Текст книги "Смерть перед Рождеством"
![](/books_files/covers/thumbs_240/smert-pered-rozhdestvom-164584.jpg)
Автор книги: Кристоффер Карлссон
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Не совсем. Политические крайности правого и левого толка.
Марика пожимает плечами.
– Томас не делал тайны из своего прошлого… Я о том, что он ведь и сам участвовал когда-то в одном автономном движении. Социологи часто изучают то, что им близко; так или иначе, Томас не был исключением.
– То есть вы знаете о его прошлом в AFA?
– Разумеется. Скажу больше: мне известно, что Томас был осужден за нанесение телесных повреждений и нарушение общественного порядка. Об этом два раза в год мне напоминают письма его «поклонников».
– Что за письма?
– На наш мейл пишут нацисты, расисты и интернет-тролли всех мастей.
Вот оно, забрезжило наконец. Или…
– Расскажите о письмах.
– Вы понимаете, – Марика всплеснула руками, – что в этом нет ничего удивительного. Социологи часто ставят себя в щекотливое положение, когда занимаются политически ангажированными проблемами. Такие письма получают многие. Разумеется, мы принимаем меры – пишем заявления в полицию и тому подобное. Но после Брейвика и Утёйи[20]20
Андерс Беринг Брейвик (р. 1979) – норвежский националист, организатор и исполнитель взрыва в центре Осло и нападения на молодежный лагерь правящей Норвежской рабочей партии, располагавшийся на о. Утёйа. В результате терактов погибли 77 человек и 151 получил ранения.
[Закрыть], собственно, после того как «Шведские демократы» вошли в риксдаг, противостояние «правых» и «левых» заметно обострилось.
– Когда вы их получали?
– В последний раз где-то в начале осени, но бывало и раньше. При всем понимании, насколько это серьезно, что мы могли сделать? Только переправить их в отдел безопасности, который, в свою очередь, связывался с вами. Что и делали…
– То есть эти письма были от нацистов, расистов и… как вы их там назвали… – я заглянул в блокнот, – интернет-троллей?
– В случае Томаса – да, насколько я понимаю. Конкретные отправители так и не были установлены.
– От нарушителя общественного порядка до социолога… – задумчиво повторил я. – Похоже, с возрастом он поменял политические убеждения.
– Томас оставался на стороне левых, насколько мне известно. Разве что перестал верить в действенность публичных акций. Думаю, он просто стал старше.
– Стал старше?
– Да; иногда одного этого достаточно, чтобы человек изменился. Думаю, Томас просто пытался понять себя прежнего.
– Он все еще был членом этого… AFA?
– Не могу сказать вам этого… Честно говоря, не думаю.
Она взглянула на меня испуганно-удивленно, будто увидела вдруг нарисовавшееся за моей спиной чудовище.
– Его что, действительно убили?
– Да.
– И вы не знаете, кто это сделал?
– Нет, пока не знаем. Пытаемся понять. – Последнюю фразу я проговорил почти по слогам. – Каким он был в последние дни жизни, можете рассказать? Каких-нибудь изменений не заметили?
Она задумалась, скользнув взглядом по корешкам книг на полке.
– Нет, ничего такого…
– Чем он занимался вчера днем?
– Он появился здесь после совещания в девять. Я была на кухне, он пришел позже. Потом сидел у себя в кабинете. Думаю, расшифровывал интервью. Когда я уходила домой, он все еще оставался. Сказал, что у него назначена встреча в половине одиннадцатого.
– С кем – вы не знаете? – на всякий случай переспросил я.
– Нет, как я уже сказала – ни малейшего понятия… Днем, правда, он гулял… с Келе Вальдецем, приятелем. Они часто гуляли вместе в окрестностях университета.
– Каким он был, Томас? Были ли у него друзья, родственники, о которых он говорил?
– Томас был… одиночка. Когда он пришел к нам, у него была девушка. Они расстались. Потом появилась другая, но тоже ненадолго. Его лучшими друзьями оставались коллеги, прежде всего Келе Вальдец. Не думаю, что его успели известить… – Она замолчала. – Келе, я имею в виду…
– Его известили, – возразил я, заглянув в блокнот. – Тем не менее мне хотелось бы переговорить с ним.
