Читать книгу "Неверный выбор генерала дракона"

Глава 13

Воздух стал ватным. Звуки исчезли. Остался только этот голос, режущий слух, и холод, который начал расползаться от сердца по венам, замораживая кровь.

Я выпрямилась. Рука, так и не коснувшись его, медленно опустилась вдоль тела. Пальцы онемели.

Вот и всё. Конец иллюзии.

Он не любил меня. Даже в бреду, даже когда разум отключался, оставляя только подсознание, его душа звала другую. Ту, которая не пришла ни разу. Ту, чьё имя было для него клятвой.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не со звоном, а с глухим щелчком, как ломается сухая ветка под снегом. Моральное истощение, которое я копила месяцами, вдруг превратилось в ледяную глыбу.

Я не хотела плакать. Слёзы были для тех, у кого есть надежда. У меня её больше не было.

Я не хотела быть третьей. Не хотела быть утешительной припиской к его долгу. Не хотела ждать у окна, пока он учится любить ту, которая никогда не видела его слабым.

Контракт истёк не только в бумаге. Он истёк во мне. Шесть месяцев я отдавала ему силы, нервы, остатки души. Я уже отдала ему всё, что могла. Теперь пора забрать себя обратно.

Медальон под платьем стал тяжёлым, будто впитал в себя этот момент, эту боль, это разочарование. Он пульсировал один раз, слабо, и затих.

Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Пол больше не казался тёплым. Он был просто деревом. Холодным, мёртвым деревом.

Я поправила край одеяла на его плече. Механически. Как сиделка. Как человек, выполняющий последнюю обязанность перед тем, как исчезнуть из жизни другого. В этом движении не было любви. Только привычка, от которой трудно избавиться за один день.

Развернулась. Пошла к двери. Не оглядываясь. Если бы я оглянулась, я бы осталась. А я не могла остаться.

Коридор встретил меня тем же могильным холодом. Но теперь он казался родным. Там, в комнате, была жизнь, в которой для меня не было места. А здесь, в темноте, была правда.

Я шла к выходу. К городу. К жизни, где не будет его дыхания в темноте.

И с каждым шагом я чувствовала, как умирает та девушка, которая верила, что любовь может победить клятву. Она оставалась там, за закрытой дверью. Вместе с ним. И вместе с Элинор, которой не было рядом.

Экипаж я наняла на площади, до которой пришлось идти пешком.

От экипажа Моравиа я отказалась. Наверное, потому что сейчас отчаянно хотела стереть как можно больше воспоминаний о том, что было. Потому как они причиняли мне невыносимую боль.

Кучер, сутулый старик в заплатанной накидке, хмыкнул, бросив взгляд на мой простой плащ, но не стал задавать лишних вопросов. Он вообще был неразговорчивым. И мне сейчас это нравилось.

Колеса стучали по булыжнику, выбивая неровный ритм, и с каждым поворотом город подступал ближе: узкие улочки, нависающие карнизы, окна, затянутые желтым светом магических ламп.

Воздух здесь был другим – густым от угольной пыли, жареных каштанов и дешёвых духов. Я прижала пальцы к медальону под воротником. Он пульсировал. Не от магии. От моего собственного сердца, которое всё ещё билось в такт дыханию Дитера.

Мой дом ютился между двумя покосившимися лавками, словно зажатый в тиски времени. Потрескавшийся фасад, облупившаяся штукатурка, но крыльцо было выметено, а в горшках у двери всё ещё цвели выносливые бархатцы.

Я сделала шаг – и дверь сама отворилась, словно ждала меня все это время.

На пороге стояла тётя Ирма. Высокая, костлявая, в выцветшем ситцевом платье и белоснежном, до боли чистом фартуке. Волосы, стянутые в тугой узел, не поддались ни одному седому волоску. Они сражались с надвигающейся старостью как могли при помощи краски для волос.

Но глаза – острые, как осколки стекла – смотрели на меня без улыбки.

– Тебя что, выгнали? – спросила она, вытирая руки о тряпку, пахнущую луком и древесной золой.

Глава 14

– Работа окончена, – выдохнула я, переступая порог.

Медальон под тканью дрогнул, отдавшись лёгким, почти неслышным теплом, будто впитал моё облегчение.

Из кухни тянуло тмином, ржаным тестом и чем-то сладко-горьким. Дом. Пахло домом. Но внутри всё ещё звенела тишина его спальни.

– Много заработала? – Ирма кивнула в сторону стола, где уже парила чугунная кастрюля.

– Прилично, – ответила я, стягивая старые перчатки. Пальцы дрожали. Нервно. Предательски. Но я скрыла эту дрожь.

