Читать книгу "Приговоренная мужем. Спасенная и обманутая"

Глава 33

– Сколько их? – спросил он. Голос изменился. Исчезла лень. Исчезла насмешка. Осталась сухая, деловая чёткость.

– Что?

Он ударил костяшками пальцев по передней стенке кареты. Окошко открылось, и в щель ворвался холодный воздух, пахнущий дымом и потом.

– Сколько людей прошло навстречу за последнюю милю?

Кучер растерялся.

– Господин?

– Приблизительно.

– Да кто же их считал… – Кучер обернулся, оглядывая дорогу. – Человек триста? Может, четыреста. Повозок десятка два. Были и кареты.

– До этого?

– Тоже шли. Но меньше. К вечеру больше стало. Гораздо больше. – Хриплый голос кучера звучал грубо.

– Больные среди них?

Кучер оглянулся ещё раз. Помолчал.

– Видел несколько. Может, с десяток.

– Ворота видишь? Стражу? – спросил Доктор.

– Нет… Ворота вижу, а стражу не вижу, – ответил кучер.

В карете стало очень тихо. Так тихо, что я слышала скрип пера в руке Доктора, хотя он перестал писать.

Доктор медленно откинулся на спинку. Трость качнулась в его руке.

– Прекрасно.

Я уже знала эту интонацию. Она не означала ничего прекрасного.

Где-то впереди ударил колокол. Один тяжёлый удар, низкий, протяжный, от которого задрожало стекло в окне. Потом второй. Третий. Звук прокатился над дорогой, над головами людей, над повозками и полями. На мгновение люди вокруг притихли. Кто-то перестал плакать. Кто-то поднял голову.

Потом колокол ответил с другой стороны. Ещё один. Дальше – третий. Словно весь город невидимо звонил из-за горизонта, и каждый удар добавлял к звуку новый вес.

– Это по умершим? – спросила я.

Доктор прислушивался. Голова его чуть повернулась, будто он считал удары.

– Если да, у звонарей сегодня будет очень насыщенный рабочий день. Но я сомневаюсь, что колокол звонит по умершим.

Шутка прозвучала почти автоматически. Он уже не улыбался голосом. Я слышала это. По тому, как ровно лежали его пальцы на трости. По тому, как он не посмотрел на меня.

Карета поднялась на пригорок. Колёса натужно заскрипели, лошади фыркнули, и я вцепилась в край кушетки.

И я впервые увидела столицу.

Сначала стены. Огромные, серые, растянувшиеся поперёк горизонта, как хребет спящего зверя. Башни с плоскими крышами. Шпили, тонкие и многочисленные, как иглы в подушечке. Крыши, крыши, крыши – черепичные, соломенные, каменные. А над ними – дым. Не одна тонкая струйка из трубы. Несколько тяжёлых чёрных столбов поднимались в небо в разных частях города. Один ближе к восточной стене, густой, жирный. Другой почти в центре, тоньше, но выше. Третий за высокими шпилями храмового квартала, и этот был самым чёрным.

– Что горит?

Доктор приподнял шторку со своей стороны. Посмотрел. Долго.

– Скоро узнаем.

Колокола били всё громче. Дорога пошла вниз, и карета покатилась быстрее. Я видела, как поток людей вокруг нас густеет, как телеги жмутся к обочине, уступая дорогу, как кто-то падает и его поднимают, как кто-то не встаёт.

И только тогда я увидела вдалеке ворота.

Они были закрыты.

Не просто закрыты. Заперты. Забиты. Перед ними стояла толпа. Огромная. Плотная. Тысячи людей жались к створкам, толкали друг друга, кричали, поднимали детей над головами, чтобы те не были раздавлены. У ворот блестели копья стражи. Чёрные мундиры. Красные нашивки. Кто-то пытался перелезть через ограждение. Его сбросили обратно. Толпа взревела. Звук докатился до кареты глухим, тяжёлым гулом.

Карета замедлилась почти до шага.

Я смотрела и не могла понять. Все эти люди ломились в ворота, умоляя их впустить. Но самым страшным было то, что никто не выходил на их крики.

Глава 34

– Почему ворота не открывают? – прошептала я.

Доктор ничего не ответил. Его пальцы лежали на трости неподвижно. Маска смотрела в окно.

