Текст книги "Антошка. История одной жизни"

Глава 13

Княгине Марье Николаевне Моравской тридцать два года. Так, по крайней мере, она говорит вот уже года три-четыре, и показание это нисколько не противоречит ее наружности. Она недурна собой, даже красива, свежа и пышет здоровьем.

Детей у нее нет. Мужу, военному генералу, страдающему ревматизмом и печенью, под шестьдесят. Исключительно светская жизнь княгиню не удовлетворяет. Семейная – и подавно. Супруг совсем не интересен со своим ревматизмом и брюзжанием. Свободного времени у княгини много, и она отдает его на служение ближним.

Княгиня Моравская – председательница кружка «Помогай ближнему!», член разных благотворительных обществ, устроительница всяких благотворительных спектаклей, концертов, лекций и базаров и одна из самых умелых и назойливых опустошительниц карманов своих многочисленных знакомых в различных слоях общества.

В это утро княгиня после ванны выпила чашку жидкого чая с крошечным сухариком и, по обыкновению, ровно в девять часов вышла в свой роскошный небольшой кабинет, убранный с тонким вкусом и изяществом и полный редких художественных вещей.

Княгиня подошла к письменному столу, на котором с поразительною аккуратностью были расставлены разные красивые письменные принадлежности и расположены бумаги и книги, и посмотрела в свою маленькую записную книжку, в которую княгиня записывала программу дня.

Оказалось, что сегодня во время прогулки ни одного из клиентов кружка посещать не следует. В час у нее заседание комитета, в три у нее назначено деловое свидание, а в четыре она должна ехать хлопотать о концерте. Вечером – благотворительный спектакль.

Затем княгиня просмотрела аккуратно собранные в папке прошения для доклада в сегодняшнее заседание и, взглянув на часы, прошла через анфиладу комнат на половину мужа. Она всегда ходила здороваться к нему сама, чтобы муж не являлся к ней и не засиживался у нее, отнимая время.

Низенький, худой, плешивый старик генерал в коротенькой тужурке, с закутанными в плед ногами, сидел в большом кресле в жарко натопленном кабинете и читал газету.

При виде своей молодой и цветущей жены, с появлением которой в комнату как будто ворвалось само здоровье, он завистливо вздохнул и, поднявшись с кресла, пошел ей навстречу, стараясь твердо ступать тоненькими ногами и вообще принять молодцеватый вид.

– Здравствуй, Мари.

Князь почтительно и нежно поцеловал руку жены. Она слегка прикоснулась губами к его холодному желтоватому лбу.

Перед высокой, крепкой, здоровой княгиней тщедушный князь казался каким-то карликом.

– Доброго утра, Пьер. Ну, как ты сегодня себя чувствуешь? Кажется, хорошо? – спросила княгиня своим низким и густым красивым контральто.

– Сегодня как будто получше… Ревматизм не донимает. А тебя и спрашивать нечего… Цветешь, красавица! – прибавил нежно князь, и взгляд его маленьких тусклых глаз скользнул по фигуре жены…

– Ну, до свидания… Иду гулять…

– До свидания, Мари…

Он опять поцеловал женину руку и спросил:

– К завтраку придешь?

– Разумеется…

Княгиня облегченно вздохнула, выйдя из этой душной натопленной комнаты, – она не любила жарких помещений, – и прошла в переднюю.

Молодая, чисто одетая горничная уж ожидала ее там со шляпкой, перчатками и зонтиком. Представительный лакей подал ей коротенькую жакетку, и княгиня, несмотря на сырость и дождь, пошла «делать моцион», направляясь твердой и скорой походкой с Гагаринской набережной к Летнему саду.

Перед уходом она взглянула на часы. Было ровно десять.

– В половине двенадцатого я вернусь! – сказала она швейцару и прибавила: – Если кому-нибудь нужно меня видеть, пусть подождет.

– Слушаю, ваше сиятельство! – ответил швейцар.

Глава 14

Вернулась она слегка вымокшая, зарумяненная и проголодавшаяся.

– Никого не было?

– Никак нет, ваше сиятельство!

