Читать книгу "Приговоренная мужем. Спасенная и обманутая"

Глава 40

Доктор продолжал смотреть в окно. Его профиль за маской был неподвижен.

– Там много людей.

– Но он стучит! – Я нервничала.

– И что?

Я уставилась на него. На чёрные стёкла, в которых отражалась улица. На красные руны, тускло горевшие в свете лампы.

– Нужно открыть! – убеждала я доктора.

Маска повернулась ко мне. Медленно. Без раздражения. Без насмешки. Только спокойный, ровный взгляд, от которого стало не по себе.

– А потом?

– Что потом?

– Допустим, мы открываем дверь. Внутри десять человек. Семеро больны. Трое пока нет. Выпускаем всех? – спросил он, отклонив голову назад, словно изучая меня.

Я открыла рот. Он не дал ответить.

– Или только здоровых? Как определим здоровых? На глаз? Вы сегодня неплохо диагностировали чёрные сосуды. Назначить вас главным специалистом по осмотру через заколоченную дверь? – Он смеялся надо мной, а меня это раздражало.

– Не передёргивайте! – возмутилась я.

– Я не передёргиваю. Я спрашиваю. Это просто вопрос. Поэтому будьте так любезны ответить на него.

Снова удар. Теперь тише. Слабее. Будто рука устала.

У меня свело живот. Не от голода. От бессилия помочь какому-то бедолаге.

– Но нельзя просто оставить их там. – В моём голосе звучали одновременно и неуверенность, и мольба.

– Можно, – ответил Доктор. – Даже нужно.

Спокойно. Буднично. Так говорят о том, что сегодня будет ветрено и стоит закрепить шляпу на несколько шпилек. Так сообщают, что чай остыл. От этого слова прозвучало страшнее, чем если бы он кричал.

Я отвернулась. Прижала лоб к холодному стеклу. Оно пахло дождём и пылью. За ним проплывали закрытые двери, заколоченные окна, красные круги.

Несколько минут мы ехали молча. Колёса стучали по мостовой. Где-то далеко кричала женщина. Где-то лаяла собака. Колокол бил. Раз. Два. Три. Не переставая.

На следующем перекрёстке стоял сторожевой пост.

Пустой.

Копья были прислонены к стене, и на древках поблёскивали капли дождя. На столе лежала раскрытая книга, и страницы трепал ветер. Глиняная кружка стояла возле края, и в ней ещё виднелось что-то тёмное – чай, наверное. Будто стражник собирался вернуться через минуту. Отошёл. За хлебом. В уборную. К жене.

Но никого не было.

– Где стража? – спросила я, хотя ответ уже проступал в воздухе, как запах, который чувствуешь раньше, чем видишь источник.

Глава 41

Доктор постучал пальцами по набалдашнику трости. Тук. Тук. Тук. Медленно. Задумчиво.

– Хороший вопрос. Я задаю его себе с тех пор, как мы въехали в город.

Карета свернула. И здесь тишина закончилась.

Первое, что я увидела, так это людей. Много.

Очередь тянулась вдоль целого дома. Сначала я не поняла, чего они ждут. Мужчины, женщины, дети стояли плечом к плечу, прижимая к себе корзины, мешки, полотняные сумки. Кто-то кашлял, прикрывая рот ладонью. Кто-то плакал, тихо, без звука, просто стоял и плакал, глядя в землю. Кто-то просто смотрел перед собой тем самым пустым взглядом, который появляется, когда человек устал бояться. Когда страх кончился и осталось только ожидание.

В конце улицы располагалась пекарня. Я помнила её. Раньше оттуда пахло тёплым хлебом и корицей, и муж иногда покупал мне булочку с маком и кремом, пока я выбирала ленты в соседней лавке. Теперь у двери стояли двое мужчин с дубинками. Не продавцы. Охранники.

– Хлеб. – Я наконец поняла, чего они ждут. Голос вышел хриплым, чужим.

– Какое неожиданное открытие, – заметил Доктор, не отрывая взгляда от очереди.

Я не отреагировала. Не могла.

Возле пекарни началась ссора. Женщина держала за руку девочку лет шести и что-то доказывала продавцу, тыча пальцем в дверь. Девочка была худой. Слишком худой для своего возраста. Ключицы выпирали из-под тонкого платья, и пальцы, сжимавшие материнскую ладонь, были белыми от напряжения.