Раздался отчаянный женский крик, протяжный, на одной ноте, будто женщина кричала уже очень долго и не могла остановиться:

– Впустите нас! Мы не больны!

Толпа подхватила. Тысячи голосов слились в один:

– Откройте!

– Впустите!

– Откройте ворота!

А тяжёлые створки столицы оставались закрытыми. И колокола продолжали бить. И дым поднимался. И люди кричали. И мы ехали сквозь всё это – в чёрной карете с золотыми линиями, с красным знаком на дверце, и никто не преграждал нам путь. Никто не кричал нам «назад». Потому что на дверце был знак. И все знали, чей это знак. И все уступали дорогу тому, кто ехал внутрь. Туда, откуда все бежали.

Я медленно опустила шторку. Пальцы дрожали. Одеяло сползло, и холодный воздух коснулся голой кожи, но я не поправила его.

Доктор сидел напротив. Молчал. Смотрел на свои руки.

– Мы едем туда? – спросила я. Тихо. Почти шёпотом.

Он поднял голову.

– Да.

Я сглотнула. Горло болело. Грудь болела. Всё болело. Но почему-то именно сейчас, в этой трясущейся карете, голой под чужим одеялом, глядя на закрытые ворота и тысячи людей, которые не могли войти и выйти, – именно сейчас я почувствовала, что чума отступила. Не потому, что я выздоравливала. А потому, что рядом со мной сидел человек, который ехал туда, откуда бежали все остальные. И не собирался останавливаться.

– Вы сумасшедший, – прошептала я.

Доктор чуть повернул голову.

– Это диагноз или уже комплимент? – спросил Доктор.

– Я пока не решила.

Он тихо рассмеялся. И карета поехала туда, где дым застилал небо, где били колокола и где за закрытыми воротами умирал город. Я бессильно откинулась на подушку, чувствуя, как под повязкой что-то продолжает жечь и чесаться.

– Мадам, вы опять чешетесь? – послышался голос, когда я старалась незаметно тереться спиной о простыню. Это приносило хоть какое-то облегчение.

Я приподняла голову. Шея заныла, рёбра отозвались тупой болью, но я всё равно потянулась вперёд, пытаясь разглядеть, что происходит за окном.

– Что там? – Тут же перевела я тему.

Глава 35

Доктор даже не повернулся. Он уже смотрел в окно, отодвинув край шторы двумя пальцами. Золотой свет лампы падал на его маску, и красные руны горели, будто тлеющие угли камина.

– Судя по звукам, цивилизация, – сообщил он, не отрывая взгляда от того, что творилось снаружи. – Всегда узнаю её по крикам и попыткам друг друга затоптать.

Карета замедлилась. Колёса заскрипели, лошади фыркнули, и весь мир вокруг наполнился гулом – низким, тяжёлым, похожим на рокот воды перед тем, как прорвать плотину. Потом карета остановилась, и меня качнуло вперёд. Одеяло сползло с плеча, и холодный воздух коснулся голой кожи. Я вцепилась в ткань обеими руками, натягивая её обратно.

За плечом Доктора я разглядела городские ворота. Точнее – то, что возле них творилось.

Перед закрытыми створками стояли десятки повозок. Может, сотни. Тёмные силуэты карет, лошадей, телег, сундуков, узлов. Люди толкались, кричали, пытались развернуть лошадей прямо посреди дороги, и лошади ржали, пятились, били копытами в утоптанную землю. Люди требовали впустить их в столицу, и между ними образовалась давка.

Голоса доносились обрывками, перекрывая друг друга:

– Откройте ворота!

– У меня дети! Двое! Младшему три года!

– Я здоров! Посмотрите на меня! Я здоров!

– Уберите от меня этого человека! Он кашляет! Отойдите!

Я вжалась в кушетку. Звуки были повсюду. Не просто крики. Плач. Детский, тонкий, надрывный. Женский, хриплый, сорванный. Мужской, грубый, отчаянный. Всё смешалось в один гул, от которого болела голова и сжималось горло.

Стражники стояли цепью – человек двадцать, в чёрных мундирах с красными нашивками, с копьями и щитами и платками, завязанными на лицах. Но цепь уже разваливалась. Один офицер, высокий, с седыми висками, орал, что никто не войдет в город. Другой, в нескольких шагах от него, моложе, с нашивкой на груди, требовал пропускать тех, у кого есть бумаги. Они кричали друг на друга, и ни один не слушал другого.

