Текст книги "Дневник Л. (1947–1952)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dnevnik-l-19471952-212434.jpg)
Автор книги: Кристоф Тизон
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
* * *
Я уже пять дней живу у Магды и Нила, ее мужа. Они оба зовут меня по имени, по моему настоящему имени, так, как назвала меня мама, – Долорес. Иногда они могут позвать «Лола», но не «Лолита» и не «Ло». Это мои каникулы, и на сердце теплее от пребывания у них, так мне кажется. Я сплю в зале. После ужина, когда посуда вымыта, мы ставим раскладушку. Днем я остаюсь одна. Занимаюсь стиркой, вытираю пыль, подметаю, драю пол. Я бы и штопала, но не умею. Буду делать все, что угодно, лишь бы остаться.
В самом начале, когда Магда поднялась за мной по ступенькам почтового отделения, я не узнала ее. Лицо будто сварили в мешочек на молоке. Она словно распухла под солнцем или от таблеток. Правда, пока она тащила меня к обратному поезду, здоровалась с водителем и властно отодвигала людей, чтобы мы могли присесть рядышком, я вновь узнала в ней ту сильную женщину, с которой когда-то была знакома, крайне агрессивную по отношению ко всему, что могло нарушить ее планы или сдвинуть с занятого в этом мире места. Казалось, что это она командует водителями, светофором и пешеходами, переходящими через дорогу. И расположением улиц и остановок трамвая тоже. После полутора часов езды и двух пересадок мы приехали сюда, в ее маленький домик на Венис-Бич, где она живет с Нилом. Они еще молоды, но вид у них потрепанный. Похуже, чем у мамы и Гума. На них сказывается работа, жизнь, ну, или что там еще может их тяготить.
Чувствовалось, что Магде сильно хотелось забросать меня вопросами, но она не стала этого делать во время ужина, мы лишь поговорили о маме. Она не смогла быть на похоронах, так как незадолго до этого начала работать у семейства Генри в Восточном Голливуде. В тот день как раз был день рождения миссис Генри & они пригласили кучу народа & невозможно было бросить миссис Генри в подобный день, даже ради похорон своей золовки & миссис Генри однозначно нашла бы кого-то другого & Магда наверняка потеряла бы свое место. А это замечательное место, потому что миссис Генри очень щедра, но может и подлость сделать без зазрения совести, и этого надо остерегаться, как говорит Нил… Нил не произносил ни слова, но кивал головой. В результате, вместо того чтобы ехать в Рамздэль, она сходила в храм и помолилась за душу моей матери. Я врала, описывая красивую церемонию, много цветов и так далее. Когда я рассказывала, как плакала на кладбище, на глазах Магды выступили слезы. Она схватила меня и прижала к себе. Это было непросто, мы ведь сидели за столом. Я чуть не упала со стула.
Ужин тянулся бесконечно, и я не понимала, почему мы продолжаем сидеть за столом. Нил и Магда смотрели на часы, висящие над дверью.
Потом она высморкалась и приняла серьезный вид. Что случилось? Почему ты здесь? Ее влажные глаза вдруг стали очень ясными и уставились прямо в мои. Я знала, что этот момент наступит, и приготовила речь: жить в Рамздэле невыносимо, сказала я. Там мне виделись… призраки. Я постоянно думала о маме, все из-за этого дома. Мне нужно было проветриться, оказаться в новом городе, походить в новую школу. Ну, или просто устроить каникулы. Вот мне и пришла в голову замечательная идея – сесть на поезд и приехать сюда, в Венецию. Мама постоянно говорила мне об этом городе, о ее с Магдой прогулках. Теперь тетка была единственной семьей, которая у меня осталась, больше у меня никого не было.
Магда улыбнулась, взяла мою ладонь. Может, она тоже вспомнила их общую молодость. А потом спросила: «Но… ты что – одна в Рамздэле? Нет кого-то, кто бы… то есть, новый муж твоей матери, он ведь не уехал, оставив тебя одну?»
Нужно было сказать, что он смылся, что он козел, бросивший ребенка на произвол судьбы. Но нет, мне это даже в голову не пришло. Я продолжала свою отрепетированную в поезде сказку о наводящем страх доме: «О да, Гуммочка! Он хорошо обо мне заботится, но проблема не в нем, это все дом… все, что находится там вокруг».
