Читать книгу "Неверный выбор генерала дракона"

Кристина Юраш
Неверный выбор генерала дракона

ПРОЛОГ

Шесть месяцев я терпела его унижения. Он плевал в меня и называл грязной служанкой, а я спасала ему жизнь, веря в чудо.

Чудо случилось. Генерал исцелился. Но когда его семья предложила мне стать его женой, я сказала «нет». Я слышала, как во сне он звал другую – ту, кому дал клятву. Ту, кто предал его своим равнодушием.

Я ушла, чтобы открыть свою «Лавку воспоминаний» и забыть боль.

Но дракон внутри генерала проснулся. И он не привык отступать. Он нашел меня. Он понял, что совершил ошибку.

Теперь он готов уничтожить любые препятствия, включая собственную клятву. Но захочу ли я простить того, кто сломал мне сердце?

ПРОЛОГ

Он плюнул мне в лицо.

Слюна попала на щёку. Горячая. Унизительная.

– Убери руки! – его голос сорвался на хрип. – Не смей касаться меня, грязная служанка! Оставь меня в покое! Дай мне сдохнуть!

Моё сердце сжалось так, что перехватило дыхание. Не от страха. От боли. От осознания, что человек, которого я любила больше жизни, сейчас ненавидит меня за то, что я вижу его слабым.

Я не отшатнулась. Переступила через осколки керамики и сделала шаг к кровати.

– Дитер, пожалуйста… – мой голос дрогнул. Я не смогла сдержать мольбы.

Он замер. Его глаза цвета расплавленного олова сузились. В них вспыхнула не ярость, а нечто худшее – холодное, расчётливое понимание. Он знал. Он всегда знал, как я на него смотрю. И сейчас это знание стало для него инструментом пытки.

– Пожалуйста? – Он рассмеялся. Этот смех был похож на скрежет металла по камню. – Ты всё ещё играешь в любящую сиделку? Думаешь, твоя преданность тронет моё чёрствое сердце?

Он попытался приподняться, но силы покинули его, и он рухнул обратно, тяжело дыша. Но взгляд не отводил.

– Не смей называть меня по имени, – прошипел он, и в каждом слоге был яд. – У меня есть невеста. Леди Элинор. И даже если случится чудо, и я встану с этой постели, я женюсь на ней. А ты…

Он посмотрел на меня сверху вниз, хотя сам едва держал голову.

– Ты – лишь служанка. Которой платят золото за то, чтобы продлевать мои мучения. За то, чтобы терпеть мои крики и вытирать мою слюну. Так что перестань смотреть на меня этими глазами. Это не любовь. Это работа. И ты выполняешь её хорошо, потому что бабушка готова высыпать тебе целую сокровищницу!

Да, мне нужны деньги. Чтобы уйти. Чтобы спрятать своё разбитое сердце там, где он не сможет его растоптать. Но не только поэтому.

Сиделки просто сбегали отсюда. При мне сбежала одна. Я как раз поднималась по лестнице, чтобы поговорить с герцогиней Моравиа. И увидела, как бедная женщина, облитая супом, кричащая, как сирена, летит вниз, не желая ни секунды оставаться в этом доме.

Он со всеми обращался так. И они уходили. Не выдерживали.

Я осталась, потому что любила его. Даже такого. Сломленного. Грязного. Кричащего.

Дитер Моравиа. Красавец генерал, дракон, чьё имя и дыхание заставляло замереть целую армию, лежал в промокших насквозь простынях, мышцы дёргались в неконтролируемом спазме, пальцы скрючились так, что он не мог разжать кулаки.

Проклятие, влитое в его кровь на поле боя, жгло его изнутри, превращая тело в клетку, из которой нет выхода.

И эта беспомощность выжигала его хуже любого огня.

В прошлый раз меня держали за горло, требуя прекратить. Сегодня в меня полетела тарелка с горячим бульоном. Я не знаю, что будет завтра. И даже боюсь представить.

Молодой, темноволосый с короткой стрижкой, красивый как божество, он выглядел так, что дух захватывало и не отпускало. Но его глаза цвета расплавленного олова смотрели на меня с ненавистью.

Я знала, что в его постели хотели оказаться многие женщины. Но, к сожалению, когда речь шла о том, чтобы оказаться возле постели с бульоном в руках и лекарством на ложке, ни одной женщины рядом не наблюдалось. Даже его невесты.