Похоже, они сами не понимали, что делать.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Не от лихорадки. От понимания, что творится что-то неладное.

– Вы думаете, там тоже чума?

Доктор отпустил штору. Ткань упала, отрезая нас от внешнего мира, но звуки никуда не делись. Они проникали сквозь дерево, сквозь стекло, сквозь тонкую перегородку между нами и тысячами людей, которые кричали за дверью.

– Там столица, – произнёс он, поворачиваясь ко мне.

– Это не ответ.

– Тогда да. Чума там тоже есть. Полагаю, сейчас она чувствует себя там значительно увереннее городской стражи.

Снаружи кто-то ударил ладонью по дверце. Глухо, требовательно. Потом ещё раз.

– Эй! Разворачивайтесь! Проезда нет!

Глава 36

Доктор замер.

– А вот это уже наглость.

Очень медленно повернул голову к двери. Даже мне стало жаль человека за дверью. Не потому, что Доктор выглядел опасно. Наоборот. Именно потому, что он выглядел спокойно. Совершенно, абсолютно, неестественно спокойно среди всего этого хаоса.

Он взял шляпу с крючка. Надел. Поправил маску, коснувшись пальцами края клюва. И открыл дверцу.

Шум ворвался внутрь вместе с холодным ночным воздухом. Он пах потом, лошадиным навозом, дымом и чем-то кислым – страхом, наверное. Страх пахнет именно так, если его достаточно много. Я втянула голову в плечи и прижала одеяло к груди, чувствуя, как холодные пальцы воздуха касаются кожи под тканью.

– Проезда нет! – повторил стражник, и голос его уже звучал менее уверенно. Он был молодым, не старше двадцати, с жидкой бородёнкой и покрасневшим от холода носом, с которого всё норовил съехать платок. Копьё в его руках мелко дрожало. – Ворота закрыты по приказу…

– Чьему? – спросил Доктор.

Он стоял на подножке, возвышаясь над стражником на голову. Плащ распахнулся, и золотая вышивка блеснула в свете факелов.

Мужчина осёкся.

– Что?

– Мне всегда любопытно, когда люди ссылаются на приказы, не называя того, кто их отдал. – Доктор произнёс это негромко, почти лениво, но стражник невольно отступил на полшага. – Приказ чьей подписью скреплён?

Стражник посмотрел куда-то в сторону. На толпу. На товарищей. На свои собственные сапоги.

– Начальника городской стражи, господин.

– Замечательно. Сам-то он где?

Молчание. Толпа за спиной стражника ревела. Где-то заплакал ребёнок. Где-то заржала лошадь.

– В городе, господин. – В голосе стражника послышалась неуверенность.

– А почему не здесь? Тут ведь намного интересней, не так ли? – спросил Доктор.

– Не… не знаю.

Доктор спрыгнул с подножки. Сапоги ударились о землю, и я увидела, как его плащ коснулся грязи, но он не обратил на это внимания. Я попыталась сесть выше, прижимая одеяло к груди. За открытой дверью мелькали факелы, лица, лошадиные морды, чьи-то руки, тянувшиеся к карете.

К нашей карете уже подходил офицер. Тот самый, с седыми висками. Его сапоги хлюпали по грязи, рука лежала на рукояти меча, а на лице было написано раздражение человека, которому за один вечер пришлось принять больше решений, чем за всю предыдущую службу.

– Что происходит? – резко спросил он, останавливаясь в двух шагах от Доктора.

– Я тоже хотел бы это выяснить, – отозвался Доктор, и в его голосе не было ни подобострастия, ни вызова. Только ровная, холодная уверенность человека, который привык, что ему отвечают. – Для начала откройте ворота, чтобы я приступил к выяснению.

Офицер посмотрел на него так, словно не поверил услышанному. Его брови поползли вверх.

– Они закрыты.

– Это я заметил, – спокойно произнёс Доктор.

– Никого не впускают. И не выпускают. Приказ, – произнёс офицер севшим голосом.

– Теперь будете впускать.

– По какому праву?

Глава 37

Доктор чуть склонил голову. Маска повернулась, и свет факела скользнул по красным рунам.

А потом он сунул руку под плащ.