Магда посмотрела на меня так, будто я сказала что-то возмутительное, что-то совсем бессмысленное. Мне стало страшно, что она догадается о моем побеге & я поспешно добавила, что Гум в курсе & что он дал добро & что это именно он дал мне денег на дорогу.
«Не предупредив меня? Не позвонив? Ну как так…»
«Я не знаю, я думала, что он вам позвонил, что вы были согласны».
«Нет, нам никто не звонил, не так ли, Нил?»
С самого начала ее муж лишь изучал меня своими огромными уставшими глазами, собирая хлебные крошки в маленькие кучки на столе. Было видно, что в этом доме говорить и принимать решения не входило в его обязанности. Затем Магда стала задавать мне вопросы о деньгах. Да, как раз, поговорим об этом! Есть ли у меня деньги? У кого они, если не у меня? Так именно этот «Гуммочка» и унаследовал дом и страховки матери? Я ничего об этом не знала. Я даже не знала, что мама была хозяйкой дома и что у нее были какие-то страховки. Я даже не задумывалась о таких вещах. Магда, понизив тон, бубнила: «Да что же это за история такая, да что же, Господи Боже, она тут делает…»
А потом она замолчала.
Они сидели оба какие-то растерянные, и я опустила голову. Вдруг стало ясно, что мой план приехать сюда был совершенно сумасбродным. Я и не представляла, что из этого выйдет в реальности. А вышло – три человека из плоти и крови, сидящие на кухне, и кучки хлебных крошек. Завтра утром им нужно идти на работу, они по уши увязли в реальной и не знакомой мне жизни в этом уголке Америки. Я была как лунатик – уязвимая и отсутствующая. Я плыла рядом с ними, держась за свою навязчивую идею. Посторонние разум и тело, которые только и просят, что войти, стать частью их мира. Пожить в чьем-то доме.
Тишина была долгой, ни шороха. Казалось, что сырой свет лампы над столом освещал только нас, а остальной мир погрузился в потемки. Я боялась, что они сразу отправят меня обратно. Но Нил снова покачал головой, встал, и мы пошли спать. Наши вопросы остались без ответов. Магда помогла мне расстелить постель и после снова прижала к себе. От нее пахло луком и супом, но как я была счастлива! Ночью я услышала, как кто-то спустился на кухню попить воды. Потом у двери зала я увидела силуэт Нила: он долго стоял там и смотрел, как я сплю. Как я притворялась, что сплю. Я не шелохнулась: я просто хотела остаться у них. Хотя бы еще на один день, на недельку или на всю жизнь. Надеюсь, что он не может читать мои мысли.
На следующее утро спозаранку Магда спустилась вниз в запачканной домашней одежде сиреневого цвета. Видимо, из-за всей этой усталости и забот ей не спалось. Она была похожа, ну знаете, на такую ужасную курицу с перьями, закутанную в газетные листы, чья голова выглядывает из сумки. Магда трижды попыталась дозвониться до Рамздэля в надежде поговорить с Гумом. Каждый раз ей отвечала одна и та же семья. Они только въехали в свой новый дом в штате Мэн, и этот телефонный номер теперь принадлежал им. Я пыталась подслушать, стоя за стеной. Ждала какого-то чуда: что на звонок ответит мама, что все это – лишь сон или что Гум обо всем наврал.
Когда она положила трубку в последний раз, когда голоса людей на другом конце страны затихли, наш маленький дом вдруг съежился в моей голове, как смятый и брошенный на пол бумажный лист. Ничто больше не связывает тебя с домом и с твоим детством, все это кончилось. Тебя выбросило в жизнь. Игральные кубики катятся… катятся…
* * *
Магде приспичило поговорить с Гумом. Она смотрит на меня, будто я могу ей чем-то помочь. Будто я могу знать что-то, чего она не знает. Ясное дело, что я их стесняю. Магда не понимает, что я здесь делаю. Сегодня утром она забросала меня вопросами о Гуме, на которые я вряд ли ответила. Поначалу она была нежна со мной, улыбалась, а потом, раз уж я никак не выдавала конкретной информации, она вышла из себя. Вены у нее на шее вздулись, голос перешел на писк. «Так ты знаешь или нет?» Я не знаю, я мало что знаю. Ну кроме того, что он образованный человек и писатель & преподаватель & что может быть смешным, когда того захочет & что он европеец & прекрасно говорит на английском & охотясь на бабочек, всегда произносит их названия на латыни… Вот! Вот все, что я знаю! Это все! Я тоже перешла на крик. Не специально, но на этом все прекратилось.