* * *
Каждого из нас кто-нибудь да оплачет. Грим часто повторял это, когда в Салеме пропадал кто-нибудь из наших и никому как будто не было до этого дела. Когда умирает человек, непременно найдется кто-то, кто не захочет его отпускать. И он будет мучиться по ночам бессонницей, бродить по улицам, где любил гулять ушедший, и перебирать его вещи в гардеробе. Я спрашиваю себя: кто этот человек в случае Томаса Хебера?
За окнами кабинета Марики Францен перестал падать снег. Город тих, каким он бывает, когда на него смотришь со стороны.
* * *
Вальдец еще не появился, и кабинет Хебера я занимаю первым. Он вполовину меньше кабинета Марики Францен, но оборудован не хуже иной квартиры; не хватает разве что плиты и туалета, чтобы можно было поселиться здесь насовсем. Одна стена полностью закрыта книжными полками. Вдоль другой стоят диван и зажатый им в углу широкий письменный стол. На диване подушка и плед. На столе, среди книг и бумажных кип, – компьютер с клавиатурой, принтер и телефон модели восьмидесятых годов.
На двери на крюке висит галстук, похожий на узкий черный язык, и пиджак. Там же – бадминтонные ракетки в чехле. Я шарю в карманах пиджака – ничего.
Над столом заключенный в рамку диплом, удостоверяющий, что работа Томаса Хебера была признана научным сообществом факультета диссертацией года. Рядом – другое свидетельство, о том, что статья Хебера была отмечена Социологическим обществом как лучшее исследование среди молодых социологов. Статья была опубликована в «Британском журнале социологии» и называлась «Некоторые замечания по поводу отношений между «инсайдерами» и «аутсайдерами» в общественных движениях».
Восходящая звезда, можно сказать. Угасшая на взлете.
Я опускаюсь в кресло, нажимаю кнопку – не тут-то было. Компьютер включается, но система требует пароль. Несколько секунд недоуменно глазею на монитор, потом поднимаю трубку и набираю номер службы технической поддержки, нацарапанный на бумажке рядом с телефоном.
– Мне нужен ваш персональный номер, – монотонно отвечает мужской голос в трубке.
– Мой персональный номер?
– Я должен быть уверен, что вы действительно из полиции.
– А как вы можете быть уверены, что я не дам вам чужой персональный номер?
Мужчина на том конце провода вздыхает, как будто ему приходится выслушивать подобные возражения по сто раз на дню.
– Мне нужен ваш персональный номер, – повторяет он.
* * *
Рабочий стол Хебера пестрит разнообразными папками и документами. Я кликаю наугад. В одних – наброски и черновики статей, в других – учебное расписание, планы выступлений на совещаниях и тому подобная информация, ознакомившись с которой даже полицейский возблагодарит Господа за то, что тот не сделал его академиком.
Одна из папок, помеченная буквой F, содержит другую, озаглавленную Fält[21]21
Поле (шв.).
[Закрыть], в которой я обнаруживаю множество документов. Один представляет собой столбик чисел, от 1580 до 1602, напротив некоторых стоят аббревиатуры: AFA, RF, FF, P, SM, RAF-S, RAF-V и тому подобные. «Это список тех, у кого он брал интервью», – догадываюсь я, а аббревиатуры – названия организаций, которые представляли эти люди. Другой документ озаглавлен как LOGG[22]22
Возможно, от шв. loggbok – «вахтенный журнал».
[Закрыть], я открываю его – и по позвоночнику пробегает вибрирующий холодок.
Очевидно, это его дневник. Первые записи в нем – почти двухлетней давности. Тогда Хебер только запустил проект, над которым работал до самой смерти. В документе пятьдесят четыре страницы, последняя запись датирована двенадцатым декабря, то есть вчерашним днем. Я вглядываюсь в текст:
12/12
Встречаюсь с 1599. Возможно, расскажу, что слышал. Хотя пока не знаю. Место встречи все то же, 2230. Я слишком нервничаю, сегодня сделал не так много.
