Текст книги "Смерть перед Рождеством"
![](/books_files/covers/thumbs_240/smert-pered-rozhdestvom-164584.jpg)
Автор книги: Кристоффер Карлссон
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Кристоффер Карлссон
Смерть перед Рождеством
Мелле, навсегда
Уиллард: Они называли вас сумасшедшим, а ваши методы – необоснованными.
Курц: Разве мои методы необоснованы?
Уиллард: По правде говоря, я вообще не вижу никаких методов, сэр.
«Апокалипсис сегодня»
© Боченкова О.Б., перевод на русский язык, 2018
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018
* * *
Это случилось той зимой, когда бушевал шторм.
Погиб ученый. Его диктофон переходил в Стокгольме из рук в руки, осложняя жизнь каждому, к кому попадал. И еще той зимой разогнали демонстрацию, а два человека, некогда бывшие друзьями, встретились на детской площадке с качелями, где когда-то любили играть.
На дне озера Меларен покоился мобильник. Но если он и имел какое-либо отношение к делу, то лишь потому, что был брошен туда рукой преступника. В больнице умирал человек, и его последними словами были «Шовле» и «Эштер», что бы они ни значили. И все разъяснилось лишь потом, когда стало поздно. С самого начала шел обратный отсчет – к нулевой точке, к двадцать первому декабря.
История оказалась на редкость запутанной и странной, со временем с этим согласились все. Хотя было ли все так сложно на самом деле? Возможно, история, в сущности, была простой, даже банальной. Потому что однажды зимой один человек предал другого, и это стало началом конца.
Так или иначе, все, насколько нам известно, происходило так…
I
Who Comes Around On A Special Night*[1]1
Кто бродит вокруг этой особенной ночью (из песенки о Санта-Клаусе, англ.).
[Закрыть]
12/12
Только одно можно утверждать с полной уверенностью: город лежит объятый страхом. Теперь он показал свое испуганное лицо, в этом я не сомневаюсь. Это можно почувствовать, прослушав его пульс – слабое, ритмичное тикание. Нервы его напряжены, он стал непредсказуем. Превратился в медленно угасающую лампу. И никто ничего не замечает и не думает об этом.
На церковной башне бьют часы. В ночи медленно падают снежные хлопья. Прозрачные, они отливают серебром в холодном свете уличных фонарей. В ночном клубе неподалеку гудит бас: I wish it could be Christmas every day[2]2
Вот бы каждый день был Рождеством (англ.).
[Закрыть], а потом за углом взвизгивают тормоза. Как видно, водитель упал грудью на сигнальный рожок.
Вопят сирены – вот такая выдалась ночь.
* * *
Один из переулков, отходящих от Дёбельнсгатан, отличается особенной теснотой. Достаточно развести руки, чтобы нащупать по обе стороны от себя потертые кирпичные стены. Поэтому там всегда темно. В центре города дома особенно высокие, и редко когда покрытый трещинами асфальт ласкают лучи холодного солнца.
Этот переулок выходит на задний двор, где вдоль стен выстроились зеленые мусорные контейнеры. И на всем лежит тонкий слой снега. Попав сюда, ты словно оказываешься на дне колодца. Подняв голову, можно было увидеть заключенный в квадрат кусочек хмурого неба.
Женщина в голубом комбинезоне натягивает посреди двора большой белый тент. Под ним на спине лежит мужчина в темно-серых джинсах и черных ботинках. Из-под расстегнутого воротника его пальто выбивается вязаный шарф. Белые лучи прожекторов светят на него с четырех сторон. Поодаль валяется раскрытый рюкзак «Фьельревен», рядом с ним – книга, визитка, пара теплых носков и связка ключей. Есть при мужчине и перчатки, они торчат из кармана его пальто.
На вид ему между тридцатью и сорока. Коротко стриженные темные волосы аккуратно уложены, угловатое лицо не брито несколько дней. Глаза закрыты, так что определить их цвет затруднительно. Хотя на данный момент это не имеет никакого значения.
* * *
Я жду в стороне от тента, держа руки в карманах куртки и энергично переступая ногами – скорее от холода, чем от нетерпения. В одном из окон светится красная рождественская звезда. Она большая, размером с автомобильную шину. И за ней время от времени мелькает мальчишеское лицо.
– И давно он так стоит?
Виктория Мауритцон разворачивается на корточках, одновременно открывая свою сумку.
– Кто?