– У меня деньги есть! – донеслось до нас, приглушённое стеклом и расстоянием. – Посмотрите! Я заплачу вдвое! Втрое!

– Нет хлеба! – рявкнул мужчина в дверях. Его лицо было красным, потным, злым. Не от жадности. От страха.

– У вас там корзины! Я вижу!

– Они уже оплачены!

– Мой ребёнок не ел со вчерашнего утра!

Девочка молчала. Просто стояла и смотрела на дверь. Не на мать. Не на продавца. На дверь. Так, будто за ней было что-то, чего ей никогда не дадут.

Мне стало больно. Глупо. Не там, где рёбра. Не там, где горло и грудь. Глубже. Под всем этим. В том месте, которое не имеет названия, но болит сильнее любой раны.

Я потянулась к дверце. Пальцы коснулись холодной ручки.

Доктор заметил. Разумеется.

– Даже не думайте.

– Я ничего…

– У вас лицо человека, который сейчас начнёт спасать человечество, не вставая с кушетки. Не надо так…

– У меня есть деньги, – произнесла я, хотя сама не верила в эти слова.

– Где?

Я замерла.

Глава 42

Он чуть наклонил голову. Маска повернулась, и в чёрных стёклах отразилась моя собственная физиономия. Бледная. Грязная. С мокрыми волосами и чёрными венами на шее.

– Ах да. Ваш заботливый супруг предусмотрительно облегчил вас от лишнего имущества.

Мне захотелось ударить его. Сильно. По маске. По этой проклятой клювастой маске, за которой прятался человек, говоривший правду с такой точностью, что она резала, как нож.

Потом я вспомнила серьги. Белый платок. Мужа, стоящего возле кареты. Его глаза над тканью. И отдёрнула руку от дверцы.

– Вы можете дать им денег, – прошептала я.

– Могу, – спокойно произнёс Доктор.

– Тогда дайте.

– И что произойдёт? – Он оживился.

Я раздражённо выдохнула. Воздух вышел со свистом, и грудь заныла.

– Они купят хлеб! – возмутилась я, понимая, что он играет со мной в какую-то игру, пока кто-то умирает прямо на улице.

– Которого нет.

– Там корзины! Я видела! – спорила я.

– На несколько десятков человек. А в очереди стоит триста.

Я посмотрела на очередь. Она уходила за угол. Сворачивала. И не кончалась. Сотни. Может, больше. И каждый прижимал к себе пустую корзину или пустую сумку, и в каждом взгляде было одно и то же: голод, усталость и страх, что сегодня не достанется.

Доктор наклонился к окну. Его голос стал тише, деловитее. Без насмешки. Без шутки.

– Дадим деньги одной женщине. Остальные увидят. Через минуту возле кареты будет человек двести. Через две – пятьсот. Через три кто-нибудь решит, что у меня есть хлеб. Через четыре нас начнут разбирать на части, чтобы его найти. А вас, мадам, в вашем нынешнем состоянии, разберут первой. Потому что вы не сможете бежать. И ваше обручальное кольцо станет чьей-то добычей. Думаю, что его у вас отрежут вместе с пальцем.

Я молчала. Сжимала край одеяла так, что ногти впились в ладонь.

– Вы всегда всё сводите к худшему?

– Нет. Иногда действительность делает это за меня. Я просто успеваю заметить.

Карета двинулась дальше. Я сжала край одеяла и отвернулась. Ненавидела его правоту. Наверное, именно поэтому она так сильно раздражала. Не потому, что он был жесток. А потому, что он был прав, и я ничего не могла с этим сделать.

За следующей улицей послышался звон.

Не колокольный. Стекло. Что-то разбилось далеко впереди. Тонкий, чистый звук, от которого я вздрогнула. Потом ещё раз. И ещё. Будто кто-то шёл по улице и бил окна. Одно за другим. Методично. Не торопясь.

Люди вокруг начали поворачивать головы. В очереди кто-то поднялся на цыпочки, пытаясь разглядеть, что происходит. Женщина с девочкой перестала спорить. Продавец в дверях пекарни выглянул наружу.