Кликаю на список в предыдущей папке. Напротив 1599 – аббревиатура RAF-S. Я представляю себе, как этот 1599 всаживает нож в спину Хебера, явившегося в условленное место. Интересно, это он или она? Или нет, что-то здесь не стыкуется… Что-то настораживает меня в этой версии. Это все равно как надеть свитер наизнанку: тепло, но что-то не так.
1599, респондент Хебера. Это он появился там первый и ждал социолога за зеленым мусорным контейнером. Потом пришел Хебер, огляделся. И только после этого от погруженного в сумрак переулка отделилась тень третьего, который всадил в Хебера нож.
Что же получается, 1599 заманил социолога в ловушку? Возможно. Сколько же времени прошло между появлением во внутреннем дворе Хебера и убийством? Секунда? Минута? Успел ли социолог перекинуться с 1599 хотя бы парой фраз? Возможно… хотя, по всей видимости, нет. И зачем 1599 позвонил в полицию, если, конечно, это был он? Почему Хебер так нервничал, что он такое услышал? Кто проник потом в его квартиру и оставил столь примечательные следы? Наконец, когда это произошло, до убийства или после?
Каждый из этих вопросов подобен лабиринту. По мере приближения к предполагаемому ответу число версий множится, и мне приходится начинать сначала. Мне нужно переговорить с Бирком, он куда лучший аналитик.
Я посылаю на печать список респондентов и дневник, и то и другое в двух экземплярах. Пока принтер выплевывает бумаги, еще раз вглядываюсь в столбики чисел и аббревиатур. Беру 1599 в кружок.
* * *
Уже перед самым открытием Оскар Сведенхаг понял: что-то не так. Он вошел в кафе «Каиро» через служебный вход, зажег тусклые светильники на потолке и, петляя между столиками, приблизился к барной стойке. Поставил рюкзак на пол, насвистывая, отложил ключи в сторону. Подготовил кофемашину, проверил запас продуктов на день.
Только за несколько минут до открытия Оскар почувствовал, что по залу гуляет сквозняк. Дверь на улицу для посетителей оказалась незапертой. Ручка висела, как будто замок взломали.
Он оглянулся на барную стойку – и там определенно что-то было не так. Но что? Оскар понял это, взглянув на ящик для ножей с выступающей черной рукояткой. Одного ножа не было на месте.
Потом обнаружилось, что из кассы пропали деньги.
Звонить в полицию – вот первое, что пришло бы в голову любому на его месте. Только не Оскару Сведенхагу, предпочитавшему воздерживаться от скоропалительных поступков.
Но насвистывать он перестал.
* * *
Келе Вальдец сидит в своей комнате, склонившись над столом, и читает текст. Темные кудри падают на лицо. На нем черная куртка и такие же черные джинсы, как будто торжества по случаю Дня святой Лючии включают похороны.
Последнее, впрочем, вполне уместно. Я прокашливаюсь – он поднимает глаза. В первую секунду его взгляд шокирует меня.
– Доброе утро, – произносит Келе, снимая очки в черной оправе. – Чем могу служить?
– Я из полиции.
– Из полиции? – переспрашивает Вальдец, поднимая одну бровь, так что на лбу образуется морщина. – И в чем же дело?
* * *
Известие о смерти коллеги он воспринял как и следовало ожидать. Голос Келе звучит механически пусто и глухо, как у человека, пережившего серьезное душевное потрясение. Келе Вальдец подтвердил, что вчера они с Хебером прогуливались в окрестностях университета.
– Как он выглядел во время прогулки? Ничего подозрительного не заметили?
– Я… я не знаю… Пожалуй, да. Он выглядел каким-то… обеспокоенным, что ли. Нервным, если вы меня понимаете.
– Кажется, понимаю. – Я киваю. – И все-таки…
– Отвечал как-то уж очень односложно… Как будто мыслями был совсем в другом месте. Я так и не понял, с чем это было связано. Возможно, с работой.
– Вы его об этом не спросили?
– Нет. А что, должен был?
В его глазах блеснула надежда, как будто отрицательный ответ с моей стороны облегчил бы его ношу. Последнее крайне редко происходит на полицейских допросах, преследующих совсем другие цели.