Опасаясь вынимать руки из карманов, дергаю подбородком в сторону окна:
– Мальчик.
Мауритцон поднимает голову.
– Мальчик? – Щурится, ослепленная снегом и светом прожекторов. – Не знаю.
Она возвращается к работе. Достает камеру, настраивает ее и делает шестьдесят восемь снимков тела и всего, что вокруг него.
Пространство озаряют голубые вспышки. Поодаль ветер треплет сине-белую оградительную ленту. Время от времени мимо проходят люди. Некоторые глазеют в надежде увидеть что-нибудь интересное, снимают на мобильный.
Мауритцон убирает камеру и вкладывает покойнику в ухо цифровой термометр.
– Совсем свежий, – объявляет она.
– Насколько свежий?
– Час назад, возможно, меньше. Но полной уверенности у меня нет. Метод неточный, это не более чем грубая оценка. Однако это все, чем я располагаю на этот момент.
– Как он умер?
– Без понятия.
Виктория вытаскивает термометр, записывает показания в свои бумаги.
– Он мертв – и это единственное, что я могу сейчас утверждать.
Пригнувшись, я ступаю под своды тента и присаживаюсь на корточки рядом с рюкзаком. Мауритцон протягивает мне латексные перчатки, и я неохотно вынимаю руки из карманов. В перчатках мои руки становятся белыми, как у мертвеца, а пальцы выглядят более вытянутыми и костлявыми, чем на самом деле.
Я чувствую, как к горлу подступает тошнота. По спине пробегает теплая волна, а потом меня прошибает холодный пот. Остается надеяться, что Мауритцон ничего не заметит.
– Довольно чистенький, – говорит она, кивая на мертвеца. – Не похож на тех, кого обычно находят в таких местах.
– Возможно, у него здесь была встреча… – Я поднимаю с земли черную визитку.
Из кожаных кармашков выглядывает идентификационное удостоверение, кредитка, что-то похожее на пропуск и белая карточка с голубой виньеткой и такой же витиеватой надписью «Стокгольмский университет». Я вытаскиваю идентификационное удостоверение и несколько раз глотаю, пытаясь подавить тошноту.
– Томас Маркус Хебер. – Сличаю лицо мертвеца с фотографией. – Да, похоже, это он. Семьдесят восьмого года рождения.
Записываю идентификационный номер с неприятным чувством, будто что-то краду у мертвого, и обращаюсь к другим предметам, разбросанным рядом с рюкзаком. Связка ключей свидетельствует лишь о том, что он не водил машину: один, очевидно, от его квартиры, другой от рабочего кабинета – трудно определить с ходу, – и третий велосипедный.
Теплые носки сухие, но ношеные, судя по запаху, какой чувствуешь, если сунуть нос в ботинок. Книга – роман Фреда Варгаса «Человек, рисующий синие круги», английский перевод. Обложка слегка потрепана, на одной из страниц загнут уголок. Я открываю ее. В глаза бросается фраза в самом верху страницы:
Can’t think of anything to think[3]3
Не могу думать ни о чем, о чем можно было бы думать (англ.).
[Закрыть].
* * *
Некоторое время эта фраза крутится у меня в голове, а потом я закрываю книгу, кладу ее на место и поднимаюсь. Идет мой двенадцатый рабочий день после возвращения из вынужденного отпуска. И мое второе ночное дежурство.
Весь вопрос состоит в том, что я здесь делаю. Наш «убойный» отдел, ответственный за Сити и Норрмальм[4]4
Центральные районы Стокгольма.
[Закрыть], называют не иначе как «змеиной ямой». Здесь занимаются убийцами и убитыми, зарезанными и застреленными; женами, которые расправились со своими мужьями, и мужьями, которые разобрались с женами; а также торговцами оружием и наркотиками, не вполне мирными демонстрациями, маньяками, поджигателями и тому подобным. Все перечисленное и есть наша «змеиная яма». И вот теперь этот прилично одетый мужчина средних лет, умерший на заднем дворе, куда впадает один из отходивших от Дёбельнсгатан переулков. Ничего нельзя предугадать заранее.
Как я оказался на этом морозе, да еще под Новый год? До сих пор служба в полиции была мне заказана, особенно после того, что случилось в конце лета. Вероятно, все изменил тот разговор с психологом[5]5
Здесь и далее: о событиях недавнего прошлого Лео рассказывается в романе К. Карлссона «Невидимка из Салема».