– Ну, рассказывай, – тетушка Ирма устроилась на табурете, скрестив руки на груди. – Знаешь, как я люблю слушать про богатую жизнь! Как живут, что едят!

Я рассказала. Не всё. Опасалась называть имена, не касалась тех ночей, когда его крики срывали голос, не упоминала, как он сжимал моё запястье в бреду. Но почти всё остальное вылилось само: золочёные коридоры, холодные взгляды слуг, старая герцогиня, чьи ладони пахли лавандой и силой.

– И куда теперь нанимаешься? – спешно спросила Ирма, когда мой голос стих.

– Знаешь, тетушка, я пока хочу отдохнуть. У меня есть… планы, – улыбнулась я, перебирая цепочку медальона.

Металл был тёплым, тяжёлым. Когда-то он достался Хелен от матери. И я берегла его, словно в благодарность о том, что Хелен уступила мне свое тело, когда мое тело перестало шевелиться на асфальте под вой сирен и крики людей. Последнее, что я видела – открытое окно девятого этажа.

«Господи! Девушку выбросили из окна! Да! Парень! Толкнул! Можно сказать, вышвырнул! Полиция! Где полиция? Пусть его арестуют! Я сама видела, как он ее толкал!» – слышались голоса вокруг.

А я лежала, чувствуя, что жизнь еще теплится. И больше на свете после той ссоры я боялась, что вот так вот и пролежу всю жизнь. Что мое искалеченное тело так и останется тяжелым грузом для моих родственников.

Я помню это чувство беспомощности. Я выжила. Но лучше бы я умерла. На асфальте. До приезда скорой. Искалеченное тело на кровати, частично парализованное. Я даже говорить не могла. Но я все понимала.

Понимала крики матери за дверью. Она кричала на отца: «Я думала, что дочь, когда вырастет, будет нам помогать! Да, я устала! Устала убирать за ней мочу! А от тебя помощи никакой! Никакой! Она почти овощ! Она никогда не станет прежней! А ты собираешься уйти? Бросить меня с ней?»

Я плакала беззвучно, не в силах повернуть голову. До того момента, пока дверь не закрылась. Я помню холодные руки матери, которая вертела меня, протирала камфорой мои пролежни. Вспоминала лучшие моменты моей жизни. Когда я была здоровой, сильной и красивой. Словно в насмешку на стене комнаты висела моя фотография, где мне шестнадцать, я улыбаюсь и верю в будущее.

Его посадили. Дали семь лет. Семь лет за то, что я на всю жизнь инвалид. Он оправдывался, что он приревновал. Потом говорил, что я сама психанула и решила спрыгнуть. Но соседи подтвердили, что все было не так. Конечно, его обязали выплатить мне компенсацию. Но что эти деньги, если я больше никогда не встану?

И вот однажды я плакала ночью, умоляя судьбу смилостивиться надо мной. Я снова хотела жить. Хотела на улицу. Хотела строить свою жизнь. А потом… потом я уснула и проснулась в другом мире, в другом теле.

И это было настоящим счастьем. Я плакала, сгибала руки, приседала, шевелила пальцами ног. И снова плакала. От счастья.

Ведь судьба дала мне второй шанс.

Глава 15

Может, именно поэтому, чтобы отплатить судьбе за возможность снова дышать, ходить, бегать, я и решила податься в сиделки. Ведь я знаю, что чувствует человек, которого болезнь распяла на простынях, оставляя наедине с ужасом необратимости. Наверное, поэтому у меня всегда находились слова утешения. Будь то старик, будь то молодая женщина.

Я давно вынашивала эту мысль: маленькая лавка в тихом переулке. Красивая вывеска. Люди приходили бы с тем, что давит на душу, – с горечью, страхом, памятью о потерях. А некоторые – с тем, что боятся потерять навсегда. Я бы забирала их воспоминания и вкладывала бы их в памятные вещи, которые они уносили бы домой.

И каждый раз, когда снова хочется пережить счастливое мгновенье или показать его кому-то, достаточно было просто взять в руки эту вещь. И тогда воспоминания нахлынут, заставляя забыть обо всем. Ты снова увидишь своими глазами то, что пережила много лет назад.

– Знаю я твои планы! – лицо Ирмы мгновенно окаменело. – Ты хочешь открыть свою лавку воспоминаний! Как твоя мать!

Я вздохнула. Денег хватало. Хватало на аренду, на вывеску и даже на объявления в газете. Я была уверена, что клиенты найдутся!

Если дар дан не просто так, почему не заставить его работать?

