вид вызывал улыбку. Уши отвислые, нос тоненький, как будто для большего аристократизма его сплющили бельевой прищепкой, жиденькая и кругленькая, как мячик, бородка почти скрывала рот, служивший соединительной линией между ушами. В общем, гармонии в его лице явно недоставало. Исключение составлял лоб, на удивление широкий для человека с густой шевелюрой.
Учительница музыки Сильвия Костин, – невольно произнес я, не отрывая взгляда от субъекта, который между тем придал некоторое благородство своей внешности, нацепив очки в золотой оправе. – Ты знаешь этого типа?
– Архитектор Андрей Дориан, – ответил Дан Ионеску несколько удивленно. – Странно, что ты о нем не слышал. У него лучшие рысаки в стране, и в некотором роде он – король ипподрома… А ее ты знаешь?
– Впервые вижу… Действительно, королевa… Не ее ли поджидал у бюро обслуживания тот ангелочек?
Я рассказал чемпиону с посиневшей гусиной кожей про встречу с Раду Стояном. И получил категорический ответ:
– Да ты что?! Совершенно невозможно. Это одна из великосветских дам Бухареста с репутацией неприступной крепости. Удивительно даже, что она сидит рядом с Дорианом. Скорее всего они здесь случайно встретились.
– Не очень верится… – ответил я, вспомнив список комнат.
Мы еще долго трепались – темы были идиотские, пошлые, и не только по моей вине, – пока я не почувствовал дикую усталость и распрощался под предлогом обеденного времени, что, кстати, не было большой натяжкой. Дан, казалось, только этого и ждал. В ресторане я нашел место в самом центре зала, за столом с цветами, и не потому, что млею от их лепестков и аромата, а потому, что там сидел тот малый с ангельской внешностью, не сводивший глаз с входных дверей, и еще потому, что… совсем близко расположились учительница музыки и повелитель коней. Не знаю, обрадовался ли Раду, увидев меня рядом. В его улыбке было что-то профессиональное. Может, поэтому я и спросил, чем он занимается, и узнал, что он служит в самом большом обществе по страхованию от краж и несчастных случаев. Меня так и подмывало спросить, кого больше среди его клиентуры – мужчин или женщин. Но он, видно, не был настроен на разговоры, поглощенный своей таинственной ролью стража гостиничной двери. Да и у меня не было желания вести банальную беседу, тем более что мои уши, скромные в любых других обстоятельствах, на сей раз превратились в раструбы, чтобы услышать разговор за соседним столиком.
Господи, какая же это была бодяга! Из архитектора фонтаном били вопросы типа «ты видела, что идет дождь?», хотя дождь шел с утра, и сентенции типа «да, поразительно, днем светло, а ночью темно…». Она же неизменно отвечала ничего не выражающим «да». Сомнений не было – королева не особо пылала страстью к своему собеседнику.
Тот либо был кретином и не понимал этого, либо преследовал определенную цель, требовавшую необычайного упорства. Я, повернув голову, как бы случайно посмотрел на нее, наши взгляды встретились, и в моем воображении молнией мелькнуло видение тающего айсберга. Наверное, я покраснел и, чтобы скрыть волнение, начал изучать меню, к радости стоявшего рядом официанта. Он только и ждал команды, готовый прыгать, как кенгуру. Полагаю, они отметили то уважение, которым я пользовался в этом доме? Разве я не могу быть важной персоной? Я перевел взгляд на Раду, и тот ответил мне своей глупой обезоруживающей улыбочкой. Разумеется, для Раду Прекрасного ничего, кроме входной двери, не существовало. Он даже не притрагивался к еде. Кого же, все-таки, он ждал? Из-за стола я встал слегка разомлевшим, но задержался еще на минутку в