[Закрыть].
Доктор был из тех, кто держится денежных клиентов, а я давно перестал быть таковым. Во время многочасовых сессий я то заливался слезами, то замыкался в непроницаемом молчании. Иногда курил, хотя это не было разрешено. Психолог глядел тоскливо, время от времени смотрелся в зеркало за моей спиной и проводил рукой по тщательно уложенным волосам.
– Так как там с этими таблетками? – спросил он. – С «Собрилом»?[6]6
«Собрил» – в Швеции торговая марка оксазепама – препарата, назначаемого при неврозах.
[Закрыть]
– Все хорошо, – отвечал я. – Отвыкаю помаленьку.
Его глаза загорелись.
– Отлично, Лео. – Он склонился над столом и что-то черкнул в своих бумагах. – Просто отлично, это большой прогресс…
Вскоре после этого доктору показалось, что я больше не нуждаюсь в его помощи. Последовал рутинный медицинский осмотр, в результате которого медики не нашли причин в дальнейшем не допускать меня до службы в правоохранительных органах. В свою очередь я не стал рассказывать им о мучивших меня кошмарных снах и галлюцинациях. О припадках, когда больше всего на свете хочется запустить стаканом в стену, расколотить стул или двинуть кому-нибудь в физиономию. Среди медиков не нашлось ни одного, кто спросил бы меня об этом. А если б кто и рискнул, я точно не открыл бы ему правды. В случае чего я и без того в любой момент мог бы получить освобождение от работы по состоянию здоровья, полицейскому это проще простого.
Мне казалось, что как следователь я умер. После того что произошло, в лучшем случае можно было рассчитывать на бумажную работу в отделе краж или преступлений против нравственности. Я ожидал быть загнанным в самый пыльный угол конторы, где вред от меня был бы минимален.
Судьба распорядилась иначе.
Я снова оказался в «змеиной яме», той самой, где когда-то начинал под руководством Левина. Управление полиции решило укрепить наш участок дополнительными штатными единицами – возможно, именно поэтому я и оказался здесь. Но мера была выбрана, мягко говоря, не самая эффективная. Слишком много шума и бестолковой суеты – вот что в лучшем случае получается из этого. Последнее ни для кого не секрет. Прежде всего для тех, кто хоть немного знаком с работой в «змеиной яме».
* * *
Итак, я беру латексные перчатки. Мальчик все еще стоит у окна, наполовину скрытый рождественской звездой. На вид ему лет шесть-семь. Большие глаза, темные кудрявые волосы. Я поднимаю руку в знак приветствия и с удивлением вижу, что он, не меняясь в лице, делает то же самое.
– Кто-то должен поговорить с ним, – говорю я.
– С кем? – Мауритцон удивленно оборачивается.
– С парнем.
– Дойдет очередь и до него.
Мауритцон права. Уже стемнело, и окна, выходящие на задний двор, гаснут одно за другим. Некоторые загораются снова, потому что мои коллеги уже отправились в обход по квартирам. Я достаю из внутреннего кармана куртки таблетку – первую с начала смены. Она маленькая и круглая, как буква «О» на клавиатуре. Я любуюсь ею. При одной мысли о том, как я отправлю ее в рот, где она растворится, меня прошибает холодный пот. Я слишком хорошо знаю это чувство, когда тебя будто медленно завертывают в хлопковое одеяло и мир вокруг обретает правильные пропорции. Взвешиваю таблетку в руке и кладу обратно в карман. И тут же жалею, что не воспользовался ею.
– Где его мобильник? – спрашиваю я Мауритцон неожиданно низким, хриплым голосом.
– Погибшего? Ни малейшего понятия. Может, под ним?.. Вообще, надо бы его перевернуть. Хочу взглянуть на спину.
Она кивает двум помощникам в форме. Оба лет на десять меня моложе и дрожат, предположительно от холода. Мауритцон дает им латексные перчатки, и они помогают перевернуть тело так, чтобы она могла изучить его спину и заднюю поверхность ног.
Земля под телом Томаса Хеберса красно-бурого цвета. Кровь растопила снег, превратив его в коричневую жижу лилового оттенка.
– Все-таки крови на удивление мало, – замечаю я.
– Это мороз, – бормочет Мауритцон, продолжая разглядывать мокрую спину трупа. – Он ускорил отмирание функций организма. – Хмурится. – А вот это уже интересно…
В спине мужчины зияет колотая рана, примерно на уровне сердца.