Переменив обувь (калош княгиня не носила), она присела к письменному столу и принялась просматривать газеты.

Часы пробили двенадцать. И с последним ударом хорошо вышколенный княгиней лакей доложил, что завтрак подан.

Княгиня отложила в сторону не прочитанные еще газеты и торопливо прошла в столовую. Князь уже был там в расстегнутом сюртуке и ослепительной белизны жилете. Он не садился в ожидании княгини.

Им подали различные блюда после того, как они отведали закуски. Князю – бульон, яйца всмятку и рубленую, разбавленную хлебом куриную котлетку с каким-то пюре, а княгине – большой сочный кусок филе.

Когда княгиня расправилась с мясом, ей подали крошечную чашку кофе и тут же на подносе письмо. Она прочитала письмо и сказала лакею:

– Пусть мальчик подождет. Когда я закончу завтракать, проведите его в коридор. Что, он очень грязен?

– Нет, ваше сиятельство, не заметно…

– А одет как, в лохмотьях?

– Одеяние весьма пристойное. Полушубок-с.

– В таком случае проведите его в мой кабинет! – приказала княгиня.

Тем временем Антошка, вымытый и причесанный, в новом полушубке и вычищенных сапогах, сидел в сторонке в обширной кухне и зоркими любопытными глазами молчаливо наблюдал и повара в белой куртке и колпаке, и лакея во фраке, и забегавшую щеголеватую горничную. Не остался без должного внимания и длинный ряд блестящих кастрюль, кастрюлек и разных не виданных им форм и медных вещей, расставленных на трех полках.

Наблюдая, как повар без церемонии пробует кушанья, Антошка возымел желание сделаться поваром и начал было размышлять, сколько княжеский повар должен получать жалованья (должно быть, немало – недаром он такой толстый!), когда вошедший лакей прервал его размышления и сказал:

– Пойдем, мальчик, к княгине!.. Да сапоги оботри хорошенько, а то наследишь!

Несколько оробевший Антошка вытер насухо сапоги и пошел вслед за лакеем, осторожно ступая по паркетным полам и коврам.

Лакей отворил двери кабинета и слегка подтолкнул мальчика. Антошка очутился перед лицом княгини.

Глава 15

Антошка остановился у дверей с разинутым от изумления ртом и теребил в руках шапку, несколько смущенный и подавленный при виде пушистых ковров, картин, мебели, обоев, разных вещиц, клетки с попугаем – словом, всей роскошной обстановки комнаты, в которой находился.

Никогда в жизни он не видел ничего подобного и, озираясь с видом ошалевшего дикаря, в первую минуту не заметил княгиню, сидевшую в дальнем углу за письменным столом и несколько скрытую трельяжем.

Княгиня между тем рассматривала Антошку в длинный черепаховый лорнет с тем подозрительным вниманием, с каким обыкновенно смотрят благотворители на обращающихся к ним клиентов.

По-видимому, она осталась довольна первым впечатлением, произведенным на нее выразительным, бледным и худым лицом Антошки, и, отводя лорнет, произнесла ободряющим, мягким, но в то же время деловым тоном:

– Подойди поближе. Не бойся, мальчик!

Антошка только теперь увидел княгиню.

Осторожно ступая по ковру и боясь что-нибудь задеть в этой полной мебели и всяких диковинных штук комнате, он сделал несколько шагов и остановился в почтительном отдалении.

– Еще ближе! – приказала княгиня.

Антошка приблизился к столу.

Наружность молодой женщины удовлетворила эстетическое чувство Антошки и вполне соответствовала его представлению о красоте настоящих княгинь. Но костюм, признаться, разочаровал его. Настоящие княгини и графини обязательно должны быть в каких-нибудь особенных платьях, затканных серебром или золотом, и непременно с оголенными шеями и руками, украшенными драгоценными каменьями. А вместо того эта княгиня одета вся в черное, точно монашка. «Скупая, должно быть. Жалеет одёжи», – решил Антошка.

– Как тебя зовут, мальчик?

– Антошка, ваше сиятельство! – довольно бойко ответил Антошка.

– А твоя фамилия?