Я постаралась улыбнуться.

– Вам нужно поесть, – мой голос звучал пугающе тихо. Слишком тихо для девушки, которую только что облили супом и назвали продажной. – Герцогиня Эвриклея сказала: зелье подействует, только если в желудке будет хоть что-то.

– Зелье? Очередная дрянь? – он отвернулся, но я увидела, как напряглась его челюсть. – Бабушка не теряет надежды! А я сказал ей: мне не нужна забота! Мне не нужно, чтобы вокруг меня вили гнездо! Я хочу сдохнуть! Просто сдохнуть, чтобы не быть обузой!

Его глаза блестели от непролитых слёз ярости. Ему было стыдно. Стыдно за своё тело, за свою слабость, за то, что единственное тепло, которое он чувствовал последние шесть месяцев, исходило от рук наёмной служанки, а не от той, кому он поклялся в верности.

– Никому не нужен этот кусок мяса! – крикнул он вдруг, и в этом крике прорвалась настоящая боль. – Мне было бы проще умереть, чем позволять тебе вытирать мне рот, как ребёнку! Прошу тебя… Уйди. Дай мне тишину.

Укол попал точно в цель. Но я хотела верить: он говорит это не чтобы ранить меня. Он говорит это, потому что ему тошно быть живым в таком виде.

И всё же – когда его голос сорвался на шёпот, когда в глазах мелькнуло что-то кроме ненависти – я позволила себе крошечную, глупую надежду. Что, может быть, он не отталкивает меня. Что, может, это не ненависть? Может, это другое?

В его голосе была такая мольба, такая абсолютная, разрушительная тоска, что у меня потемнело в глазах. Я хотела подойти. Обнять его. Шепнуть, что он не один. Что я здесь. Что я люблю его.

Но я знала: если я сделаю это сейчас, он возненавидит себя ещё сильнее. Он расценит мою любовь как слабость. Как ещё одну цепь, которая держит его в этом позоре. А может, он превратит мою любовь в оружие. То самое, которое завтра превратится в жестокие и злые слова.

Он ненавидел меня. Не за то, что я была плохой сиделкой. А за то, что я видела. Видела, как он плакал во сне, умоляя убить его. Как он, великий генерал, нуждался в том, чтобы какая-то девка с низов вытирала ему подбородок, когда на него стекал бульон.

Я стояла, чувствуя, как кровь засыхает на виске, а слёзы жгут глаза. Казалось, этому аду не будет конца. Он будет кричать, пока не охрипнет. Будет биться, пока не сломает кости. А я буду стоять здесь, принимая каждый удар, каждую каплю его яда, потому что не могу оставить его одного в этой тьме.

– Вы не умрёте, милорд, – сказала я ровно, глядя ему в затылок. – Потому что я не позволю. Мой контракт ещё не истёк. А пока он действует, вы будете есть. Даже если мне придётся кормить вас силой.

Он замер. Тишина повисла тяжёлая, звенящая.

– Ты сумасшедшая, – выдохнул он, не оборачиваясь. Голова упала на подушку. – Убирайся. Хотя бы на час. Дай мне побыть одному со своим позором.

Я кивнула. На столе стояла новая чаша с бульоном, которых теперь хитрая я носила по две, и маленькая фиала с золотистой жидкостью – тем самым зельем, которое привезла герцогиня. Последняя надежда.

– Сегодня вам дадут это зелье, – прошептала я, поглаживая флакон на краю стола. Я поставила его подальше, чтобы он не дотянулся и не разбил его. – И я верю, что вы выздоровеете. Я очень надеюсь!

– Что? Хочешь уйти побыстрее? – в голосе Дитера был яд.

– Если хотите, я останусь, – прошептала я, глядя в холод его глаз.

– Нет, проваливай отсюда!

Я развернулась и вышла. За дверью меня трясло. Не от страха. От напряжения. От того, что каждое его слово было острее ножа.

Но я выпрямила спину. Посмотрела на красноту ожога на шее.

Зелье должно сработать.

И тогда я смогу уйти.

Навсегда.

Глава 1. Дракон

Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине, которая тут же наполнилась гулом в моих ушах.

Я остался один. Наконец-то один. Так почему же воздух стал еще тяжелее?