– Нож? – спрашиваю я.
– Похоже на то.
Мауритцон поворачивается к помощникам:
– Верните его в прежнее положение.
– И позвоните Габриэлю Бирку, – добавляю я.
– Разве у него не выходной? – спрашивает один из молодых людей.
– Официально – да.
– Не может ли это в таком случае подождать до завтра?
Я поднимаю глаза от тела Томаса Хебера на помощника, ощущая очередной приступ тошноты. Пульс учащается. Страх, маленькое гадкое существо, поднявшееся вслед за мной на землю из преисподней, подбирается к самому сердцу.
– А сами-то как думаете? – отвечаю я помощнику. – Нам нужен руководитель следственной группы.
Парень оглядывается на своего товарища:
– Давай.
– Но он просил тебя, – отзывается тот.
– Действуйте…
Я чувствую, как вокруг меня сжимается пространство. Словно дома по периметру внутреннего двора движутся навстречу друг другу, грозя раздавить меня в лепешку.
Помощники вздыхают и удаляются. Мауритцон возвращается к своему обследованию. Из клуба доносится что-то вроде oh, what a laugh it would have been if daddy had seen mommy kissing Santa Claus that night[7]7
«Вот бы смеху было, если б это видел папа» (англ.) – строка из песни «Я видела, как мама целовала Санта-Клауса» американской певицы Джессики Симпсон.
[Закрыть], и Мауритцон подпевает без слов.
* * *
Вероятно, эти звуки плюс мысли об алкоголе и вызывают у меня новый приступ. Пот хлещет буквально из каждой поры. Я задыхаюсь и спешу – насколько в состоянии перебирать ногами, – прочь от места преступления, в переулок и дальше, на Дёбельнсгатан. Не знаю, как это выглядит со стороны, но я спотыкаюсь и жадно глотаю воздух. В глазах темнеет, и где-то между заградительной линией и трупом я валюсь на стену. Кирпич довольно холодный, но это лучше, чем на землю. Желудок выворачивает наизнанку. К горлу подступают непереваренные остатки хот-дога и кофе. И все это, смешавшись в однородную, дурно пахнущую жижу, вываливается на покрытый ледяной коркой снег с характерным булькающим звуком.
Колени обмякли, и я падаю. Холод быстро проникает сквозь джинсы. Невыносимый запах пота мутит сознание, дрожь накатывает волнами – кажется, жизнь кончена.
– Убийство – серьезное испытание, даже для людей закаленных, – слышу я голос одного из помощников.
Туман прорезает молния фотовспышки.
Я не сплю, просто глаза слезятся. Это все рвота. Голова идет кругом, в горле резь. Желудок…
Держась одной рукой за стену, а другой шаря во внутреннем кармане, я поднимаюсь. Такое со мной уже было, последний раз день или два назад. Неужели с тех пор прошло так много времени? Но мое падение глубже, я медленно опускаюсь внутрь себя.
Нет, это не Стокгольм парализовало страхом. Это не он затухает, как лампа. Это я.
* * *
На массивной холодной двери табличка «Тюрелль» над почтовой щелью. Я касаюсь звонка дрожащим указательным пальцем. Медлю. Что-то не так с этим мальчиком, который заставляет меня так нервничать.
Меня мутит, но «Собрил» начинает действовать, погружая во что-то невесомое и теплое. Ноги все еще ватные, пот высыхает, я чувствую, как моя кожа идет трещинами. Не успеваю я нажать кнопку, внутри начинается движение, будто они меня ждали. Щелчок замка – и дверь осторожно открывается.
Он маленький и тщедушный. С такими глубоко запавшими глазами, что кожа вокруг них кажется прозрачной.
– Я болен, – сообщает мальчик.
– Надеюсь, не смертельно?
– Воспаление легких. – Он говорит, будто каждое слово стоит ему неимоверных усилий.
– Как тебя зовут?
– Йон. А тебя?
– Йон, – повторяю я. – Хорошее имя. А меня зовут Лео, и я полицейский. Родители дома?
– Папа уехал.
За его спиной появляется женщина моих лет, как будто спросонья. На ней что-то вроде пижамы с застиранным портретом Боба Дилана на груди.
– Ты открыл, Йон? – спрашивает она, кладя руки на плечи мальчику. – О чем вы разговариваете?