Антошка опешил. Он не знал, как его фамилия, и никогда не интересовался знать, есть ли у него она, и вообще нужна ли ему такая роскошь.

– Меня все Антошкой зовут, ваше сиятельство!

– Однако должна же у тебя быть фамилия?

– В документе, который «граф» отобрал у «дяденьки», верно, обозначена фамилия.

«Граф» и «дяденька» решительно ничего не объяснили княгине и только усложнили процедуру допроса, вызвав на лице княгини выражение некоторого недоумения.

– Так ты не знаешь, как твоя фамилия?

– Не знаю, – ответил Антошка, несколько сконфуженный, что на первых же порах дал маху и не догадался сочинить фамилию, которая, судя по словам княгини, должна была быть и у него.

– Кто твои родители?

– У меня нет родителей, ваше сиятельство!

– То есть умерли?

– Бог их знает. Надо полагать, что умерли.

– И матери не помнишь?

– Не помню.

– У кого же ты жил до сих пор?

– У Ивана Захарыча…

– Кто он такой… Твой родственник?

– Назывался «дяденькой», только он не дяденька, а чужой… Я у него в нищенках работал, а потом с ларьком ходил… У него много детей живет в нищенках… На него сбирают… Этим он и живет.

Антошка решительно заинтересовал княгиню, открывая ей Америку. Она, ретивая благотворительница, и не знала, что в Петербурге существует такой безнравственный промысел.

– Где живет этот Иван Захарович?

Антошка сказал адрес. Княгиня записала его в записную книжку и продолжала допрос:

– А теперь ты где живешь?

– У «графа»…

– У какого графа? – удивилась княгиня и в то же время подумала, что ее несчастный кузен обманул ее, написавши, что мальчик находится у него.

– То есть они не графы, а только их так прозывают… А по-настоящему их зовут Александр Иваныч Опольев… Они, можно сказать, меня и спасли от Ивана Захарыча, как я от него убежал… Они мой документ у него отобрали и приютили меня…

– А ты отчего убежал от этого Ивана Захарыча?

– Шибко бил… Ремнем бил…

– Тебя только бил?

– Меня реже, а других ребят не дай Бог как хлестал, ваше сиятельство… Особенно маленьких…

– За что же он наказывал?

– Главное за выручку.

– Как за выручку?

– Если кто, значит, мало соберет милостыньки. А ежели в дурную погоду да в рваной одеже, какая тут выручка? Тут дай Бог не околеть от холода, а не то что выручка… А он этого не разбирал… Все больше жена его, подлая, настраивала… Озвереет, и давай ремнем…

– Какой ужас! – проронила княгиня. – И дети никому не жаловались?

– Кому жаловаться? Он стращал. «Вы, говорит, у меня проданные, я, говорит, что хочу, то с вами и делаю!..»

Дай Бог здоровья графу, это он объяснил, что мы не проданные… Я и убежал от этого дьявола, ваше сиятельство!

Положительно Антошка являлся в некотором роде интересным героем в глазах княгини. Его рассказ может дать благодарную тему для сегодняшнего заседания комитета. И она сказала Антошке:

– Расскажи мне подробно и по чистой правде, за что именно тебя наказали и как ты убежал… И почему именно к «графу»… Ты где с ним познакомился?

– На улице… Они тоже работали…

– Как работали?

– Сбирали, значит… Только больше по вечерам…

«До чего пал!» – подумала княгиня и проговорила:

– Так рассказывай же, как это все случилось…

С этими словами княгиня придвинула записную книжку и карандаш, чтобы отметить существенные показания Антошки и не забыть их при докладе.

Польщенный вниманием, оказанным его особе настоящей княгиней, Антошка не без повествовательного таланта рассказал о непосредственной причине своего бегства.

– Кабы не «граф», пропасть бы мне, как собаке, ваше сиятельство! – заключил Антошка свой рассказ.

И с этими словами вытер рукавом обильно струившийся по лицу пот, так как продолжительное пребывание в теплой комнате, да еще в полушубке, давало-таки себя знать.

Княгиня записала показания Антошки и, когда он закончил, подняла на него испытующий взгляд.