Доктор тоже повернул голову. Его пальцы на трости сжались.

Затем со стороны высокого белого храма, чей шпиль виднелся над крышами, донёсся крик. Не один голос. Сотни. Огромный общий рёв прокатился над улицей, над крышами, над очередью, и у меня по спине прошёл холод. Не от лихорадки. От звука. От того, что в нём не было слов. Только ярость. Или страх. Или и то, и другое сразу, смешанные в одно, неразделимое.

А следом раздался звон разбиваемых окон. Ближе. Гораздо ближе.

Девочка у пекарни заплакала. Тихо. Без звука. Просто открыла рот, и по щекам потекли слёзы.

Я прижала одеяло к груди и закрыла глаза. Но темнота не помогла. Звук проникал сквозь веки. Сквозь стенки кареты. Сквозь одеяло.

Доктор сидел неподвижно. Смотрел в окно. И молчал.

И это молчание было страшнее любой шутки.

Глава 43

Кучер остановил лошадей сам. Наверное, впервые за всю дорогу – без приказа, без окрика, без привычного «прочь с дороги». Просто натянул поводья, и вороные замерли, перебирая копытами по брусчатке и косясь вперёд, туда, откуда доносился гул.

– Господин доктор… – Голос кучера звучал хрипло, неуверенно. Так говорят с тем, кого боятся разбудить.

Доктор уже открыл маленькое окошко между каретой и козлами. Латунная задвижка щёлкнула.

– Что там такое, друг мой?

– Там… там храм. И толпа возле него, – послышался голос кучера. – Огромная, мой господин!

– Толпу я вижу. Её сложно не заметить, – произнёс Доктор, шелестя плащом.

– Может… объехать?

Несколько секунд Доктор молчал. Я слышала его дыхание за маской. Ровное. Спокойное. Будто за окном не ревела толпа, а пели птицы.

– Чтобы не мешать людям передавать заразу друг другу самым быстрым способом? – усмехнулся Доктор. – Куда смотрят стражники? Министры? Градоначальники? На каком основании это столпотворение?

Кучер шумно выдохнул. Плечи его опустились.

– Значит, мы останавливаемся здесь? Я тогда проеду немного… Сколько смогу.

Окошко захлопнулось. Задвижка щёлкнула снова.

Я посмотрела на Доктора. Он сидел напротив, положив обе руки на набалдашник трости, и смотрел в окно. Маска не поворачивалась. Только пальцы – длинные, бледные, без перчаток – слегка постукивали по чёрному дереву.

– Вы специально даёте людям надежду, чтобы потом отнять?

– Иногда, – ответил он, не оборачиваясь. Голос был ровным, почти задумчивым. – Это бодрит. И экономит время. Если человек сразу понимает, что надежды нет, он тратит остаток времени на причитания и нытьё. А если надежда мелькнула и исчезла – он сразу начинает думать.

Карета двинулась вперёд. Колёса заскрипели по брусчатке.

Чем ближе мы подъезжали, тем громче становился шум. Не крики. Не отдельные голоса. Гул. Низкий, плотный, вибрирующий, будто сама мостовая дрожала под тысячами ног. К нему примешивался звон металла, треск дерева и что-то ещё – тонкое, протяжное, похожее на плач, но не плач. Скорее, вой.

Храм богини возвышался над соседними домами.

Белый камень, высокие узкие окна с цветными стёклами, позолоченная статуя над входом – женщина с чашей в руках и закрытыми глазами. Я помнила это место другим. Тихим. Торжественным.

Здесь всегда пахло воском и лилиями, здесь проводились свадебные церемонии и даже помолвки.

Люди заходили шёпотом, даже если не верили особенно сильно. Даже те, кто приходил просто постоять в тишине. Муж однажды сердился на меня за то, что я пожертвовала слишком много денег на приют при храме. «Это не твоя забота», – сказал он тогда. А я всё равно отдала. Потому что у приюта была старая женщина, которая вязала одеяла для больных, и мне нравилось думать, что эти одеяла и мои деньги кому-то помогают.

Теперь одна из массивных дверей висела на одной петле, раскачиваясь при каждом порыве ветра. Ступени были забиты людьми. Их было столько, что площадь казалась живой. Она двигалась. Дышала. Ревела.