– Плохая идея! – резко отрезала тётя, и в её голосе проявилась та самая сталь, что не ржавела десятилетиями. – Ты помнишь, что случилось с твоей матерью?

Я перевела взгляд на камин.

Над полкой висели два портрета в тяжёлых рамах.

Бравого лейтенанта с прямым взглядом и жестким подбородком. И рядом – женщина с моими глазами, но с улыбкой, которая теперь казалась невозможной. Я не застала их.

Только эти картины да историю, обросшую вздохами тетушкиных воспоминаний.

– Ты была маленькая и наверняка не помнишь! Вдовьей пенсии не хватало, – продолжила Ирма, не отводя взгляда. – И она решила зарабатывать с помощью дара. И чем это закончилось?

Я молчала.

– Она медленно убила саму себя. Четыре месяца. Четыре месяца она пропускала чужую боль через себя, как фильтр. Вдовы, сироты, – перечисляла тетушка, хмуро глядя на портреты.

Мне нечего было возразить. И я знала, что спорить с тетушкой бесполезно.

– Ты знаешь, что всё придётся пропустить через себя! Я помню, когда я приехала, моя сестра выглядела как бледная немощь. Я ей тогда сразу сказала: «Забудь о своём проклятом умении! Ищи работу в прачечной, в лавке, где угодно!» Но разве она послушала? Конечно нет. И ты туда же! Вы обе ужасно упрямые!

– Но я уверена, что справлюсь с чужими чувствами! – голос сорвался, стал тоньше. – Да, придётся пропускать их через себя, но разве я не могу выстроить границы? Разве я не сильнее, чем…

– Ты себя не жалеешь! – перебила она, стукнув ладонью по столу. – Лучше вон… поищи другую работу сиделкой. Наймись к какому-нибудь старому графу. В свежей газете полно объявлений. Вперёд, пока какая-нибудь хитрая бестия не опередила тебя! А ещё лучше – выйди замуж!

Глава 16

Она высыпала мои монеты на клеёнчатую скатерть. Звон металла прозвучал глухо, почти виновато. В ее глазах я увидела удивление: «Ого!». Но я знала, что тетушка возьмет оттуда только часть на еду и жизнь. Она была слишком экономной. Даже если дело касалось чужих денег.

– Нет, а что? Выходи замуж! Пока всё не промотала. Солидное приданое получается. Какой-нибудь лавочник с удовольствием возьмёт тебя в жены. Будешь жить, в ус не дуть, – пробормотала она, но в голосе не было злорадства. Только усталость. И страх. Страх одиночества, который засел в ней навсегда после того, как ее бросил жених.

Я поморщилась. Брак. Безопасность. Тишина, в которой не будет ни его криков, ни его взглядов, ни этого медальона, что тянет ключицу. Я не любила эти разговоры о будущем. Тем более, что замуж за лавочника я не хотела.

– Я подумаю над этим, – выдавила я, отламывая кусок пирога.

Корица, яблоки, сахар – всё было на месте. Но язык не чувствовал ничего. Словно с того момента, как я переступила порог поместья, мир выцвел. Осталась только серая акварель и тяжесть в груди.

– Я отдохну пока, – сказала я, поднимаясь по скрипучей лестнице. Дерево стонало под каждым шагом, знакомым, как собственное дыхание.

– И подумай о замужестве! – донёсся снизу голос, уже мягче, но не менее настойчивый. – А то останешься старой девой, как я! Я тоже нос воротила от женихов, пока была молодая. А потом… потом и женихи кончились.

Я знала, что тетушка всю жизнь любила своего Эдварда Бергена. Даже когда он женился на Маргарет Дирк, которая располагала солидным приданным, она продолжала его любить. В ее душе теплилась надежда, что однажды все наладится. И правда. Был момент, когда казалось, Эдвард овдовел и счастье уже не за горами, он женился снова. Уже на Молли Саутон. Тем самым окончательно разбив бедное тетушкино сердце.

Я толкнула дверь своей комнаты.

Закрыла её на защёлку, отрезая наставления, запах кухни, голос тётки.

Комната была маленькой: узкая кровать, стол у окна, занавеска, выцветшая от солнца. Я сняла медальон и умылась. Капли прохладной стекали по запястьям, но не смывали ощущения его пальцев на коже.

Завтра я пойду в город.

Буду искать помещение, считать аренду, рисовать планы.

Но сейчас мне нужно было просто лечь. Закрыть глаза. И позволить тишине поглотить то, что я не смогла оставить в поместье. Медальон лежал на комоде. Тёмный. Тихий.

Но я знала: он ждёт. Как и я.