В тишине я смотрю перед собой в пустоту глазами зверя, потерявшегося в дороге.
Нил, как всегда, молчит, покручивая ложечку в своей кофейной чашке и изучая меня взглядом. Тут я замечаю, что на мне нет ничего, кроме трусов и бюстгальтера. Я спешу к кровати надеть джинсы и футболку. В последние месяцы мои ягодицы округлились, а маленькие крепкие груди стали пышнее, как два туго наполненных кремом шарика, из тех, что я брала по утрам из баночки в ванной. Прелесть! Да, мне так нравится, когда они такие и, вдобавок, с этими сосками, которые твердеют на холоде или когда сильно трутся о рубашку У меня теперь сиськи, как говорят мальчики. А у них самих – пенисы, члены, «хвосты», увеличивающиеся и твердеющие, когда их хозяева возбуждаются. А под пенисами – яички, мошонка. Эти штуки настолько хрупкие, что их нельзя сжимать в руке, а нужно просто легонько касаться. Это их слабое место и в то же время – их страшное оружие. О да! Я в своем возрасте все это знаю. Мало что повидав в жизни, я знаю, что и у Нила это тоже есть, даже несмотря на то, что он мой дядя и женат на Магде, с которой мы только что орали друг на друга.
Бегом. Я сажусь, опускаю лицо на ладони.
Я начинаю плакать, прямо здесь, в зале, на не заправленной кровати. Рядом – мои пожитки, это все, что у меня есть. Я смахиваю слезы пальцами, шмыгаю носом и говорю: «Извини, извини, Магда, я не должна была кричать. Не знаю, что со мной. Я уйду, оставлю вас в покое. Приехать сюда было плохой идеей… Просто я не знаю, куда мне идти. Я не могу вернуться в Рамздэль!»
Ты не можешь сказать ей правду. Тебе никто не поверит. Это немыслимо, не так ли? Эта поездка в никуда, эти мотели, платья, мороженое, музеи, эти километры и каждый раз твой ступор, когда он приходит, чтобы тебя… Наверняка есть слово для этого. Не одно из этих отвратительных слов, а какое-то более подходящее. Может, на латыни. Но… О, Господи, я не знаю.
Ко мне подходит Магда с платком. Из носа у меня текут сопли, а глаза красные. Она наклоняется, кладет свою толстую голову на мою и тоже извиняется. Почему сейчас я уже не такая желанная гостья у них дома, как тогда, когда они приезжали в Рамздэль на каникулы? Тогда, когда Магда привозила с собой апельсиновые пироги и учила меня плавать в озере, приговаривая, что у нее в Венеции есть океан и что я однажды увижу его. Она говорит, что обстоятельства изменились. Когда война закончилась, все стало сложнее: военные заводы, да и все остальные тоже, а еще сотни мастерских в городе закрылись. И возвращающиеся с фронта солдаты стоят первыми в очереди на работу. Им ее дают раньше, чем, например, твоему дяде Нилу. Возможно, мы в свое время сделали неправильный выбор, но это не твоя вина, не расстраивайся. Она обняла меня и повторила: «Отдохни, малышка, отдохни, мы найдем». Что мы найдем, я не поняла. Она оделась, дала мне поручения на день и заспешила на поезд до Восточного Голливуда.
А затем вечером мы были только вдвоем, и она приготовила мне блинчиков. Блинчиков с сахаром, апельсиновой мякотью и лимоном. Мы смеялись, пересказывая старые истории про маму. Она так смеялась, что ее вставные зубы чуть было не выпали изо рта. В обычный день меня от этого вырвало бы, но на этот раз мы засмеялись вдвое сильнее прежнего. «Не говори об этом Нилу, ладно?» – «Что не говорить, Магда?» – «Что у меня вставные зубы!» – «Он не знает?» – «Нет!» И мы просто сложились пополам от смеха на кухне. Наши рты были полны блинчиков, которые разлетались изо рта в разные стороны. Впервые за долгие месяцы я по-настоящему смеялась!