Довольно приличный костюм Антошки возбудил вдруг в ней подозрительные мысли и словно бы бросал тень на правдивость рассказа. Ведь ей рассказывают так много невероятных вещей!

И она спросила:

– Ты не лжешь, мальчик?

– Убей меня Бог, ваше сиятельство.

– Не клянись всуе… Это нехорошо, – строго остановила Антошку княгиня и продолжала: – Тебя не научил рассказать всю эту историю твой «граф»?

– Они приказывали правду говорить и ничему не научали. «Граф» ничему дурному не научит! – горячо заступился за «графа» Антошка, чуя в словах княгини, что «графа» подозревают в чем-то нехорошем.

– Ты рассказывал, что убежал от этого Ивана Захаровича в летнем пальто и в башмаках…

– Точно так, ваше сиятельство.

– Так объясни мне, пожалуйста: откуда у тебя и полушубок, и сапоги, а? Где ты их достал? – допрашивала княгиня, продолжая смотреть в глаза Антошки и ожидая, что мальчик смутится.

Но Антошка нисколько не смутился и ответил:

– Все это мне «граф» справили.

– «Граф»? – усмехнулась княгиня. – Но твой благодетель сам нищий… На какие же деньги он мог тебя одеть?.. Это что-то неправдоподобно! – она действительно не могла понять, что этот несчастный пропойца и нищий, каким был ее кузен, мог не только сердечно отнестись к другому нищему, но еще и одеть его.

Тогда Антошка рассказал про письма, которые «граф» разносил, и про двадцать пять рублей, полученные от какой-то «сродственницы». Из этих денег «граф» и сделал полную обмундировку. Все справил: и рубахи, и пиджак, и сапоги, и полушубок…

– Вот какой «граф», ваше сиятельство! – произнес дрогнувшим голосом Антошка. – Как отец родной… И я за «графа», кажется, что угодно приму… Меня-то одели и обули в самом лучшем виде, а сам-то «граф», ваше сиятельство, в зябком пальтеце ходят… Наскрозь продувает… Хучь бы воротник меховой какой, и того нет… А между тем больны… Кашляют страсть! – говорил со страстностью адвоката Антошка, имея заднюю мысль порадеть в пользу своего друга. Быть может, княгиня, узнав положение родственника, справит «графу» шубу.

Речь Антошки дышала такой правдой, что даже и пессимистическая княгиня поверила, что Антошка не рассказывает заранее сочиненной истории. И княгине как будто стало неловко за свои подозрения на своего «пропавшего» кузена. И она, значительно смягчившись, спросила:

– Так твой «граф» болен?

– Грудью, должно быть, больны…

– Пьет, видно?..

– И вовсе не пьет, ваше сиятельство! – решительно возразил Антошка.

Княгиня недоверчиво усмехнулась.

Затем она задала Антошке еще несколько вопросов относительно помещения и пищи у Ивана Захаровича и, получив обстоятельные ответы, занесла их в записную книжку.

Как ни лестно было Антошке находиться в гостях у княгини, тем не менее визит этот начинал казаться ему излишне продолжительным. Было невыносимо жарко, и очень хотелось есть.

Антошка рассчитывал, что княгиня тотчас же прикажет выдать «графу» на шубу, а ему, Антошке, тоже отвалит по крайней мере рубль и отпустит его домой. Но надежды Антошки не оправдались.

Княгиня некоторое время молчала, погруженная, казалось, в какие-то размышления, и, наконец, обратилась к Антошке с вопросом:

– Тебе сколько лет?..

– Пятнадцатый…

– Грамоты, конечно, не знаешь?

– Немножко, самоучкой, ваше сиятельство.

– А в церковь ходишь?..

– Нет, ваше сиятельство…

Княгиня строго покачала головой и что-то черкнула в книжке.

Княгиня строго покачала головой и что-то черкнула в книжке.