зале, чтобы понаблюдать за архитектором Дорианом. И не разочаровался. Король кляч сменил, по-моему, шесть пар очков, чтобы проверить счет. К сожалению, деньги он кинул слишком непринужденным жестом, испортив мне все удовольствие. Учительница сморщила лоб, сдерживая мех и словно давая знак: ты замечен; я невольно рассмеялся, ибо мне почудилось, будто она одарила меня улыбкой, хотя и весьма призрачной. Всего лишь сдержанной улыбкой соучастницы. И я задержался еще на одну секунду, чтобы восхититься ее гордой статью, необычной гибкостью и царственной походкой… Надо сказать, что в ресторане был еще некто, занимавшийся тем же, чем и я, – человек с пергаментным лицом, господин Марино! Глаза его лихорадочно блестели. Да, именно эти мертвые, полузакрытые глаза вдруг ожили и пожирали каждый шаг дамы, победно шествовавшей по лестнице. Марино заметил мой взгляд, веки его закрылись, а на лице снова появилась маска отвращения к жизни. Я пулей понесся в свой номер и там, рухнув на кровать, сразу почувствовал, как тело наливается свинцом, вместо головы ширится черная дыра. Снилась какая-то чушь: то ли оазис, то ли остров, какая-то зеленая роща, в которой я был не один…
Когда я снова спустился в гостиную, господин Марино спал в кресле. Спал и грезил судя по лицу, непрестанно менявшему выражение. На нем чередовались ужас, покой, блаженство, жестокость, нежность, смирение и другие состояния, точных названий которым нет ни в одном словаре. Смотри часами – не соскучишься. Ни одна гримаса не повторялась, каждый раз появлялся какой-нибудь новый нюанс Впрочем, оказалось, что на самом деле господин Марино не спал. Его пальцы незаметно отбивали на ручке кресла неслышный ритм, котором словно и была подчинена смена выражений на его лице.
Раду Ангелоподобный по-прежнему торчал в гостиной все с тем же завороженным взглядом с той же благожелательной улыбкой. Рядом ним Дан с явным воодушевлением что-то рассказывал, хохоча как паяц. Вероятно, он бы уязвлен моим равнодушием и нуждался в почитателях.
– Эй, маэстро! – позвал он меня. – Нам вас несколько не хватает…
С кислой миной я плюхнулся рядом в одно и кресел. Ух, ты! Он сменил облачение – теперь н нем были тонкие брюки, плетеные туфли и развевающаяся, как знамя, рубашка с коротким рукавами, предоставлявшими свободу грозным бицепсам. Но сдвигов в его умственном развитии все равно не произошло. Даже одноклеточных стошнило бы от его речей. Самые великие пошлости он изрекал с таким важным и назидательным видом, словно выступал от имени Вселенной… Уф! Ну, с чего он взял, будто, надев брюки, сразу же должен совершить революцию в философии?
– Жизнь, друзья мои, это – молот, – вещал спортсмен, – настоящая сила которого заключается в рукоятке. А ее-то держит невидимка, который все знает и ничего не прощает. Не так ли? Не прощает. Ничего.
Раду подавленно смотрел на него, а я мысленно примерил на чемпиона шерстяной покров, уменьшил рост, расплющил физиономию, приделал длинный хвост, короче, превратил в обезьяну. И так захотелось дернуть за хвост изо всех сил…
– Если бы только все осознавали эту истину! – продолжал оратор. – О да! Сила молота – в рукоятке!
– Не постигла ли наша королева эту истину? – спросил я, улавливая какое-то движение на внутренней лестнице гостиной.
К моему удивлению, философ прервал свои рассуждения и изрек, вероятно, вторую умную фразу в своей жизни:
– А что, если мы все втроем за ней немного приударим? Можно красиво отрекомендоваться: преподаватель, журналист, бизнесмен и так далее. Помяните мое слово, она придет в восторг от такого набора!