Тело скрутило новым спазмом. Это было не просто больно – это было похоже на то, будто под кожу загнали раскаленные иглы и медленно проворачивают их в жилах. Проклятие. Оно пульсировало в такт сердцу, напоминая, что я больше не хозяин этой плоти. Я был тюрьмой для самого себя.

Я лежал, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла лекарствами и... ею. Травы. Дешевое мыло. И этот неуловимый, теплый запах живой кожи, который въелся в мои простыни за полгода ада.

Я ненавидел этот запах. И одновременно хотел вдохнуть его до головокружения.

И в этом противоречии была пытка худшая, чем проклятие. Потому что если я признаю, что мне нужно её присутствие – я признаю, что она может стать моей слабостью. А слабости в моей жизни и так слишком много.

Рука, лежащая на одеяле, дрогнула. Пальцы, похожие на когти мертвеца, поползли к краю стола. Там стояла фиала. Золотистая жидкость внутри казалась насмешкой. Надежда в стекле. Сотая надежда.

Я знал, что будет. Сначала все затаят дыхание. А потом, когда ничего не получится, слезы. Разочарование и боль. Так, может, не нужно этой боли?

«Разбить», – прошептал я. Голос был чужим, хриплым, словно горло натерли песком.

Если я разобью ее, она не придет завтра. Бабушка поймет, что надежды нет. Они оставят меня умирать в покое. А она... Она уйдет. Наймет другую сиделку. А эта забудет меня через месяц.

Я напряг запястье. Мышцы ответили глухим, ленивым протестом. Кончики пальцев коснулись прохладного стекла, но не смогли обхватить его. Она поставила его подальше. Потому что верила. Верила в очередной зелье, как и моя бабушка.

Сил не было.

Я с глухим рыком уронил руку обратно. Слеза, предательская и горячая, скатилась по виску и впиталась в ткань наволочки.

Почему она?

Из всех людей в этой проклятой империи, почему именно она должна была стоять у моей постели? Я молился всем богам, которых перестал почитать еще на поле боя, чтобы утром дверь открылась и вошла любая другая. Старая, чужая. Безликая служанка. Кто угодно, но не Хелен.

Но каждый раз входила она. Хелен Бегерт. И каждый раз, когда я ее видел, мое сердце начинало биться чаще. От ее вздоха, от ее улыбки, от поворота головы, от движения губ.

Я ловил каждый ее жест. Смотрел и не мог оторваться от нее. Словно в ней пряталась какая-то магия.

Может, раньше, когда я мог ходить, когда мои руки слушались меня, я бы вел себя иначе, но не сейчас, когда я лежу скрюченным телом, которое хватает судорога. И она видит это. Видит под роскошным покрывалом, под сенью балдахина, замечает это даже когда шторы плотно задернуты.

И я видел в ее глазах не долг. О, поверьте, я насмотрелся на сочувственные глаза нервных сиделок. «Бедный… Это ж надо было… Такой красивый, такой молодой…», – слышал я их шепот.

И ненавидел их за эту жалость. За эти тихие разговоры в коридоре. За то, что бабушка выбирала самых лучших сиделок, и те тут же начинали меня жалеть, делая мне еще больнее.

Но в ее глазах я видел не жалость. Другое.

Глава 2. Дракон

Словно я для нее что-то значу. Хелен смотрела на меня так, что у меня сердце разрывалось от боли. Зачем? Зачем я тебе такой нужен? Ты посмотри на меня! Я просто кусок мяса, искалеченный магией. Я даже обернуться не могу! Нет былой мощи. Есть только руки, которые не способны ничего удержать. И всё.

Я не могу тебе ничего дать, девочка. Ничего. Только боль. Только чувство обреченности. Только стыд. Только отчаяние.

Поверь, у меня этого добра достаточно.

Глядя в ее глаза, мне хотелось, чтобы она возненавидела меня.

Я видел, как расширяются ее зрачки, когда я оскорбляю ее.

“Давай, ненавидь! Лучше ненависть!”, – слышал я шепот боли в своей голове. – “Проклинай! Но не люби! Не вздумай!”

Видел, как она глотает обиду, вместо того чтобы выбежать из комнаты, попросить расчет и больше никогда сюда не входить.

Иногда в ее глазах стояли слезы.

“Иди к бабушке. Попроси расчет… Просто выйди из комнаты…”, – мысленно умолял я. – “Мне не нужна любовь. Мне нужна смерть… И я жалею, что не нашел ее в бою!”.