Голоса доносились обрывками, перекрывая друг друга:

– Вынесите её!

– Покажите реликвию!

– Богиня должна нас защитить!

– Вы прячете её!

– Открывайте хранилище!

Я приподнялась. Одеяло сползло с плеча, и холодный воздух коснулся голой кожи. Пальцы вцепились в дверной проём.

– Какую реликвию? – спросила я, пытаясь понять, что просят все эти люди.

Доктор смотрел наружу. Маска была неподвижна, но я видела, как его пальцы перестали стучать по трости.

– Судя по всему, магическую. Что-то, во что люди верят достаточно сильно, чтобы ломать двери.

– В храме действительно есть реликвия? – Я удивилась, ведь наше с мужем бракосочетание происходило не здесь, а в его родовом поместье.

– Наверняка есть что-нибудь достаточно дорогое, чтобы назвать реликвией. Золотая чаша, кусок камня, прядь волос. Чем дороже предмет, тем легче убедить толпу, что он волшебный.

Я посмотрела на него. Возмущение поднялось откуда-то из груди, горячее и бессильное.

– Вы вообще верите хоть во что-нибудь? – спросила я, вспоминая статуэтку богини, у которой я неистово просила наследника.

– У меня странная вера. Например, сейчас я верю в плохие решения больших групп людей, – произнёс он, и в его голосе не было ни насмешки, ни веселья. Только усталая констатация. – Это единственная религия, которая никогда не подводит.

Я хотела ответить. Не успела.

Толпа качнулась. Тысячи тел подались вперёд, назад, вбок, как волна, и на мгновение мне показалось, что площадь сейчас захлестнёт карету. Лошади заржали. Кучер выругался.

На верхней ступени появился жрец.

Глава 44

Старик. Худой, с обветренным лицом и седой щетиной на подбородке. Белое церемониальное облачение было разорвано возле плеча, и из-под ткани проступало тёмное пятно. На щеке темнела кровь – свежая, ещё влажная. Двое молодых служителей стояли за его спиной, пытаясь удерживать двери. Их руки дрожали. Один из них был совсем мальчишка, не старше пятнадцати, и его губы шевелились – молился, наверное.

Священник поднял обе руки. Ладони были красными, обветренными.

– Братья! Сёстры! Прошу вас! Успокойте свой разум!

Толпа ответила рёвом. Не словами. Звуком. Таким, от которого у меня заныли зубы.

– Реликвию!

– Вынесите чашу!

– Пусть богиня спасёт нас!

– Она наша! Она принадлежит городу!

Священник пытался перекричать их. Голос его срывался, но он говорил. Говорил, потому что больше некому было.

– Реликвия не лечит чуму!

На площади стало тихо.

Не сразу. Не резко. Словно кто-то повернул невидимый рычаг, и звук начал убывать. Крики стихли. Плач затих. Даже лошади перестали фыркать. Тишина наступала медленно, клочьями, и в ней было что-то страшное. Не покой. Ожидание.

Я почувствовала это даже из кареты. Через стенки. Через стекло. Через одеяло.

Тишина была хуже крика.

Кто-то в толпе спросил. Тихо. Почти шёпотом. Но в этой тишине шёпот звучал громче колокола:

– Что ты сказал?

Священник сглотнул. Я видела, как двигается его горло. Как пальцы сжимаются и разжимаются.

– Чаша – символ благословения. Она никогда не предназначалась для исцеления болезни. Это дар богини для нас, смертных. Она укрепляет веру, связывает судьбы…

– Вы лжёте! – резко перебил его хриплый голос из толпы.

– Нет! Зачем мне лгать?! – растерянно воскликнул жрец.

– Тогда почему прячете?!

– Потому что вы хотите вынести святыню на улицу и передавать её из рук в руки! – Голос старика дрогнул, сорвался, и он прокашлялся, прежде чем продолжить. – Вы заразите друг друга! Каждый, кто коснётся чаши после больного, понесёт смерть дальше! Прошу вас! Разойдитесь по домам! Заприте двери! Не трогайте друг друга!

Кто-то бросил в него камень.