– Но по крайней мере дома молишься каждый день? Антошка, имевший довольно смутные понятия и о религии, и о религиозных обязанностях, обыкновенно прибегал к помощи Господа в экстренных случаях, преимущественно тогда, когда выручка была плоха и ему грозила, по его соображениям, порка. В такие моменты Антошка со страстной горячностью молился Богу, сочиняя сам молитвы, приноровленные исключительно к обстоятельствам дела. Он просил Всемогущего, чтобы тот послал ему хорошую выручку или чтобы запретил подлому черту «дяденьке» наказывать его ремнем, а в некоторых случаях, когда молитвы его не бывали услышаны и Антошка возвращался из комнаты «дяденьки» с исполосованной спиной, – он обращался к Господу с молитвами уже самого нехристианского характера, а именно: просил, чтобы «дяденьку» разразило на месте, а «рыжую ведьму» взяли черти.

Затем он часто упоминал имя Божие и особенно Христа-спасителя во время нищенства, а во время своей торговой деятельности клялся и божился, призывая Господа в доказательство доброкачественности и дешевизны спичек, конвертов и бумаги, – с расточительностью воистину греховной.

И потому, когда княгиня задала последний вопрос, Антошка, решительно не знавший, что молиться следует каждый день, а не тогда только, когда грозит взбучка, добросовестно сознался, что каждый день не молится.

И, сознавшись, тотчас же раскаялся, что не соврал, так как опять увидел, как неодобрительно княгиня покачала головой и снова черкнула что-то в своей книжке…

Решительно конец визита подгадил все. «Теперь тютю и графская шуба, и рубль!» – подумал Антошка, прозревая, как опытный наблюдатель, в серьезном выражении красивого лица княгини и особенно в строгих темно-серых глазах что-то недовольное и малообещающее.

– Ты знаешь какую-нибудь молитву?

Увы! Антошка не знал ни одной молитвы, кроме вдохновенных молитв собственного сочинения.

Соврать было решительно невозможно. Эта «занозистая княгиня», как уже мысленно окрестил ее Антошка, сейчас же поймает.

И Антошка, испытывая чувство подавленности и некоторого раздражения, далеко без прежней развязности проговорил:

– Не знаю.

Снова зачиркал карандаш. И опять вопрос:

– И «Отче наш» не знаешь?

– Не знаю! – угрюмо, опуская на ковер глаза, прошептал Антошка.

– Бедный мальчик! – промолвила княгиня, отметив в книжке, что Антошка не знает даже «Отче наш».

Но это восклицание не приободрило Антошку и только отозвалось в его ушах, но не проникло в сердце.

Снова наступило молчание.

Антошка с удовольствием готов был бы дать тягу, значительно разочаровавшись в настоящих княгинях, которые, вместо того чтобы дать мальчику на бедность и приказать его накормить, нудят его допросами, не принимая в соображение, что он задыхается от жары. «Нечего сказать, княгиня!»

– Я подумаю, что для тебя можно сделать, мальчик! – проговорила наконец княгиня и нажала пуговку электрического звонка.

Явился лакей.

– Проводите мальчика на кухню. Пусть он там подождет. Что, все приготовлено в зале?

– Все готово, ваше сиятельство!

– Ступай, мальчик, посиди. Ты еще будешь мне нужен.

Антошка вышел, несколько недоумевающий.

«Что еще со мной будут делать? Неужели опять нудить допросами? В таком случае хоть бы дали поесть!» – подумал Антошка, чувствуя дьявольский аппетит, особенно усилившийся на кухне, где пахло чем-то вкусным.

Но княгиня, скорбевшая о мальчике, не знавшем даже «Отче наш», и решившая сегодня же в заседании поднять вопрос о том, как его устроить, не подумала, что мальчик, может быть, голоден, и не приказала накормить Антошку.

Глава 16

В час начали собираться члены комитета общества «Помогай ближнему!». В ожидании начала заседания в кабинете княгини шла обычная болтовня: передавали новости, говорили о погоде, о только что назначенном новом министре, о последнем судебном деле, интересовавшем Петербург. Во втором часу княгиня попросила гостей перейти в зал.

– Открываю заседание! – произнесла княгиня, опускаясь в кресло.

По обе ее стороны уселись двое единственных мужчин, бывших среди присутствовавших девяти дам: казначей общества Артемий Ильич Пушников и секретарь Цветковский Евгений Аркадьевич.