Она смотрела на меня не как на сломанную вещь, не как на генерала, потерявшего былое величие. Не как на дракона, который навсегда утратил свои когти. Она смотрела на меня так, будто я единственный в этом мире.

Это было невыносимо.

Лучше пусть она уйдет с ненавистью. Пусть считает меня монстром, чудовищем и последней тварью. Пусть рассказывает в городе, как Дитер Моравиа плюется, проклинает и бьет посуду. Пусть ненавидит. Ненависть – это броня. Ненависть спасает жизнь.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором вспыхнуло другое лицо. Белые локоны, полупрозрачная кожа. Образ был пропитан нежностью. Она словно была из другого мира, слишком плавная, слишком красивая, слишком нежная. Ее хрупкие плечи, покрытые ажурной шалью, вздрагивали, словно умоляя защитить их.

Элинор.

Леди Элинор Торрен. Моя невеста. Мой долг.

В памяти всплыло обезображенное шрамом от брови до подбородка лицо майора Торрена. Один его глаз еле приоткрывался, но это не мешало ему быть одним из лучших моих солдат.

Тот день был серым, небо давило на плечи свинцом. Он умирал у меня на руках, захлебываясь собственной кровью, пока целители пытались удержать в нем жизнь.

Но я понимал. Они не смогут. Такие раны невозможно вылечить.

Грубые, окровавленные пальцы цеплялись за мой нагрудник, оставляя багровые следы.

«Дитер... – хрипел он, и пузыри крови лопались на его губах. – Моя дочь… Элинор... Обещай... Обещай, что не дашь ей пропасть. Женись на ней. Она любит тебя... Она всегда смотрела только на тебя...»

Я обещал. Я дал слово.

И только тогда майор замер в моих руках навсегда.

Потом был дом Торренов. Дом в два этажа. Красный кирпич. Грубоватый, как сам майор, чьи шутки до сих пор помнят его сослуживцы.

Я привез новость.

Элинор вышла в скромную гостиную, услышала мои слова и просто осела на пол, словно кукла. Горничная бросилась ее поднимать, а Элинор лишь задыхалась словом: “Папа… папочка…”.

Глава 3. Дракон

Ее мать уже рыдала в кресле, пока растерянная и бледная горничная суетилась и искала платки.

Я стоял над ними, чувствуя себя палачом. За то, что не спас. За то, что не уберег.

Это было мое наказание. Лично сказать семье, что майор останется для них лишь молчаливым портретом.

Тогда она понравилась мне.

Красивая, хрупкая, как фарфор. Я понимал, что не люблю ее.

Это было уважение. Это было чувство вины. Это был долг, который я обязан был вернуть мертвому другу.

И я сделал предложение. Сразу после торжественных похорон.

Но где она сейчас?

Прошло полгода. Шесть месяцев я гнию в этой постели. И ни разу... Ни разу она не переступила порог этой спальни.

Я не требовал. Нет, я даже запрещал. Я сказал бабушке, чтобы ей не сообщали о степени моего падения. Пусть думает, что я восстанавливаюсь. Пусть сохраняет образ героя в своей голове.

Но теперь, лежа в мокрых от пота простынях, слушая, как затихают шаги Хелен, я чувствовал горький привкус истины.

Элинор любила генерала Моравиа. Победителя. Героя. Ее глаза сверкали, когда он был рядом. Когда он мог защитить.

А эта девушка... эта служанка... Она осталась с Дитером. Сломленным. Жестоким. Беспомощным.

Проклятие напомнило о себе новой волной жара. Я выгнулся дугой, стиснув зубы так, что услышал треск эмали. В голове вспыхнули обрывки того дня. Поле битвы. Маг в черных лохмотьях. Слово, которое звучало как скрежет костей.

«Твое тело станет твоим врагом».

Ветер принес его слова. Словно гул в воздухе. А потом удар.

Я помнил, как рухнул. Как под моим весом обвалилась каменная стена башни. Помнил тишину после взрыва и бесконечную боль.

Я снова потянулся к фиале. На этот раз мне удалось сдвинуть ее на дюйм. Стекло звякнуло о дерево.

– Проклятье... – выдохнул я.