– Понимаете… – Я смущен, но стараюсь взять себя в руки. – Я полицейский. Там, внизу, произошло нечто страшное, и, как мне кажется, Йон мог бы нам помочь. Мне хотелось бы поговорить с ним.
– Могу я взглянуть на ваше удостоверение?
Порывшись в кармане, протягиваю ей пластиковую карточку.
Йон сжал губы, как будто никак не может решить, стоит ли впускать незнакомца в квартиру. Наконец нехотя отходит в сторону.
– Сними обувь, – велит он.
– Разумеется. Сколько тебе лет, Йон?
– Шесть, – отвечает за мальчика мать. Она представляется Амандой. Ее рука теплая.
Из тесной прихожей мы идем в гостиную, минуя кухню и родительскую спальню, дверь в которую приоткрыта. Я подхожу к рождественской звезде, установленной на подоконнике, огромной и красной.
– Что же он такого мог там увидеть? – спрашивает мать.
– Помнишь, Йон, – обращаюсь я к мальчику, – когда я был там, внизу… мы еще помахали друг другу?.. Это ведь здесь ты стоял тогда?
– Здесь.
– Что он такого мог там увидеть? – повторяет Аманда.
Потом подходит к окну, выглядывает во двор и зажимает рот ладонью:
– О боже…
Она интересуется самочувствием Йона: выдержит ли он разговор со мной?
– Я в порядке.
– Хорошо, я… – Женщина замолкает, собирается с мыслями. – Я приготовлю вам чай. Хочешь, Йон?
Мальчик пожимает плечами. Аманда неуверенно удаляется. Я пригибаюсь, уперев руки в бедра. Пытаюсь увидеть двор с высоты роста Йона. Даже в таком положении я все вижу, прежде всего Мауритцон, которая сейчас пытается снять с мертвеца обувь. Вокруг нее собралась целая толпа, и, судя по всему, Виктория от этого не в восторге.
– От тебя воняет. – Йон морщит нос.
– Правда?
– Блевотиной.
– Это моя куртка. Знаешь, полицейским часто приходится мараться в разной гадости. Не всегда успеваешь вовремя отскочить в сторону.
– Но твои глаза… – Йон подозрительно щурится, – они такие красные…
– Я не выспался.
Некоторое время мальчик молчит, словно оценивает, насколько сказанное мной может быть правдой. И в конце концов как будто решает для себя принять мой ответ.
– Там кто-то лежит.
– Да. – Я поднимаюсь. – Именно так.
– Он мертв?
– Именно так.
Я ищу, куда бы сесть, и высматриваю кожаное кресло рядом с низким стеклянным столиком. Опускаюсь на один из широких подлокотников. В этот момент Йон вдруг заходится в кашле. В горле его что-то булькает, как в засорившейся канализационной трубе. В лицо бросается кровь.
Аманда, похоже, забыла, зачем отправилась на кухню, или передумала по дороге. Она возвращается со стаканом воды, ставит его на стол, а сама садится на диван и накрывает ноги пледом.
– Ничего, если я составлю вам компанию?
– Разумеется. – Я поворачиваюсь к окну. – Ты смотрел на меня отсюда, Йон. Ведь так?
– Да.
– Как долго ты стоял возле окна?
Мальчик скрещивает на груди руки.
– Совсем немного.
– Можешь рассказать, что ты видел, когда подошел? Что происходило там, внизу?
– Ничего не происходило.
– Там что, никого не было?
Он качает головой:
– Они подошли потом.
– Когда?
Йон снова кашляет, на этот раз слабее.
– Ты спрашиваешь, который был час, но я пока не понимаю по часам.
– Да, меня интересует, который был час… Но ничего страшного. Так кто потом появился во дворе?
– Тот, кто сейчас там лежит.
– Откуда ты знаешь, что это был он?
– Мне так кажется.
Я подавляю вздох: ребенок.
– И он был один?
– Да.
– Что же произошло потом?
– Я не знаю. Я отошел в туалет, а когда вернулся, он лежал там, где лежит.
– И тогда он тоже был один?
– Нет. Еще один стоял рядом и держал его рюкзак.
– Можешь описать, как он выглядел?
Йон задумывается.
– Весь в черном.
– Он был высокий или нет?
Мальчик прищуривается, смотрит на меня.
– Примерно как ты.
– Цвет волос?
– Н… не знаю. Он был в шапке.
– Что за шапка? Какие натягивают на лицо?