Я почему-то напряглась. Пальцы вцепились в одеяло. Сердце забилось быстрее, хотя я сама не понимала почему. Доктор не делал ничего угрожающего. Но в этом жесте было что-то окончательное. Что-то, что меняет ход разговора.

Он достал небольшой чёрный футляр. Кожаный, потёртый по краям, с тонкой золотой застёжкой. Раскрыл его и показал офицеру что-то, чего я со своего места не смогла рассмотреть. Только блеснул металл. И на мгновение вспыхнул золотой знак – тот самый, что был на дверце кареты. Раскрытый глаз, перечёркнутый иглой.

Лицо офицера изменилось.

Сначала недоверие. Брови нахмурились, губы сжались.

Потом удивление. Рот приоткрылся. Пальцы на рукояти меча разжались.

А затем он выпрямился так резко, словно ему в спину вставили железный прут. Плечи расправились. Подбородок поднялся. Рука метнулась к груди в подобии поклона.

– Открыть ворота! – рявкнул он, повернувшись к стражникам. Голос его сорвался, и он повторил тише, но страшнее: – Открыть. Немедленно. Но впустить только одну карету!

Стражники замерли. Копья дрогнули.

– Но господин… У нас приказ…

– Я сказал открыть!

– У нас приказ начальника стражи!

– У вас теперь другой приказ.

Толпа загудела ещё громче. Кто-то закричал, что ворота открываются. Кто-то завопил, что это ловушка. Дети плакали. Лошади рвались из поводьев.

Доктор спокойно закрыл футляр. Щёлкнула застёжка. Он убрал его обратно под плащ и повернулся к офицеру.

– И уберите людей от проезда. Желательно не убивая их. Сегодня мне уже хватило трупов.

Офицер поспешно кивнул. Слишком поспешно. Так кивают те, кто боится, что кивает недостаточно быстро.

Я смотрела на Доктора. На человека, которого ещё минуту назад стража собиралась развернуть вместе со всеми. На человека в маске и плаще, который стоял посреди грязи и криков и одним жестом заставил замолчать офицера.

– Что вы ему показали? – спросила я. Голос вышел хриплым, слабым, но я не стала его прятать.

Он вернулся к дверце и поставил ногу на подножку. Плащ волочился по грязи. Сапоги были мокрыми до щиколотки.

– Убедительный аргумент.

– Какой?

– Маленький, металлический и крайне полезный в разговорах с людьми, которые любят задавать вопросы.

Я хотела спросить ещё. Что это за знак. Почему офицер побледнел. Кто он такой, что одного взгляда на золотой металл хватило, чтобы заставить открыть ворота, которые держали закрытыми перед тысячами людей.

Но не успела.

Офицер вдруг подошёл ближе. Посмотрел на Доктора. Потом на меня – лежавшую под одеялами внутри его кареты, голую, больную, с чёрными венами на шее и кровавыми губами. И снова на него. На его плащ. На трость. На маску.

На его лице появилось что-то похожее на ужас. Не на страх перед чумой. Другой. Глубже. Уважение, замешанное на панике.

Он быстро поклонился. Спина согнулась, рука метнулась к груди.

– Ваша…

Глава 38

Доктор повернул к нему маску.

Офицер побледнел. И осёкся. Слово, которое он начал произносить, застряло у него в горле, так и не родившись.

– Не надо, – произнёс Доктор. Тихо. Почти мягко. Но офицер дёрнулся, будто его ударили. – Просто откройте ворота и уберите толпу. Остальное не ваша забота.

– Да, господин. Сию минуту.

Офицер попятился. Развернулся. Пошёл прочь, и сапоги его хлюпали по грязи всё быстрее и быстрее, будто он боялся, что Доктор передумает и окликнет его обратно.

Доктор постоял ещё несколько секунд. Посмотрел на толпу. На ворота. На стражников, которые уже расталкивали людей, освобождая проезд. Потом повернулся ко мне.

Я лежала, прижимая одеяло к груди, и смотрела на него снизу вверх. На его мокрый плащ. На грязные сапоги. На маску, в которой отражались огни факелов.

– Кто вы такой? – спросила я.

Не в первый раз. Но впервые – по-настоящему. Раньше это был вопрос умирающей, которой уже всё равно. Теперь это был вопрос живой женщины, которая вдруг поняла, что не знает, кому обязана своим спасением.