Я устал от ложной надежды. Но... мои скрюченные пальцы на секунду замерли. А вдруг надежда не ложная? Вдруг оно поможет? О, сколько раз в это верил. Сколько раз я больно обжигался о суровую реальность. Мне кажется, во мне не осталось даже капли надежды.

И тогда я должен буду жениться на Элинор. Я должен буду исполнить клятву.

А она... Та, что только что вышла за дверь... Она уйдет. Контракт истечет. Она заберет свое золото и растворится в городе. Я даже не буду иметь права искать ее.

Я хотел закричать. Хотел перевернуть кровать, разбить все зеркала в комнате, чтобы не видеть своего отражения. Но я лежал неподвижно, прикованный собственной плотью.

В комнате повис запах озона – верный знак, что магия внутри меня снова бушует.

Я ненавидел себя. Ненавидел за слабость. Ненавидел за то, что когда она вытирала мне рот, я хотел поцеловать ее ладонь. Ненавидел за то, что мечтал услышать ее голос даже тогда, когда оскорблял ее.

Я хотел, чтобы она меня ненавидела. Я хотел причинить ей боль, чтобы она убежала и спаслась. Чтобы не видела, как я умру.

Но когда дверь открылась снова – я вздрогнул, надеясь и боясь одновременно.

Это была не Элинор.

Это никогда не была Элинор.

Это была Хелен. И я снова приготовился надевать маску монстра, потому что это было единственное оружие, которое у меня осталось. Единственный способ защитить ее от меня самого. От ее любви.

Ведь даже если я смогу встать с постели, хотя я в этом сомневаюсь, нам никогда не быть вместе. Потому что я поклялся любить и защищать другую.

Я снова закрыл глаза и притворился спящим, чувствуя, как ее шаги приближаются к кровати. Легкие. Осторожные. Как шаги человека, идущего по полю, где установили свои ловушки искусные вражеские маги.

И в темноте, за закрытыми веками, я позволил себе одну запрещённую мысль: «Останься».

Тихо. Беззвучно. Чтобы даже боги не услышали.

Глава 4

Я вошла первой. Воздух в спальне стоял спертый, тяжелый, словно перед грозой.

Дитер притворился спящим, но я видела, что его ресницы дрожат слишком часто для глубокого сна.

Я не стала будить. Просто отступила к стене, сливаясь с тенями штор.

Вслед за мной бесшумно в платье цвета благородного вина с белым кружевом скользнула герцогиня Эвриклея.

Она не шла – она плыла, несмотря на возраст, сохраняя достоинство даже в моменты наибольшего отчаяния. За ней, заполнив собой дверной проем, вошел старый генерал Хальдор Моравиа.

Молчаливый. Суровый.

Легенда.

Дракон, чье короткое и емкое «угу» понимали лучше, чем длинные речи. Наверное, это какая-то магия семьи Моравиа – общаться без слов.

Статный старик не осунулся, не ссутулился под грузом лет и тревог. Седые волосы, аккуратно подстриженная борода и серые драконьи глаза. Холодные, с поперечным зрачком, как у змеи, замершей на камне.

Когда он взглянул на прапрапра… внука, в этом взгляде не было жалости. Только сталь.

Последним вошел старый ректор Магической Академии. Его мантия пахла пылью веков и сушеными травами. Он нес в руках футляр с какими-то записями, обитый бархатом, словно гробницу для драгоценности.

– Может, мне уйти? – спросила я тихо у герцогини, видя ее обеспокоенное и взволнованное лицо.

Мое присутствие здесь, среди аристократов крови, казалось ошибкой.

– Дорогая, останься. Просто постой рядом, – прошептала старая герцогиня, не оборачиваясь.

Она протянула руку назад, нащупала мою ладонь и сжала её. Кожа у неё была тонкой, как пергамент, но хватка – железной.

Я слышала, что когда-то эта рука держала меч. И отбивала северный форт. Я не знала, правда это или нет. Но глядя на то, как она сражается за Дитера, я не сомневалась, что это правда. Такая женщина способна на любой подвиг. И я восхищалась ею.

Сюда часто приезжали и другие члены семьи. Но Дитер никого не хотел видеть. Разве что бабушку и дедушку. Поэтому им было разрешено остаться в его поместье.

Я вздохнула и осталась.

Ректор подошел к столу, где стояла фиала, которую я заранее поставила подальше. Теперь она казалась центром вселенной. Единственной точкой света в этой комнате, поглощенной тьмой.