Вопрос вызывает у мальчика приступ смеха. В горле его что-то булькает – приятный звук, отдающийся теплом у меня в желудке. Потом смех переходит в кашель, и лицо Йона снова краснеет.
– Выпей воды, милый, – раздается голос Аманды.
Я протягиваю мальчику стакан. Он делает глоток – морщась, словно это доставляет ему боль.
– Нет, – отвечает Йон на мой вопрос. – Нет, шапки так не носят.
– Итак, когда ты вернулся, кто-то стоял возле того парня и рылся в его рюкзаке… – пытаюсь я вернуть разговор в правильное русло.
– Да, – подтверждает Йон.
– И что, нашел что-нибудь?
– Я не видел, что это было.
– Но он что-то нашел?
– Да, а потом исчез.
– Куда? В какой стороне?
Я показываю пальцем в окно, предлагая мальчику следить за моими движениями.
– Там… или там?
– Там.
То есть в сторону центра.
– А потом, – продолжает Йон, – исчез и другой.
– Другой? – удивляюсь я. – Тот, что там лежит?
– Нет, который прятался.
– То есть был еще один, который прятался? – Я поднимаю руку, выставляя вверх большой палец. – Итак, сначала был тот, который лежит… – Мальчик кивает, я выставляю указательный палец. – Потом тот, который рылся у него в рюкзаке…
– Да.
– А потом еще один…
– Да. – Йон явно доволен тем, что ему удалось хоть что-то объяснить этому непонятливому взрослому дяде.
– И этот последний… собственно, кто это был, мужчина или женщина?
– Я не знаю.
– Какие у него были волосы, длинные или короткие?
– Я не видел.
– И где он прятался?
– За зеленым ящиком. – Йон имеет в виду один из мусорных контейнеров. – Когда тот, что искал в рюкзаке, исчез, он вышел, а потом тоже исчез.
– И как он двигался? Медленно или быстро?
– Быстро, – неуверенно отвечает Йон.
– То есть так… ловко? – Лицо мальчика отражает непонимание, и я спешу пояснить: – Он не показался тебе неуклюжим? Не хромал, не припадал на одну ногу? Как он двигался, прямо?
Йон качает головой:
– Он просто двигался.
– То есть это все-таки был парень?
– Нет, – упрямо повторяет Йон. – Я не видел. Это ведь ты сказал «он».
На это возразить мне нечего. Я снова подхожу к окну. Снег под лучами прожекторов слепит глаза. Со стороны может показаться, что Мауритцон делает покойнику педикюр.
– И ты все время простоял так один?
– Да.
– Вы сюда не входили? – Этот мой вопрос обращен к Аманде.
– Нет, – отвечает та, как будто даже обиженно.
– Я так не думаю… – бормочу я, скорее про себя, и снова поворачиваюсь к мальчику: – Спасибо за помощь, Йон. Ты сообщил очень важные для нас вещи.
– Но он умер… – рассеянно повторяет паренек. – Тот, который лежит.
– Это так… В чем в чем, а уж в этом мы уверены на все сто.
В свете рождественской звезды очертания предметов за окном размылись. Теперь там стоит неразличимый серо-черный сумрак.
– Ты сейчас уйдешь? – спрашивает Йон.
– Похоже на то. – Я киваю.
– Счастливой Лючии[8]8
Праздник святой Лючии (Люции) отмечается в Швеции 13 декабря.
[Закрыть]. – Он скользит взглядом в сторону прихожей. – И не забудь свои ботинки.
* * *
Тем временем внизу многое изменилось, или же наоборот – все осталось по-прежнему.
На покойнике больше нет обуви. Пальто с него тоже зачем-то сняли. Это все, что мне удается разглядеть издали: тело заслоняют фигуры снующих вокруг него людей. Поодаль, за заградительной лентой, стоит гражданский автомобиль, принадлежащий не то газете «Экспрессен», не то «Автонбладет». Помощников не видно – должно быть, ушли на задание по звонку Габриэля Бирка. Как будто похолодало. Но все эти перемены представляются незначительными в сравнении с мертвецом, который остается мертвым, и снегом, все так же струящимся с неба. Убитый мужчина – вот что главное в этой ночи.
– А кто сообщил о нем в полицию? – спрашиваю, держа мобильник в руке.
Я давно перестал доверять своей памяти, но записать разговор с мальчиком, кроме как на телефон, некуда. Молодой человек в форме с плечами тяжелоатлета держит в руке блокнот, в другой – булочку с сыром и ветчиной. Я узнаю в нем Фредрика Маркстрёма – помощника полицейского из Норрланда.