Доктор поставил трость в крепление. Закрыл дверцу. Щёлкнул замок. Шум снаружи стал тише, глуше, будто его обернули в ткань.

Он сел напротив. Снял шляпу. Положил на колени.

– Я же ответил, – произнёс он. – Добрый доктор.

– Нет, – прошептала я. – Не добрый. И не доктор. По крайней мере, не только.

Он молчал. Золотой шар под потолком вращался, отбрасывая на стены тёплые, живые тени. Снаружи кто-то кричал. Где-то скрипели ворота. Толпа гудела, как растревоженный улей.

– Спите, мадам, – произнёс он наконец. Голос был ровным. Усталым. Без шутки. – Завтра вам понадобятся силы.

– На что?

Он посмотрел на меня. Долго. Чёрные стёкла маски не отражали ничего. Ни лампы. Ни моего лица. Только темноту.

– На то, чтобы выжить. По-настоящему. Не в рву. Не в карете. А там, за воротами.

Карета тронулась. Колёса заскрипели, сдвигаясь с места. Лошади фыркнули. И я почувствовала, как мы проезжаем под чем-то огромным, каменным, тяжёлым. Арка ворот нависла над нами, и на мгновение стало темно. Совсем. Полностью. Будто мы въехали в пасть чего-то древнего и голодного.

А потом темнота кончилась. И в окно хлынул свет.

Десятки факелов. Окна домов. Улицы. Столица.

Я смотрела на неё и не узнавала.

Город, о котором муж говорил как о спасении. Город, за стенами которого, по его словам, ждали королевские маги и лучшие лекари. Город, который должен был нас защитить.

Улицы были заполнены людьми. Не привычным вечерним потоком – беспорядочными толпами. Мужчины, женщины, дети. Кто-то шёл. Кто-то сидел прямо на мостовой. Кто-то лежал, и над ним склонялись другие, и я не могла понять, помогают ему или уже просто ждут.

На углу улицы горел костёр. Вокруг него стояли люди и грели руки. Не от холода. Я видела их лица. Они грели руки, потому что им было страшно. И огонь был единственным, что напоминало о доме.

Вдоль стен тянулись верёвки, на которых висели простыни. Белые. Много. Слишком много. И на некоторых простынях проступали тёмные пятна, которые не отстираются.

Я отвернулась от окна.

Доктор сидел напротив. Смотрел на меня.

– Добро пожаловать в столицу, мадам, – произнёс он. Тихо. Без насмешки. Без шутки. – Вы уже здесь были?

– Да, была, – хрипло ответила я, не узнавая города.

– О, это замечательное место. Если у нас хватит времени, то мы обязательно навестим местные достопримечательности.

И почему-то именно сейчас, в этой карете, голой под чужим одеялом, глядя на город, который не спас никого из тех, кто в него верил, я почувствовала, что чума отступила не только в моей крови. Она отступила внутри меня. Не потому, что я выздоравливала. А потому, что рядом сидел человек, который не обещал мне безопасности. Не говорил, что всё будет хорошо. Не врал.

Он просто сказал: «Скоро вам понадобятся силы».

И почему-то я ему поверила.

Глава 39

Несмотря на множество людей на улицах, столица встретила нас гнетущей тишиной.

Не той, что бывает ночью, когда город наконец засыпает после долгого дня.

Эта тишина была какой-то тревожной и неправильной. Она существовала клочьями – между далёкими криками, стуком колёс и ударами колокола, который всё ещё бил где-то за крышами. Будто огромный город пытался дышать, но каждый вдох давался ему с трудом, и между вдохами он замирал, боясь, что следующий сделать уже не получится.

Я всё ещё сидела под одеялом, прижимая его к груди. Шерстяная ткань пахла дымом и чужими руками, и каждый раз, когда карета подпрыгивала на выбоине, край одеяла сползал, и холодный воздух касался голой кожи. Я натягивала его обратно. Снова и снова. Пальцы уже онемели от этого движения. Но оно меня успокаивало.

Карета медленно двигалась по улице, которую я прекрасно знала. По крайней мере, раньше я здесь бывала довольно часто.

Я бывала здесь с мужем. Мы ездили по этой дороге к главной площади, останавливались возле лавок, ругались из-за того, что он вечно куда-то торопился, не давая мне рассмотреть витрины и вывески.