– Отлично! Я смотрю, цвет изменился. Он стал насыщенней. Это хороший знак, – заметил ректор, довольно усмехаясь. – Она постояла рядом с больным. Всё как и нужно по рецепту. Ох уж эти древние рецепты! Чем древнее, тем чуднее! А этот написали еще до меня! Представляете, какая древность!

Пока ректор колдовал над зельем, проверяя консистенцию и цвет на свету свечи, герцогиня не отпускала мою руку. Я чувствовала, как дрожат её пальцы.

– Не переживайте, – прошептала я, хотя внутри у меня самой все сжалось в комок.

Глава 5

Я вспомнила, сколько раз такое было уже. Десятки раз. Ах, этот воздух, пропитанный надеждой. Он всегда казался таким сладким, пока не оборачивался запахом горечью разочарования.

Ректор наконец выпрямился. Свеча в его руке затрещала, выплюнув искру.

– Что ж, я всё проверил, – его голос скрипел, как старые двери. – Состав стабилен. Оно, скажем так, напиталось аурой больного. Реакция с кровью должна пойти немедленно. Если это не поможет, то я не знаю, что способно помочь.

На кровати шевельнулись простыни. Дитер открыл глаза. В них не было сна. Только усталость, глубокая, как колодец. И ненависть, с которой он смотрел на фиалу.

– В прошлый раз, перед тем как напичкать меня дрянью, вы тоже такое говорили, – голос его был плоским, без надежды на интонации.

Ректор не смутился. Он привык к ядовитым высказываниям пациента.

– Но в этот раз я многое учел. Я поднял старые архивы, забытые рецепты! – старик постучал пальцем по фиале. – Поверьте, я почти уверен в том, что это сработает. Проклятие крови можно растворить только жертвой. Здесь есть компонент... редкий.

Я посмотрела на руку старого герцога. Она была перемотана. Он отдал свою кровь, чтобы исцелить Дитера.

– Я уже ничего не хочу, – послышался вздох Дитера. Он даже не повернул головы. Смотрел в потолок, где тени плясали от светильников. – Может, хватит меня мучить надеждой? Это раньше я верил. Когда руки слушались. Когда я мог держать меч. Сейчас я не верю. Вера требует сил, а у меня их нет.

– Дитер! – с укором воскликнула герцогиня, и её голос звякнул, как хрусталь. Она сделала шаг к кровати, увлекая меня за собой. – Я тебе могу напомнить пару семейных историй, когда вера и любовь сотворили чудеса! Твой прадед...

– А я могу рассказать пару историй из моей жизни, когда вера и надежда никого не спасли, – отрезал Дитер. Он перевел взгляд на меня. На секунду, всего на одну секунду, маска спала. Я увидела там боль. Чистую, незащищенную боль. – Майор Торрен тоже верил, что выживет. Я могу еще перечислить имена, которые верили и надеялись!

– Угу! – резко и хмуро произнес Хальдор Моравиа, сжимая руку с повязкой.

– Правильно! Слушай, что говорит дедушка. Это приказ! – кивнула герцогиня, крепче сжав мою руку.

– Как мило! Я что? Должен ответить: «Так точно, господин генерал! Я уверовал!». Так, что ли? – усмехнулся Дитер. И в его усмешке была только горечь.

Ректор откашлялся, нарушая напряжение. Он зачерпнул зелье серебряной ложкой. Металл тускло блеснул в полумраке.

– Откройте рот, милорд, – тихо попросил ректор.

Он поднес ложку к губам генерала. Дитер не двинулся. Губы, бледные, с трещинками, остались сжатыми. Упрямство мертвеца.

Ректор замер. Ложка дрогнула. Золотистая капля упала на подбородок Дитера и медленно потекла вниз, оставляя блестящий след на коже.

Герцогиня еще сильнее сжала мою руку. Боль от её ногтей впилась в мою ладонь, но я не дернулась. Я взяла её руку двумя руками, словно пытаясь согреть, передать ей свое тепло, свою жизнь, свою искорку надежды.

Я искренне любила эту женщину. Ее сердце. Ее доброту, которая не черствела, даже когда мир вокруг рушился.

– Он просто устал, – прошептала я, глядя на профиль герцогини. Морщины у её глаз стали глубже.