* * *
На протяжении последних трех дней больше никто не задает мне вопросов. Только спрашивают, не скучала ли я. О нет! Как могу я заскучать в таком тихом доме, я хотела сказать, в таком гостеприимном доме?! Когда Магда возвращается, мы целуемся, я забираю у нее тяжелую сумку с покупками и складываю продукты в шкаф. Потом я подаю ей свежего лимонаду, и она говорит: «Спасибо, доченька». Мне никогда особо не нравилось, если люди называли меня «доченькой», но от нее это звучит по-другому. Искренне, что ли.
Часам к семи мы накрываем стол, выкладываем три набора столовых приборов и ждем прихода Нила, который не всегда поспевает к ужину. Иногда он возвращается поздно, предварительно выпив с коллегами из мастерской. Порой он приходит, когда мы уже в постели, и я вижу, как он, пописав и отрыгнув в саду, в майке и с приспущенным поясом подходит к моей двери. Я просыпаюсь каждый раз и каждый раз притворяюсь спящей, притихнув под одеялом. Он ни разу не приблизился ко мне, но я прекрасно вижу, как он на меня смотрит в такие минуты. Я теперь замечаю подобные вещи, в смысле, теперь, когда у меня есть груди и месячные, ну и я знаю, что и как там происходит между женщиной и мужчиной. Может, он что-то почуял во мне, что-то неправильное, хотя я всегда стараюсь укутаться аж до шеи. Впрочем, мне все равно: у меня теперь есть тетя Магда, она защитит меня, если что.
Вот так я и провела первые дни, одна в этом малюсеньком доме в Венеции, не решаясь уйти дальше маленького сада за домом и сарая, где Нил хранит инструменты, к которым нельзя прикасаться. Я часами вычищаю дом, заправляю постели, растягиваю белье. У меня болят руки, спина, но, клянусь, мне хорошо, необыкновенно хорошо. Лучше, чем на теннисном корте, в шикарном отеле, и даже лучше, чем в кино или в ресторане. В полдень, к примеру, из остатков курицы я сделала себе замечательный сэндвич, послушала по радио «When you were sweet sixteen[6]6
Песня Перри Комо, 1947 г.
[Закрыть]» и помечтала о своих грядущих нежных шестнадцати.
* * *
Даже Бог умирает, если его не любят. Детская судьба. Я вижу их на Венис-Бич, когда выхожу из дома. Часто они стоят одни, их родители говорят друг с другом, хлопают их по голове или дают пощечины. Иди сюда, не делай того, надень свою кепку, вернись туда… Может, я замечаю только тех, с кем плохо обращаются, не знаю даже. Но как бы мне хотелось их защитить, приласкать! Возвращаясь по Энкорейдж-стрит, я заметила одного мальчишку: он шел по краю тротуара и делал большие шаги, чтобы не наступить на щели между плитами, как и все дети. Он пел: «Если сердце схватит сердце, летящее над рожью…» Пел, пока мать или няня, обернувшись, не оттащила его за плечико маленького костюма, крича: «Холден! Хватит, перестань плестись там позади!»
От неожиданности он уронил кепку – она и за это его отчитала.
Он ведь только пел, и мне было так хорошо от его пения, всей вселенной было хорошо. Мне хотелось убить эту женщину, а потом сказать, что в жизни у всех есть право плестись позади. Если не в этом возрасте, то когда? Потом, я думаю, все в жизни должно происходить быстрее, появляется куча дел, о которых нужно позаботиться, как у Магды и Нила. Куча абсурдных дел: быстро встать, помыться, одеться, быстро зайти в трамвай, поработать, пообедать, еще поработать, потом быстро поехать обратно, закупить продукты, приготовить ужин, поесть, лечь, и все быстро начинается заново.
Ни на что больше не будет времени – не будет времени петь, перескакивая через щели между плитками на тротуаре.
Я тоже хочу плестись, как этот малыш в кепке. Сбежать, как он, и ощущать, как босые ноги утопают в песке, омываемые блестящими волнами Венис-Бич. А иначе – зачем нужны песок, волны, леса и горы? Они тоже умрут, эти горы и леса, если их не любить.