Я увидела его полёт. Маленький серый предмет мелькнул над головами, описал короткую дугу и ударил священника в грудь. Тихий стук. Почти неслышный за гулом толпы. Но я услышала. И увидела, как старик пошатнулся. Как рука метнулась к облачению. Как пальцы нащупали место удара.

– Прекратите! – закричал один из служителей, тот самый мальчишка. Голос его сорвался на визг. – Не смейте!

В него полетело что-то ещё. Он увернулся. Едва.

Толпа качнулась вперёд. Доктор открыл дверцу.

Звук ворвался в карету – горячий, потный, пахнущий дымом и страхом. Я вцепилась в край одеяла.

– Что вы делаете? – Я перепугалась, видя, как бушует толпа.

Он не ответил. Встал на подножку. Плащ качнулся. Трость он взял с собой.

Глава 45

На площади жрец снова поднял руки. Белые рукава были испачканы кровью – его собственной или чужой, я не могла разобрать.

– Если вы верите богине, то не превращайте её храм в место убийства! – кричал жрец, пытаясь найти в себе силы.

– Убийства?! – закричала женщина из толпы. Голос её был хриплым, сорванным, и в нём не было ярости. Только боль. – Мой сын умер вчера! Ему было четыре года! Где была твоя богиня?!

– Моя жена умирает!

– Мой ребёнок болен!

– Они всё спрятали! Исцеление только для богатых!

– Там есть лекарство!

Кто-то прорвался на ступени. Потом ещё один. И ещё. Стражи не было. Вообще. Ни одного мундира. Ни одного копья. Только несколько храмовых служителей, слишком молодых, слишком испуганных и совершенно беспомощных перед тысячами людей, которым нечего было терять.

Первый мужчина схватил священника за облачение. Ткань треснула. Старик оттолкнул его. Слабо. Почти ласково.

– Успокойтесь, ради милости богини…

Мужчина ударил. Кулаком. В челюсть. Коротко, тупо, без замаха.

Жрец упал на колено. Голова дёрнулась. Из разбитой губы потекла кровь, тёмная, густая, и он прижал к ней ладонь.

Я вскрикнула. Звук вырвался из меня раньше, чем я успела его остановить.

– Доктор!

Он уже стоял снаружи. На подножке. Неподвижно. Плащ развевался за спиной, и золотая вышивка тускло поблёскивала в свете факелов.

Толпа рванула на ступени. Служители попытались закрыть двери. Их сбили. Мальчишка упал, и кто-то перешагнул через него, даже не взглянув. Кто-то тащил жреца вниз, за ворот, за рукав, за волосы. Белая ткань мгновенно исчезла среди тёмных рук, тёмных плеч, тёмных спин.

Удары. Один. Второй. Третий.

Я видела только части. Чью-то спину. Поднятый сапог. Белый рукав, мелькнувший и исчезнувший. Лысую голову старика. Кровь. Много крови. На ступенях. На руках. На чьём-то сером и грязном пальто.

– Нет…

Я сама не поняла, когда подалась вперёд. Рёбра пронзило болью, острой, горячей, и я схватилась за дверной проём, чувствуя, как ногти впиваются в дерево. Одеяло сползло до неприличия, и холодный воздух ударил по груди, но мне было всё равно.

– Они его убьют! – кричала я, трясясь от ужаса.

Доктор стоял возле кареты. Не двигался. Руки висели вдоль тела. Маска смотрела на площадь.

– Сделайте что-нибудь! – задыхаясь, крикнула я.

Я уставилась на него. На чёрные стёкла, в которых отражалась толпа, огонь, кровь.

С площади донёсся крик. Короткий. Оборванный. Жрец попытался подняться. Руки дрожали, пальцы скользили по мокрым ступеням. Он встал на одно колено. Поднял голову. Открыл рот.

Его снова ударили. На этот раз чем-то тяжёлым. Палкой. Или камнем. Голова дёрнулась вбок, и тело упало на ступени. Белое облачение раскинулось вокруг него, как сломанные крылья.

И больше не шевельнулось.

Я застыла. Пальцы разжались. Одеяло соскользнуло на пол кареты. Я сидела, прижавшись спиной к стенке, и смотрела. Не могла отвернуться. Не могла закрыть глаза.