Я равнодушно согласился. Раду промямлил какие-то извинения и исчез. Не могу сказать, что меня огорчил его уход. Тем более что движение на лестнице начало материализовываться. Учительница спускалась одна, видимо, направляясь на прогулку. На выходе мы ее, несколько изумленную, взяли на абордаж. Мы были изысканно любезны, как испанские гранды, произнесли тысячу извинений, сетуя на погоду, и ненавязчиво благословляли тот ни с чем не сравнимый свет, которым озаряло нас ее присутствие. Даже если я чуть переигрывал, мои речи текли как елей и звучали так элегантно, что во взоре королевы промелькнула искра восхищенного удивления. Именно это, конечно, побудило ее пригласить нас посидеть вместе с ней на террасе, но как раз тогда, когда на меня нахлынула вторая волна поэтического вдохновения, этот балда Дан без всякого повода начал свое спортивное бахвальство, имея наглость при этом подмигивать мне, как соучастнику. О господи! Какое трепло! Я попытался завоевать королеву кислыми улыбками в адрес спортивного хвастунишки, но она внимала ему с царственной вежливостью. Смирившись и замолчав, я решил просто созерцать ее и не пожалел об этом. Шикарная женщина! Уверенная в себе, своенравная, владеющая каждым своим жестом, каждым словом, каждой улыбкой, похожая на дамасский клинок, который пробуждает волнение и вызывает желание испытать его в деле. Неземная красота, символ вечности! Величественная женщина! Я смотрел на нее и не понимал, какая охота ей слушать все эти цифры, имена и примитивные возгласы Дана! Чемпион, само собой, разошелся и напыжился как индейский петух: выпятил грудь колесом, играл бицепсами и метал искры из глаз.
Тут, к счастью, подоспел архитектор Дориан. При виде нас его брови полезли вверх и почти слились с шевелюрой. Он не мог скрыть изумления, несмотря на свои аристократические замашки, расплывчатые покровительственные жесты и сшитый на английский манер костюм. Я сказал «к счастью», потому что уже с полчаса как испытывал прилив остроумия и теперь смог разрядиться на этом кобылином божестве. На ходу я стал сочинять сюжет романа с участием лошадей – погони, налеты, убийства, сдобренный цитатами из Лукреция (по нему я защищал диплом) и даже из Канта, напряженный, загадочный, драматический сюжет, с совершенно идиотским неожиданным эпилогом, ошеломительным, как удар обухом по темечку.
Помолчав с полминуты, архитектор Дориан совершенно серьезно спросил меня:
– А как звали коня? У него ведь должно быть какое-то конское имя…
– Кажется, Инцитатус-возбудителюс… – сказал я, глотая слюни от удовольствия.
– Инцитатус… Возбудителюс… – начал припоминать архитектор. – Вроде бы я о нем слышал. Он случайно не от Гермеса и Миленты происходит? Оба чистокровные…
– Не думаю… – из последних сил я старался сохранить серьезность. – Кажется, от Кали и Гулы…
– Ну, ясно! – высокомерно улыбнулся архитектор. – Тогда это новозеландский, а не австралийский жеребец, как поначалу можно было подумать.
Все бы, наверное, развивалось в том же духе, если бы неожиданно не прозвучал раздраженный голос:
– Калигула… Возбудителюс… Черт-те что…
Это был голос Марино. Он оказался рядом и наблюдал за нами сквозь полузакрытые веки. Я спешно извинился и, пока архитектор приходил в себя, выскочил наружу, прямо под дождь. Через некоторое время меня нагнал Дан.
– Что стряслось с королем ипподрома? Он заложил руки за спину и бросил мне в лицо: «Сударь, мы с вами незнакомы». Правда, я его умыл: «Сударь, вы рискуете познакомиться с чемпионом по боксу!»
Я фыркал от смеха. В конце концов, молчание учительницы было явным признаком сочувствия. А поскольку меня интересовало только это, я возвратился в гостиную. Архитектор исчез. Учительница укрылась среди кактусов, папоротников и пальм в зимнем саду. Улыбчивый и неуклюжий Раду дежурил на своем наблюдательном пункте. Марино дремал в кресле, но мне показалось, что краем глаза он посматривал на учительницу. Я устроился возле Раду и в тот же миг заметил дрожь на его лице. Ангелочек внезапно весь напрягся. Мой взгляд устремился на дверь отеля, которую как раз открывал портье. Но вошедший мужчина лет пятидесяти, несколько экстравагантно одетый в редингот и брюки для гольфа, маленький и пухленький, был вовсе не тот человек, кого поджидал Раду, судя по разочарованию на его лице.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?