* * *
Как весело! Магда вовремя одернула меня, и я успела залезть в трамвай. Пересев несколько раз из одного трамвая в другой (сменив их как минимум тысячу), мы добрались до польского бала в Торрансе. Сначала я не хотела туда идти, представляя себе уйму лысых и пьяных незнакомцев. Не знаю, почему они виделись мне лысыми. Они должны были горланить польские песни, хлопать в ладоши, изгибаясь в смехотворных танцах. В какой-то момент, как я думала, меня заставили бы подняться на стол, чтобы я танцевала и веселила публику. Но все вышло совсем не так. Конечно, там были поляки, говорящие по-польски, но со мной они изъяснялись на превосходном английском. Двери ресторана были украшены и мигали, как на Рождество, хотя я пришла в сандалиях и в летнем темно-синем платье.
Внутри стены были украшены золотой гофрированной бумагой и ситцевыми плакатами с надписями на польском; еще там стояли два длиннющих стола, уставленные свечами и небольшими серебряными салатными чашами, сверкающими в мягком свете. Музыка была очень громкой, но необыкновенной, не похожей на то, что мне доводилось слышать раньше, из тех мелодий, что заставляют плакать, а через минуту – смеяться. Мне от нее хотелось смеяться. Атмосфера была потрясающая. Магда не стала здороваться со всеми, потому что это заняло бы у нее весь вечер, но всем представила меня как племянницу из Массачусетса. Я чувствовала некоторую неловкость, но вместе с тем и радость: мне нравилось быть ее племянницей, нравилось, что все эти люди приходили в восторг, громко вскрикивая «О, мой Бог!», и говорили мне, какая я большая и красивая.
За столом Магда усадила меня рядом с собой. Я все еще побаивалась, и весь этот шум голосов и шорох вилок казались приглушенными, как в аквариуме. Я думала, что мне станет нехорошо, когда на сцене по другую сторону зала появилась дама в ярко-красном закрытом платье. Она произнесла небольшую речь, чтобы пожелать всем хорошего вечера, и тут начался спектакль. Спектакль с пением и танцами, где актеры были наряжены в костюмы поляков времен Средневековья, так кажется. Они танцевали по двое, крутясь вокруг своей оси, а потом держа друг друга под руку. В конце каждого номера публика аплодировала, и после хруста петарды на актеров, как по волшебству, падали тысячи золотых и серебряных конфетти. Я думала, что им надоест этот дождь из золоченой бумаги, но нет, они начинали снова: вытаскивали фальшивые мечи и делали вид, что дерутся, хотя сами продолжали танцевать. Они пристукивали сапогами по сцене, и гости потихоньку выходили из-за стола, чтобы присоединиться к ним.
Примерно в этот момент Магда налила мне выпить в небольшой бокал. Сказала: «Давай, сегодня у нас веселье, тебе можно немного». Я пригубила, вкус был сильный, ледяной и пузырящийся одновременно. По-моему – средство для мытья стекол. «Давай, деточка, пей. Вот так! Залпом, хоп!» Она вытягивала шею, как теленок, который сосет грудь матери, и выливала в себя эту жидкость. Я повторяла за ней. После трех попыток неприятные ощущения прошли. Тело привыкает, скорее всего, как и ко всему остальному. Вскоре я, напротив, почувствовала себя такой легкой, а пространство вокруг меня мало-помалу уменьшалось; осколки мира собрались в одном месте, звук перестал отдавать эхом, и я поняла, что твердо сижу на стуле. У меня была какая-то умеренная лихорадка, в окружении всех этих странных людей я почему-то чувствовала себя менее обеспокоенной и менее потерянной! Я даже стала забывать, что они казались мне странными, завела разговор и похихикала со своей соседкой, забавной дамой из Торранса, которая с радостью поведала мне их с мужем приключения (странно, как много мы можем рассказать незнакомым людям, когда пьем). Мне больше не было так страшно. Я послушно дождалась десерта, сидя на месте, пока Магда делала много маленьких глоточков.