– Не угодно ли, Евгений Аркадьевич, прочитать протокол прошлого заседания?

Чтение заняло минут пять времени.

– Угодно принять протокол? – спросила княгиня.

Никто не возражал. Затем княгиня стала докладывать поступившие прошения.

Доложив последнее прошение, княгиня проговорила: – Теперь позвольте обратить ваше внимание на одно из тех ужасающих зол, которые, к нашему стыду, творятся в Петербурге… Я сегодня, сейчас об этом узнала, и совершенно случайно. Знаете ли вы, что в Петербурге существует особый промысел: брать несчастных детей и посылать их, рваных и плохо обутых, просить милостыню на улицах? Мы все, конечно, видели таких детей, но едва ли кому-нибудь из нас могла прийти в голову чудовищная мысль, что эти дети – жертвы чужой организованной эксплуатации…

Вслед за таким эффектным началом княгиня, со свойственной ей умелостью, передала факты, сообщенные Антошкой о заведении Ивана Захаровича, об истязании детей, об их одежде, помещении, пище.

Для огромного большинства благотворительных дам сообщение княгини было невероятным открытием. Все возмутились.

Весьма довольная тем, что ей пришлось открыть это явление и познакомить с ним своих коллег, княгиня продолжала:

– У меня находится одна из таких жертв – мальчик, который бежал из заведения нищих детей после того, как его истязали. Он нашел пристанище у одного сострадательного нищего, человека, когда-то принадлежавшего обществу и окончательно павшего… Этот отверженец – можете себе представить? – принял горячее участие в мальчике, кое-как одел его, обратившись за подачками к своим родственникам, и прислал его ко мне с просьбой что-нибудь сделать для него… Этот мальчик и рассказал мне все… Его история необыкновенно печальная… Он сирота… Не знал ни отца, ни матери… И «работал», как он выражается, то есть собирал милостыню для этого изверга, какого-то отставного солдата… Мальчик производит хорошее впечатление, но вообразите, в какой обстановке он рос?.. Он не знает даже своей фамилии… Только одно имя! А ему пятнадцатый год!

Открытие мальчика, «не знающего своей фамилии», вызвало общий взрыв удивления. Но еще большее впечатление, чем незнание фамилии, произвели на собрание слова княгини:

– Мало того… Этот мальчик никогда не бывал в церкви и никогда не молился… Он даже не знает «Отче наш»!

После нескольких секунд изумленного молчания несколько дам сразу заговорили о том, что надо принять меры против таких чудовищных явлений.

Княгиня, твердо соблюдавшая порядок, позвонила в колокольчик. Наступило молчание.

– Я не имею повода сомневаться в правдивости показаний мальчика, – заговорила княгиня, – но прежде всего надо навести справки… Если комитету будет угодно, я возьму это на себя… Разрешает комитет?

Все изъявили согласие. Кто ж это лучше сделает, как не княгиня?

– Если сведения, сообщенные мальчиком, подтвердятся, я сама поеду просить кого следует о том, чтобы обратили внимание на эту безжалостную эксплуатацию детей… И затем доложу комитету… Занесите это в протокол, Евгений Аркадьевич!

– Я записал, княгиня…

– А я тогда скажу Петру Петровичу… Хотите, княгиня? – спросила молодая элегантная барыня.

– Отлично… Он, конечно, распорядится, чтобы этого не было.

– Конечно, он ничего и не знает о бедных детях! – промолвила пожилая супруга важного чиновника.

– Что же касается мальчика, то я предложила бы комитету поместить его в наш приют… У нас ведь есть, кажется, одна вакансия в приюте, Евгений Аркадьевич?

– Есть, княгиня…

– Угодно комитету разрешить поместить мальчика в приют?..

Никто не имел ничего против.

– Оставлять его на попечении того лица, у которого он находится, было бы гибельно для мальчика и для всей его будущности… А мальчик очень способный… Быть может, комитету угодно видеть будущего питомца и от него самого услышать его печальную эпопею?..

Это предложение было принято с большим удовольствием. Всем любопытно было первый раз в жизни взглянуть на маленького несчастного дикаря, не знающего своей фамилии и не знающего «Отче наш»!