– Нет, – отвечаю я тем не менее, – я так не думаю. Не показалось ли вам, что Томасу Хеберу угрожает опасность?
– То, что ему угрожала опасность, чувствовал не только я. – Келе кивает. – Особенно после бойни на Утёйе. Тогда Томас только закончил свою диссертацию – и сразу оказался в центре внимания, в том числе экстремистов. Журналисты брали у него интервью, он участвовал в дебатах на телевидении. Он стал, так сказать, публичной персоной, а значит, опасен. «Правые» знали его еще со времен AFA, если вы в курсе.
– Я в курсе. Но из того, что я знаю, не совсем понятно, как все могло зайти так далеко… Я имею в виду убийство.
– Я и не говорю, что они его убили. Вы спрашиваете, не угрожала ли Томасу опасность.
– И все-таки, как вы считаете, эти группировки могли пойти на убийство?
– «Правые», вы имеете в виду?
– Да, именно.
Келе складывает руки на груди. Его голос звучит все так же механически, но взгляд оживает, в глазах появляется блеск.
– Нет, я так не думаю. Но вам следует расспросить об этом кого-нибудь другого. Я слишком плохо их знаю.
Я выкладываю на стол LOGG-документ, протягиваю ему.
– Вот что я нашел в его компьютере. Взгляните, особенно на последнюю фразу. Я затрудняюсь ее истолковать.
Келе просматривает первую страницу, поднимает глаза.
– Какое вы имели право это читать? У вас есть разрешение на взлом его компьютера?
– Когда человек умирает такой смертью, как Хебер, рано или поздно у нас появляется разрешение на все, что нам нужно.
– Эти заметки касаются его полевых исследований, это дневник ученого. Можете предъявить мне письменное разрешение?
– Я предъявлю его вам в самое ближайшее время, не волнуйтесь. Но для начала взгляните на последнюю страницу.
Келе нехотя пролистывает документ, читает запись от 12 декабря.
– Этот пятнадцать девяносто девять, должно быть, один из его респондентов, – замечает он, осторожно касаясь бумаги кончиком пальца.
– Похоже, он не просто респондент. И эта запись отличается от остальных, уж слишком эмоциональна.
Келе поднимает на меня глаза.
– Я понятия не имею, что бы это значило. – Он откладывает документ, выглядит расстроенным. – Это личный дневник, у меня нет никакого желания читать его. У вас есть копии?
– Нет, – отвечаю я.
* * *
Счастливой Лючии.
В лифте, поднимаясь к себе в «убойный отдел», я читаю эсэмэску от Грима.
Пишу ответ:
Не думал, что они оставили тебе мобильник.
Новое сообщение поступает тут же, как будто Грим с мобильником в руке только и ждет от меня весточки. Возможно, так оно и есть: таким, как он, заниматься в клинике Святого Георгия особенно нечем.
Они не оставили, – пишет он. – Я его выкрал.
Смеюсь про себя. Потом звоню в психиатрическое отделение больницы Святого Георгия и советую им как следует просмотреть личные вещи пациента из двадцать второй палаты.
– И еще одно, – добавляю я под конец. – Ничего не буду иметь против того, чтобы пациент знал, кто именно на него настучал.
* * *
В одной из многочисленных комнат для совещаний сидят Бирк, Олауссон и Мауритцон. Последняя – с чашкой дымящегося кофе, который как будто только и не дает ей провалиться в сон.
– У меня двое внуков, – говорит она, – одному два года, другому пять. Когда дочь не справляется, я беру их себе. Их привезут утром, а я ведь почти не спала.
– Мне жаль тебя, – прикрыв глаза, вздыхает Олауссон.
Прокурор Ральф Олауссон нескладный и долговязый. Когда он вздыхает, в носу у него что-то свистит. Он ходит в мятом костюме. Стоит Олауссону ослабить галстук и расстегнуть верхнюю пуговицу, как под рубахой мелькает красный рубец – край здоровенного шрама на груди.
– Когда подойдут остальные? – спрашиваю я.
– Какие остальные?