Глава 17. Дракон

Я не открывал глаз.

Мне казалось, что всё это сон.

С той секунды, как я впервые сжал руками одеяло и почувствовал свои мышцы, почувствовал ткань, ощутил силу, способную не просто сжать, но еще и сорвать его с меня, я боялся просыпаться.

А вдруг это сон? Вдруг это показалось? Ведь поначалу мне часто снились сны, в которых я хожу, бегаю, летаю. А потом я просыпался, понимая, что это просто мышечная память. А в реальности я просто калека.

Сейчас я просто лежал, прислушиваясь к собственному телу, ожидая привычного жара, сжимающего ребра в тиски.

Но его не было. Там, где полгода бушевала проклятая магия, теперь струился лишь ровный, прохладный ток крови.

Я вдохнул. Воздух вошел в легкие без сопротивления, без предательского хрипа, без привкуса ржавчины и гнили. Легко. Свободно.

Это не было облегчением. Это был шок, от которого мышцы напряглись сами собой.

Я шевельнул пальцами правой руки.

Они отозвались мгновенно, послушные, живые. Кисть сжалась в кулак, суставы хрустнули здоровым, знакомым звуком. Я откинул тяжелое одеяло. Ткань соскользнула, не цепляясь за спазмированные, атрофированные мышцы.

Стопы коснулись каменного пола. Холод. Твердость.

Я перенес вес, не веря своим глазам.

Колени не подогнулись. Позвоночник выпрямился, сбрасывая невидимый груз, который придавливал меня к матрасу шесть долгих месяцев. Я сделал шаг. Второй. Тело помнило нагрузку. Оно помнило, как быть смертоносным оружием.

Я подошел к зеркалу, стоявшему в углу.

Стекло было прохладным, покрытым тонким слоем пыли. В отражении стоял не призрак. Мужчина.

Темные волосы спутанные, но без той жирной, болезненной тусклости. Шрамы на груди и плечах выступали рельефно, как топографические карты пройденных полей сражений.

Но глаза… глаза цвета олова больше не выглядели тусклыми. В глубине зрачков полыхал тот самый огонь, который я считал погасшим навсегда.

На мгновенье зрачок сузился и растянулся. Тонкие нити зрачка смотрели на свое отражение.

Дракон внутри жив.

Он не просто проснулся. Он зарычал, требуя неба, требуя выхода, требуя жизни. Опьянение силой поднялось от стоп к горлу, жгучее, сладкое, почти опасное. Я чувствовал, как под кожей вибрирует кровь, готовая вспыхнуть чешуей и пламенем.

Но тело все еще помнило предательство. Голова слегка кружилась, в икрах пробежала остаточная дрожь.

Мышцы, слишком долго спавшие, требовали времени на пробуждение.

Я не стал бороться с усталостью. Опустился в глубокое кресло у стены, упираясь ладонями в потертые кожаные подлокотники. Дерево скрипнуло, принимая мой вес.

«Она верила…».

Мысль пронзила яснее, чем пропитанный магией клинок, прорезающий доспех, как нож масло.

Хелен. Она всегда говорила это. Шептала сквозь мои крики, твердила, когда я плевал в её сторону, когда называл её грязной служанкой, когда требовал уйти. Она верила в исцеление больше, чем я сам.

И оказалась права.

Глава 18. Дракон

Волна стыда накрыла с головой. Тяжелая, липкая, удушающая.

Она оказалась права. Надежда есть всегда. И вот как я теперь буду смотреть ей в глаза? После всего, что я сделал, пока считал время до смерти?

В ушах зазвенел мой собственный голос, искаженный болью и ядом: «Ты всего лишь жалкая служанка. Убирайся. Ты мне не нужна».

Каждое слово теперь било по мне самому, оставляя ожоги на совести.

Я сжимал зубы, чувствуя, как подступает тошнота от осознания собственной жестокости.

Я бил её словом, чтобы она ушла. Чтобы она не привязывалась ко мне. Чтобы она сбежала. А она осталась. Принимала каждый удар. Не отступила ни на шаг.

Я поднял взгляд на дверь.

Сердце пропустило удар, застыло на мгновение. Если она войдет сейчас… я… я встану. Упаду на колени прямо на этот холодный пол. Прижму лоб к её ладоням, как к святыне.

Расскажу всё. Про клятву, про Элинор, про то, как её тепло удерживало меня на тонкой нити над бездной. Как её упрямство не дало мне уйти в темноту.

Ради этого утра. Ради этого дня, когда я снова чувствую, где заканчивается кожа и начинается воздух.