Потом она встала (именно в этот момент я испугалась, что она попросит меня залезть на стол) и сказала: «Пошли, такое нельзя пропустить!» – и повлекла меня танцевать в расширяющийся круг. Это было забавно: мы держали друг друга за плечи и, меняя направление, постоянно чуть не падали. Через два круга важный мужчина с седыми волосами вышел из круга, приблизился и указал на меня пальцем, улыбаясь и дрыгаясь на месте. Жестом большой руки он звал меня: иди сюда, иди сюда. Ну почему я? Зачем она привела меня сюда? Я не хотела. Я замотала головой в знак отказа. Должно быть, я покраснела. Магда толкнула меня локтем: «Иди, доченька, это жизнь, иди, потанцуй, наслаждайся!» Я не хотела, но она продолжала толкать меня, так что я оказалась в середине круга с этим мужчиной. Я опустила лоб, как бычок, я так умею. Наполовину закрыв глаза, я протянула ему свою руку, и он покружил меня, потом еще, а после взял за обе руки, и я стала летать в центре круга, пока он кружился все сильнее и сильнее вокруг своей оси. Мои ноги оторвались от пола, как когда я была ребенком. Все кричали и аплодировали мне, маленькой летающей кукле в летнем темно-синем платье. По сути, нужно было только дать себе расслабиться, дать себе взлететь. Это было почти так же легко, как упасть из открытого окна. Только вот в этот раз я была счастлива среди всех этих людей, таких милых, таких доброжелательных. И Магда, какая же она забавная, когда выпьет!
Когда музыка остановилась и вся эта качающаяся толпа вышла, люди, ожидавшие за столами, стали раздавать нам маленькие корзинки. На вид совсем игрушечные. На них было написано: «Комитет взаимопомощи поляков». В корзинках лежали крошечные овощи, завернутое в бумагу мясо, а еще – полбутылки водки. Мы были практически единственными пассажирами ночного трамвая и сидели в самом его конце. Магда вытащила бутылку из корзины и открыла ее. Она сделала несколько приличных глотков, разрешила мне глотнуть чуть-чуть, а затем выкинула бутылку в окно. Стекло разбилось о тротуар. «Вот эта не достанется свинье Нилу, – сказала она. – Он почистит овощи, ему полезно. Сегодня веселюсь я, сегодня я пьяная!» Она повернулась ко мне и коснулась поцелуем моих волос. «И ты тоже, девочка моя, ты тоже пьяная». Магда принялась смеяться, поглядывая на меня и целуя. О, как она смеялась… Ее невозможно было остановить. Те люди, что были в трамвае, – видели бы вы их лица, смешно даже!
Это самый лучший праздник в моей жизни, гораздо лучше и веселее того, что был в школе в прошлом году!
* * *
Магда объяснила мне, что мое пребывание у них в доме – временное. Да, каникулы еще не закончились, но оставаться на неопределенный срок я не могла. Хоть от Гума не было ни звонка, ни письма, но я, тем не менее, должна вернуться в Рамздэль к началу учебного года. Этот Гум, скорее всего, будет там и проследит за мной. Нил и она сама слишком много работают, да и места для меня у них недостаточно, ну и денег тоже. К тому же, моя жизнь там, в Рамздэле, с моими друзьями и подружками.
«Мне плевать на друзей и подружек. Я люблю их, но не в этом дело…»
«А в чем тогда?»
«В том, в том, что… Я же сказала, что не люблю Гума».
«Почему?»
«Просто не люблю и всё: он мне не отец, а командует, будто это так».
«У тебя больше нет отца, моя бедняжка, – сказала Магда. – А он лучше, чем ничего. Даже если он тебе не нравится. Он о тебе заботится? У тебя есть все, что нужно? Ты не голодаешь? Он ведь даже дал тебе денег, чтобы приехать сюда!»
«Да, но он…»
«Что он?»
«Он… сложный…»
«Он тебя бьёт?»
«Нет…»
«Знаешь, доченька, мы не обязаны любить своих отцов. Спроси у Нила, было ли с его отцом просто. Настоящий негодяй, я помню это, но семью он обеспечивал. И, к тому же, это ведь не может быть причиной, чтобы… Если он командует, значит, так нужно для твоего блага. В жизни мы не всегда делаем то, что нам хочется, понимаешь? Да и если уж на то пошло, не верится мне, что моя сноха могла выйти замуж за пьяницу, жестокого мужчину или обидчика детей. Уверена, он даже не знает, что ты у нас».
«Знает, знает. Он разрешил».
«Раз так, ты напишешь ему письмо, чтобы сказать, что с тобой все хорошо и скоро, к началу учебы, ты вернешься».