Толпа продолжала кричать. Люди переступали через него. Кто-то наступил на белое облачение и даже не заметил. Кто-то уже дёргал храмовую дверь, тряс её, бил плечом. Женщина рядом опустилась возле жреца, коснулась его шеи и тут же отшатнулась. Отползла на четвереньках. Встала. Пошла прочь, не оглядываясь.

Я поняла. Не надо было слов.

– Он умер…

Доктор молчал.

Я посмотрела на него. На его неподвижные руки. На маску, в которой отражалась площадь. На плащ, который не колыхался, хотя ветер трепал его края.

– Они убили его.

– Да.

– И вы просто стояли! Вы! Дракон! Вы просто смотрели на это!

Он медленно повернул голову. Я не видела глаз. Только чёрные стёкла, в которых дрожал огонь площади. Но мне всё равно казалось, что он смотрит прямо на меня – на бледную, грязную женщину с мокрыми волосами и чёрными венами на шее, которая кричала на него из кареты, пока человека убивали в двадцати шагах.

– Мадам, – произнёс он. Голос был ровным. Тихим. Без насмешки. – Когда толпа перестаёт быть людьми по отдельности, разговаривать с ней становится значительно сложнее.

– Значит, вы ничего не сделаете?

– Я этого не сказал.

Он медленно сжал и разжал голые пальцы. Бледные. Горячие. Я видела это даже отсюда.

Потом передал трость подбежавшему помощнику. Тот взял её обеими руками и побледнел.

– Господин…

Доктор поправил край плаща. Простой жест. Будто собирался на прогулку. Будто не стоял перед толпой, которая только что забила старика насмерть.

На площади уже выбивали вторую дверь. Первый удар. Дерево треснуло, и из щели посыпалась труха. Второй. Толпа взревела. Третий. Петли застонали.

Доктор шагнул вперёд, властным движением руки остановив подмогу.

Один.

Без стражи. Без людей. Без оружия. Без перчаток. Без шляпы. Без всего, что отделяло его от мира.

Прямо в толпу.

Глава 46

И я вдруг поняла, что боюсь не за служителей храма. Не за толпу. Не за храм.

Я боюсь за него.

За этого невозможного, саркастичного, холодного человека, который только что стоял и смотрел, как убивают старика. Который не шелохнулся. Который ждал.

Чего?

Я не знала.

Но он шагнул. И площадь, которая ревела, которая била, которая убивала, – замолчала. Не сразу. Не вся. Но те, кто был ближе, те, кто увидел его первым, – замолчали. И обернулись. И отступили.

Потому что по брусчатке шёл человек в чёрном плаще с золотыми рунами. Без оружия. Без свиты. Без страха.

И почему-то именно это было страшнее любого оружия.

Доктор шёл прямо в толпу. Один.

Я ещё несколько мгновений смотрела ему вслед, не понимая, что именно он собирается делать. Он оставил трость помощнику. Не позвал стражу. Не приказал своим людям окружить храм. Просто поправил край чёрного плаща и двинулся к ступеням, на которых лежал мёртвый жрец.

Толпа всё ещё ревела. Кто-то бил в храмовую дверь плечом, и дерево стонало под ударами. Кто-то требовал вынести чашу. Кто-то кричал, что жрецы спрятали исцеление для богатых. И этот крик вызывал больше всего возмущений.

Белое облачение убитого старика мелькало между ногами, и люди переступали через тело, будто оно уже стало частью лестницы.

Я вцепилась пальцами в дверной проём кареты. Дерево было холодным, шершавым, и заноза впилась в подушечку указательного пальца, но я не разжала руку. Второй рукой я придерживала одеяло.

– Он же один… – прошептала я, и голос мой утонул в общем гуле.

Помощник, державший трость Доктора обеими руками, даже не посмотрел на меня. Его костяшки побелели от напряжения.

– Я бы на вашем месте переживал скорее за толпу, чем за него.

Почему-то это прозвучало не как страх. Как предупреждение. Как констатация факта, который не требует объяснений, но требует смирения.

Доктор дошёл почти до ступеней. Первым его заметил мужчина в сером пальто. Тот самый, который схватил жреца за одежду и ударил его в лицо. На костяшках мужчины ещё темнела кровь – свежая, влажная в свете факелов.

Он обернулся.

– Эй! Ты куда?!