После долгого «заточения» в нашей провинциальной резиденции это казалось для меня очень важным.

Здесь торговали цветами – розы, пионы, белые лилии, завернутые в мокрую бумагу. Там стояла кондитерская, где продавали засахаренные каштаны в бумажных кульках. Очень вкусные, кстати.

Чуть дальше располагался дорогой шляпный магазин, и муж однажды купил мне там серую шляпку с пером, которую я надела всего один раз.

Теперь витрина кондитерской была разбита. Стекло усыпало мостовую, и в нём отражалось серое небо. На двери шляпного магазина крест-накрест лежали две доски, прибитые грубо, наспех, с торчащими гвоздями. А вместо цветов, которые выносили из помещения, возле стены лежал человек.

Сначала я решила, что он спит.

Мужчина сидел, привалившись спиной к каменной кладке. Голова склонилась на грудь, шляпа валялась возле ног, и в ней уже скопилась дождевая вода. Руки лежали на коленях ладонями вверх, будто он просил милостыню даже после смерти.

Карета приблизилась. Я увидела его шею. Чёрные сосуды доходили почти до подбородка, ветвились, расползались по коже, как корни дерева, пробившегося сквозь камень. Чернота покрывала его шею, словно грязь, которую ни с чем не перепутаешь.

– Он мёртв, – прошептала я.

Доктор, сидевший напротив, даже не повернул головы. Он смотрел в своё окно, и пальцы его лежали на набалдашнике трости неподвижно.

– Определённо, да, – спокойно сказал Доктор, словно чужая смерть его не удивляла.

– Его никто не убирает, – прошептала я, поражаясь такой безалаберности.

На этот раз маска качнулась в сторону окна. Долго. Будто он считал. Не мужчину. А расстояние до следующего тела.

– Это я тоже заметил.

Мы проехали мимо.

Через несколько домов лежала женщина. Лицом вниз, в луже, и подол её юбки потемнел от воды. Ещё дальше – двое. Один был накрыт ковром, но ноги торчали наружу, босые, с посиневшими пальцами. Второй лежал прямо посреди мостовой, раскинув руки, и карета была вынуждена объехать его.

Кучер выругался. Лошади фыркнули, переступая через что-то, чего я не хотела разглядывать.

Колесо попало в выбоину. Меня качнуло, боль полоснула рёбра, и я зашипела, вцепившись в край кушетки. Одеяло сползло, и холодный воздух добрался до плеча.

Доктор тут же посмотрел на меня. Не на окно. На меня.

– Не разваливайтесь, пожалуйста. Вы пока решили, что будете жить. Поэтому прошу придерживаться изначального плана, – с насмешкой заметил Доктор.

– Очень постараюсь не испортить вам карету, – процедила я сквозь зубы.

– Благодарю. Я к ней привязан сильнее, чем к большинству людей.

Раньше я бы возмутилась. Сказала что-нибудь резкое. Потребовала сочувствия. Теперь просто посмотрела в окно. Столица отучала спорить о мелочах.

Дома стояли закрытые. На некоторых ставни были просто захлопнуты, и из щелей не пробивался свет. Другие заколотили досками снаружи, и доски были свежие, светлые, пахнущие смолой. На нескольких дверях красной краской нарисовали круг с перечёркивающей его линией. Краска потекла, и под кругом тянулись длинные алые полосы, будто кто-то плакал кровью.

– Что означает знак? – спросила я, хотя уже догадывалась.

– Заражённый дом, – ответил Доктор. Голос его был ровным, деловым. Он произнёс это так, как произносят диагноз. Без эмоций. Без паузы.

Я повернулась к нему. Одеяло сжалось в кулаке.

– Там люди?

– Возможно.

– Живые?

– Возможно, кто-то ещё жив.

От этого «возможно» кожа покрылась мурашками. Не от холода. От того, что он не знал. Или не хотел знать. Или знал и не считал нужным говорить.

Карета проехала ещё несколько домов. За одной заколоченной дверью что-то ударило изнутри. Раз. Потом ещё раз. Тупо. Глухо. Как кулак по дереву.

Я вздрогнула. Пальцы впились в одеяло.

– Вы слышали? Кто-то пытается выбраться!

– Да.

Удар повторился. Тупой. Слабый. Кто-то находился внутри. Живой. Тот, кто ещё мог поднять руку.

– Там человек! Он жив!