– Так… – он пролистывает несколько страниц в своем блокноте, – поступил анонимный звонок с мобильного. Звонивший говорил как-то странно – возможно, намеренно искажал голос. Больше мы ничего не знаем. Я заказал копию разговора, вам пришлют. Дежурный попросил информатора представиться, но тот дал отбой. Удивительно, что они все-таки отреагировали.
– И кого послали? Вас?
– Меня и Халль, – отвечает Маркстрём, жуя булку.
Маленькая, говорливая и веселая Оса Халль из Гётеборга – полная противоположность Маркстрёму.
– Кто прибыл за вами?
– Ларссон и Лейфби.
– Ларссон и Лейфби?
– Да.
– Что они делали в центре?
Маркстрём откусывает еще кусок.
– Без понятия. Якобы случайно оказались поблизости.
Ларссон и Лейфби работают в районе Худдинге и относятся к тому типу полицейских, который редко представляет органы правопорядка в дни открытых дверей и перед журналистами. Один из них боится высоты, другой – выстрелов. Серьезные недостатки для полицейских, что и говорить. Кроме того, оба падки на сенсации – почти как репортеры.
Прибыв на место работы, Ларссон и Лейфби ведут себя в точном соответствии с инструкциями. На этот раз их отправили опрашивать народ на предмет поиска свидетелей. Ни того ни другого пока не видно, и я отмечаю про себя, что это скорее к лучшему.
Я направляюсь к мусорным контейнерам, распространяющим кислый запах. Присаживаюсь на корточки, ощущая поднимающийся от земли холод. Но чувства мои так притупились после таблетки, что и холод кажется не таким пронизывающим, как в первый раз, и вполне терпимым.
За одним из контейнеров на снегу проступают отчетливые следы. Там кто-то стоял. Сделал пару шагов вперед, потом отошел снова. Ботинки довольно изношенные, какие носят те, кто не имеет средств купить новые.
– Виктория, – тихо зову я, отрывая Мауритцон от лежащего на земле тела. – Мне кажется, здесь кто-то стоял.
Она что-то записывает в блокноте и кладет его в нагрудный карман комбинезона.
Я иду в сторону улицы, мимо заградительной ленты, достаю сигарету, закуриваю. Из клуба – музыка, что-то старое, танцевальное в новой аранжировке. Глухо пульсируют басы. Мелодия кажется мне знакомой, я слышал ее подростком. На какое-то время она возвращает меня лет на пятнадцать назад, когда я еще учился в школе и многого ждал от жизни.
В кармане куртки вибрирует мобильный – сообщение от Сэм.
Ты спишь?
Нет, работаю.
Как прошел вечер?
Я делаю затяжку, обдумывая ответ.
О’кей… Убийство в Васастане.
Подумав, стираю последнюю фразу и пишу вместо нее:
Ты как?
Скучаю по тебе, – приходит ответ, и на душе делается тоскливо.
Тогда до завтра?
Да, завтра было бы хорошо.
Я думаю, что бы это значило. В обычные дни мы не откладываем свидания на завтра, Сэм готова заехать за мной в любое время.
В поле моего зрения появляется хорошо одетый мужчина. Он решительно шагает сквозь снег – волосы тщательно причесаны, полы расстегнутого пальто развеваются на ветру. Молча поднимает руку, не спуская глаз с моей сигареты. На лице гримаса брезгливости, граничащей с отвращением.
– Счастливой Лючии, – приветствую его я.
– Угостишь? – Мужчина смущенно озирается.
Это Габриэль Бирк. Я протягиваю ему наполовину выкуренную сигарету, и он высасывает из нее остатки жизни.
– Не знал, что ты куришь, – замечаю я.
– Ты много чего не знаешь. Кто руководитель следственной группы?
– Ты.
– Я?.. Но нам нужен комиссар. Морелиус?
– В отпуске.
Бирк закатывает глаза.
– Тогда позовите Каландера, он точно не в отпуске. Несколько часов назад я видел его возле сосисочной на Санкт-Эриксгатан, и вид у него был весьма озабоченный.
– Тот, с топором, порядком его доконал. – Я киваю.
– С Тегнергатан?.. Ну да… А если Бэкстрём? Уж лучше он, чем ничего.
Я качаю головой.
– Бэкстрём в управлении.