Повисла тишина. Нил все смотрел на меня и улыбался точно так же, как когда возвращался домой пьяным. Он и сейчас был нетрезв. Муж тети допивал уже пятую бутылку пива, не считая тех, которые выпил в баре.
Магда повторила: «Или так, или ты отправишься в приют для сирот».
Я разревелась.
«Нет, Магда! Ты ведь не станешь отсылать меня в детский дом! Я буду усердно работать, я научусь штопать, обещаю».
Она обхватила мою голову руками – лицо у меня было мокрым от слез – и поцеловала.
«Нам нужен зал, – сказала она. – Тут очень мало места, ты же видишь. Ты не сможешь жить в этой комнате годами. А у нас нет отдельной спальни для тебя, девочка моя».
«Но мне не нужно комнаты, тетя Магда, я могу… Я могу спать в мастерской Нила – могу стелить себе постель там. В мастерской много тряпок, и можно лечь на брезент. Будет очень удобно. Я вас больше не стесню…»
Я думала, что мы нашли решение, что я навсегда останусь в ее объятиях, но она лишь прижала меня сильнее, промолвив: «Я вынуждена».
Что же тебя вынуждает?
В конце концов, она сказала: «Ладно, подумаем об этом позже», – а потом бросила взгляд на мужа. Тот, покачиваясь, поднимался наверх, как будто сбегал из постановки, безжалостный сценарий которой писала его жена. Казалось, что на этот счет между ними не было согласия.
Я выкрикнула ему вдогонку: «И ты, Нил, ты тоже не хочешь, чтобы я осталась? Чтобы я драила дом, чтобы нашла тут школу? Днем я буду ну уроках, а ночью – в твоей мастерской. Я обещаю не прикасаться к инструментам, вообще ни до чего не дотронусь. Вы совсем перестанете меня замечать…»
Он обернулся и пробурчал что-то неразборчивое. Я видела, как взор Магды перескакивал от меня к мужу в полном отчаянии, пока ее благоверный поднимался по ступенькам в их спальню. В последнее время Нил старался не смотреть на меня, а когда я обращалась к нему, ко мне оборачивалось слепое лицо.
Магда говорила «посмотрим», но она не хотела, чтобы я оставалась у них, только я не понимала почему.
В ту ночь Нил снова пришел в зал, предварительно откупорив и выпив на кухне пару-тройку бутылок пива. На этот раз он приблизился к моей самодельной кровати и шепотом произнес: «Я хочу, чтобы ты здесь осталась, ты это знаешь. Знаешь ведь, так? И Магда тоже знает, что ты мне нравишься. Вот почему она хочет, чтобы ты уехала, понимаешь?»
Я не ответила. Он подождал. Я чувствовала его дыхание и запах алкоголя. И он ушел. Я слышала, как наверху в спальне они с Магдой занимаются любовью. Все скрипело: пол ходил ходуном, а кровать билась о стену. Магда молчала: ни стона, ни звука. Потом вернулась тишина.
Как ребенок… Нужно, чтобы эти люди видели в тебе потерянного ребенка, убитого невыносимым трауром, а не неблагодарную девчонку, сбежавшую от внимательного отчима.
Поэтому сегодня я постараюсь съежиться, стать практически незаметной. Нужно причесаться поскромнее: стянуть и завязать сзади волосы. Я не спала, у меня усталый вид, и я хочу, чтобы они это видели. Я усталый ребенок.
* * *
Стекло было опущено, и я помахала этим подлецам рукой из машины, улыбнулась на прощание. Потом Гум нажал на газ, и мы стали подниматься по Пасифик-Коаст Хайвей в сторону Санта-Моники и северных каньонов. Я была счастлива быть здесь – показать Магде и Нилу, что они мне не нужны, что кто-то любит меня гораздо больше, чем они, скотины, и сделает что угодно, чтобы забрать меня и оставить при себе. Ах! Они хотели, чтобы я написала Гуму, этому милому молодому человеку, который так хорошо обо мне заботится? Ну так задание выполнено, вроде того. Под конец я сказала им, что, возможно, знаю, где найти Гума, и позвонила в отель в Морро-Бэй. Гум никуда не делся. Этот суетливый манипулятор, этот обеспокоенный педант дожидался новостей от меня, как будто знал, что я вернусь, что я должна была вернуться. Как будто предугадывал мое поражение.