О том, что она была единственной ниточкой к жизни и свету, и я своим злом хотел перерезать ее. Чтобы погрузиться во тьму.

Да. Я решил. Я скажу ей правду. Всё как есть.

Так будет правильно.

Шаги в коридоре. Легкие, торопливые. Я замер, выпрямляясь в кресле. Грудь вздымалась. Дверная ручка провернулась, заставляя меня напрячься от ожидания встречи.

Я ждал ее голос. Ее запах. Ее улыбку. Я не просто ждал. Я жаждал всего этого.

Но… в комнату вошла не она.

Молодая горничная, лет семнадцати, с испуганными глазами и тяжелым подносом в руках. Пар от бульона ударил в нос, смешиваясь с запахом мыла и страха.

– Как вы себя чувствуете, милорд? – голос дрожал. Она поставила поднос на столик, не смея поднять взгляд.

Новенькая. Сразу видно.

Разочарование кольнуло под ребра, острое, как осколок стекла.

Но я тут же заглушил его, опуская веки.

Конечно, это не она. Дитер, о чем ты думал? Бедная Хелен вымотана.

Шесть месяцев без сна, без отдыха. Она наверняка спит. Глубоким, тяжелым сном, из которого не выгнать ни криком, ни приказом. И это правильно. Ей нужен покой. Я не имею права требовать её сейчас.

Я посмотрел на свои руки. Они больше не тряслись. Я чувствую силу.

Глава 19. Дракон

А значит, я могу выбирать. Клятва майору Торрену? Я выполню её иначе. Выдам Элинор замуж за капитана Венса, того, кто без ума от неё. Как, собственно, от любой красивой женщины. Я дам ей приданное, обеспечу безопасность. И освобожусь. Освобожусь для той, что вынесла мой ад. Для той, чьё имя я не смел произнести вслух.

Хелен… Мне казалось, что это имя словно шелест постели, которую ворошила горничная, меняя белье. Хелен… Так шелестит одеяло, когда его бросают на пол, чтобы отнести в стирку.

Или так бы оно шелестело под ней, когда я укладывал бы ее на кровать, зная, что через несколько поцелуев, через пару ее стонов, она станет моей. Навсегда.

Я поднес ложку ко рту. Бульон был горячим, соленым, живым. Проглотил. Впервые с аппетитом.

Затем взял стеклянный флакон с мутно-серой жидкостью. Укрепляющее. Ректор прописал. Я откупорил, поднес к губам, сделал глоток – и тут же выплюнул обратно на дорогой ковер. Жидкость шипела, впитываясь в ворс, оставляя темное, уродливое пятно.

– Почему оно такое мерзкое? – спросил я, вытирая губы тыльной стороной ладони. Горло сжалось от отвращения. – Гадость несусветная. Это не то зелье, которое мне давали. Ты явно что-то перепутала! Тьфу!

Девушка вздрогнула, прижимая поднос к груди.

– Господин, это то самое. Лекарь сам отмерял, печать Академии…

– Неправда! – я стукнул пустым флаконом по столешнице. Звон прозвучал резко в тишине. – То зелье было сладким! Пахло ванилью и медом. Пилось легко, как вода. Это же помои. Вода из лужи! Тьфу!

Горничная попятилась, глаза расширились от паники. В ее руках был ворох грязного белья.

– Я… я не знаю, милорд. Я принесла строго по рецепту. Как приказали в покоях лекаря. Бумага приложена…

Я замер.

Взгляд упал на наклеенный на стекло ярлык. Имя ректора. Печать. Всё верно. Значит, не зелье изменилось. Значит… Я снова взял флакон. Вдохнул остатки запаха.

То зелье пахло специями и ванилью. А это… это какой-то старой плесневелой тряпкой.

Я вспомнил.

Ваниль. Тонкая, едва уловимая нота, перебивающая горечь трав и металлическую кровь магии.

Хелен.

Она сама что-то подмешивала. Каждый раз. Пока я плевался и оскорблял ее, пока называл предательницей, она стояла у этого стола, разбавляла мою горечь, добавляла каплю меда, каплю ванили, чтобы мне было легче глотать жизнь. Маленький, тихий акт заботы, спрятанный от моих глаз. Спрятанный от моего яда.

Горло сжало так, что дыхание перехватило. Я отвернулся к окну, чтобы горничная не видела. Глаза застила пелена, горячая и колючая. Не от боли. От осознания. Она любила меня. По-настоящему. Даже когда я был чудовищем. Даже когда не заслуживал ни капли тепла. Она лечила не только тело. Она лечила меня самого, пока я не знал об этом.