– Бедное управление…
Бирк гасит окурок о стену, делает движение уйти, но останавливается и нюхает воздух:
– Ты блевал?
– Нет.
– Но воняет блевотиной. В таком случае кто-то сблевал на тебя.
– Как будто нет.
Бирк хихикает. Потом достает пару перчаток из кармана пальто:
– Где он?
– Там, на заднем дворе.
* * *
– У нас свидетель. – Я поднимаю глаза к окну с рождественской звездой. – Йон Тюрелль. Думаю, он видел убийцу.
– Откуда ты знаешь?
– Я говорил с ним.
– И что же он видел?
– Кое-что видел, но…
– Что?
– Ему шесть лет. Так, по крайней мере, сказала его мать.
– Шесть лет? – Бирк морщится. – Прекрасно…
Он садится на корточки рядом с трупом. Лицо Томаса Хебера исполнено неземного покоя.
Визитница лежит на прежнем месте, возле рюкзака. Бирк берет ее, достает идентификационную карточку.
– Красивый мужчина, – замечает он.
– Такие тоже умирают, – отзывается Мауритцон.
Бирк возвращает карточку и визитницу на место, поднимается и озирает место преступления, будто осваивается.
– Он пришел сюда. – Я имею в виду Хебера. – Он стоял здесь. Возможно, еще один человек явился раньше его и прятался за одним из контейнеров. Потом – еще один, тот, что всадил нож Хеберу в спину. С большой долей вероятности он подошел сзади. Когда Хебер упал, тот, последний, рылся в его в рюкзаке. Что-то нашел, насколько мы можем предположить, и скрылся. Возможно, прихватил с собой мобильник Хебера, поскольку здесь его нет. Он направился в сторону Сити. Потом ушел и тот, что прятался за контейнерами – так утверждает свидетель. Скорее всего, именно тот, что прятался, и позвонил в полицию. Вопрос, что он тут делал. Вполне может быть, оказался здесь случайно; какой-нибудь наркоман или бездомный…
– Но твоему свидетелю шесть лет, – напоминает Бирк.
– Тем не менее его показания вполне согласуются с тем, что я вижу. Кто-то стоял за контейнерами.
– Будем надеяться, что объявятся и другие свидетели. – Бирк снова оглядывается. – На первый взгляд похоже на ограбление… но почему не взяли наличные?.. Должно быть, здесь все-таки что-то другое.
– Именно, – соглашаюсь я. – Вопрос что. Может, ему был нужен его мобильный?
– Мобильный? В рюкзаке? – недоверчиво переспрашивает Бирк. – Ты свой где носишь?
К нам приближается Маркстрём, с блокнотом в одной руке и пластиковым стаканом с кофе в другой. Я спрашиваю себя, видел ли когда-нибудь Маркстрёма без еды или напитка. Хотя, с другой стороны, я знаю его не так давно.
– Томас Маркус Хебер, – провозглашает он и с шумом втягивает в себя кофе. – Родился в семьдесят восьмом году. Холост, детей нет. Числится проживающим на Ванадисвеген, дом пять, меньше километра отсюда. Одиннадцать лет назад был признан виновным по статье о нанесении телесных повреждений, а за год до того – о нарушении общественного порядка.
– Избиение и нарушение общественного порядка… – повторяет Бирк и поворачивается ко мне: – Займешься этим?
Я киваю, снова поднимаю глаза к окну:
– Займусь.
Йона в окне нет. Должно быть, мать уложила его спать. Я думаю о том, не повредила ли ему наша беседа и то, что он видел. Что приснится ему сегодня ночью?
– Завтра, – уточняю я.
– А я займусь его квартирой.
– У тебя есть ключи?
Он кивает на связку ключей на снегу.
Я медлю, прежде чем задать ему следующий вопрос:
– Хочешь, чтобы я составил тебе компанию?
– Нет. Но не все получается так, как мы хотим.
* * *
На первый взгляд с дверью все было в порядке, хотя Кристиан орудовал тяжелым молотком – это было единственное, что на тот момент имелось у него под рукой. Разве что ручка немного отстала да щель, свидетельствующая о том, что дверь прикрыта недостаточно плотно. Но не более того. А с учетом темноты так все и вовсе было в порядке.
Он стоял на улице, не прятался. В окнах не горел свет, если не считать красной рождественской звезды парой этажей выше. Времени было чуть больше половины десятого. До смерти Томаса Хебера оставалось меньше часа.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?