Магда говорила с ним десять минут, на протяжении которых она охала и ахала, и, положив трубку, дала волю гневу: «Он приедет сюда на машине, и все ради тебя. И вы, оказывается, были на каникулах на берегу моря, грязная маленькая лгунья».
«Извини, Магда, я не хотела…»
«Морро-Бэй! Я и не была там никогда! Можешь поблагодарить его, он не хочет, чтобы я тебя наказывала, но ты все равно отправишься к себе и останешься там до ужина».
Хоп, и на следующий день он был тут как тут со своей волчьей улыбкой. Вот он несется, волоча по земле пузо и язык, точь-в-точь как в мультфильмах, навстречу этим двум ни о чем не догадывающимся придуркам. Он даже не стал притворяться, что сердится на меня из-за побега, лишь пообещал, что накажет. Гум попивал чай у Магды, нахваливал ее дом, льстивый, учтивый & смешной & услужливый, этакий благодетель детей & хранитель памяти своей обожаемой жены. Он даже осмелился подмигнуть мне & посмеяться над ними, они и не догадались… Они были слишком заняты, прислуживая образованному профессору.
Чуть позже, входя в меня, этот профессор прошепчет мне на ухо: «О, моя Ло, моя маленькая Лолита, я ужасно по тебе соскучился». Клянусь, что именно в этот момент я подумаю о них: вот что вы со мной сделали! Вот куда меня отправили. Их за это накажут, тех двух других придурков (тот, что сидит рядом со мной – первый придурок, ха-ха-ха). Ведь в глубине души этого они и хотели, чтобы я вернулась к милому молодому человеку, который так хорошо обо мне заботится, а ведь он даже не обязан.
Какая же я неблагодарная, я должна бы сказать спасибо и побыстрее. Магда округлила глаза и шлепнула меня по голове. А Гум повторял: ну что вы, нет, нет, она просто избалованный ребенок, моя вина, уж простите.
А как бы я могла полюбить их! Как бы я могла быть с ними счастлива… и как теперь их ненавижу!
Впрочем, мне все равно. Я сижу в машине – властная & важная пассажирка & этим вечером я хочу спать в шикарном отеле & на белых & шелковых простынях & в огромной комнате с радиоприемником, где можно запросто потеряться & даже с телевизором & у меня все это будет, клянусь перед Богом, который никогда мне не помогает, но и на это мне наплевать, потому что больше я не верю в него. Я верю в ведьм, таких, как Магда & в людей-монстров & пока еще верю в кареглазого красавца-принца, который скоро выкрадет меня.
В дороге Гум сказал: «Ладно, возьмем два номера, моя дорогая, один, где ты заснешь, и другой, где проснешься».
Ну какой же он хитрый & остроумный, мой Гум! Мне гораздо лучше с ним.
* * *
И снова началось родео. Более неистовое, чем раньше, и более суровое. Яростный бык под моими ягодицами. Будто он боялся снова меня потерять, опасался, что каждый вечер мог стать последним. Родео продолжалось и на дороге. Вот уже две недели старая машина, ставшая похожей на мусорку, вся в пакетах от чипсов, липких конфетах и крошках, снова бороздит страну. От отеля к отелю, от музея к музею и от затерянного городка к пути в никуда. Это выматывает. Park Plaza, Sunset Motel, Green Acres, U-Beam Cottage, Mac’s Court… Я уже запуталась и вряд ли могу с точностью сказать, где мы. Может, в Pine View Court? Гляну-ка на ключ от моего номера. А, да, мы в Black Peak Hotel! На вершине горы, обсаженной карликовыми дубами, куда машина поднялась с большим-большим трудом! Я думала, она не потянет. Эта гостиница – единственное цивильное место в радиусе десяти километров отсюда. К счастью, от вида на горные хребты и равнины Невады перехватывает дыхание. Наверняка в окрестных лесах водятся орлы, олени и лани – я почти могу их слышать. Или это жужжит в ушах от усталости. Путешествие вымотало нас. Вечером Гум улегся спать, не прося меня присоединиться к нему, даже не сказав, что зайдет ко мне попозже. Уже за столом он клевал носом.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?