– Это что, вся наша команда? Нас должно быть больше как минимум на порядок.
– Пока все, что есть, – меланхолично замечает Олауссон.
– Но ты ведь набираешь людей? Мы не можем вести расследование втроем.
Ральф пожимает плечами. Потом переводит взгляд на свои руки, как будто на текущий момент они для него – самое интересное, что есть в этой комнате.
– Ну… думаю, начнем.
* * *
За полчаса мы прошлись по всему, что известно о смерти Томаса Хебера. Показания других свидетелей подтвердили то, что рассказал мне мальчик Йон Тюрелль. Сначала во дворе появился Томас Хебер, потом еще один человек, предположительно убийца. Последний удалился с места преступления раньше, чем третий, который прятался за мусорным контейнером. Когда же этот третий появился во дворе – неизвестно, потому что этого никто не видел.
Таксист, остановившийся на противоположной стороне Дёбельнсгатан, видел, как два человека выходили с заднего двора, но не вместе. Судя по его показаниям, оба покинули место преступления почти сразу после того, как было совершено убийство. В одной из квартир с окнами на Дёбельнсгатан страдающая бессонницей дама шестидесяти семи лет поливала цветы. Она видела то же, что и таксист. При этом ни она, ни он не смогли дать более детального описания произошедшему, чем это сделал Йон Тюрелль.
– Ему шесть лет, – задумчиво повторяет Бирк. – Нашему главному свидетелю шесть лет.
– Тем не менее картина событий более-менее восстановлена, – замечает Олауссон.
– Так-то то оно так… – возражаю я. – Но в этой картине полно неясностей.
– Что ж, – замечает Олауссон, – со временем все должно проясниться.
– То есть?
Олауссон обводит наш круг глазами. Лицо его будто оживает.
– По мере того как вы будете продвигаться в своей работе, – поясняет он.
– Но для этого нам нужны люди, – настаивает Бирк.
– Посмотрю, что можно для этого сделать.
Олауссон слабо улыбается. Вопрос можно считать закрытым.
– Думаю, что тот, кто стоял за контейнерами, пробыл там не больше пары минут, – замечает Мауритцон, как будто только для того, чтобы не уснуть. – Об этом свидетельствуют следы на снегу. Их не так много. Кроме того, с большой долей вероятности это была женщина. Тридцать восьмой размер – сколько мужчин носят такую обувь?
– Возможно, я кое-что о нем уже знаю, – встреваю я и вкратце рассказываю о визите к Марике Францен, об исследовательском проекте Хереба и мейлах, которые приходили на электронные адреса института социологии.
– На нем лица не было в последние часы накануне смерти, – добавляю я. – А респондент пятнадцать девяносто девять, вероятно, и есть тот человек, с которым Хебер должен был встретиться на заднем дворе.
Теперь все упирается в дневник Хебера и «полевые исследования».
– Он как будто узнал что-то и сомневался, стоит ли сообщать об этом респонденту пятнадцать девяносто девять. Лично я понятия не имею о том, что это может быть, но, судя по всему, это нечто для нас крайне важное. Я не успел прочитать все, его дневник при мне.
– То есть ты оставил его там, – подает голос Бирк, не поднимая глаз от своего блокнота.
– Да.
– Но ты ведь снял копии?
– Нет.
Олауссон переводит взгляд за окно, глаза по-прежнему полуприкрыты. Мобильник лежит на столе, рядом с папкой, где собраны материалы расследования. Мауритцен просит передать ей папку.
– Вот здесь мы кое-что обнаружили, – говорит она. – В сотне метрах от тела, на Дёбельнсгатан.
Она вытаскивает конверт, протягивает Олауссону. Тот удивленно пялится на снимки.
– Блевотина, – констатирует он.
– Да. Мы послали на анализ пробы. Результаты еще не готовы.
– Боюсь, это мое, – спешно встреваю я.
– Твое?
Мауритцон несколько раз переводит взгляд то на меня, то на снимки.
– Похоже, не слишком удачно поужинал, – объясняю я. – А тут еще этот труп… В общем, мне было плохо.
Олауссон недовольно хмыкает.
– Прошу прощения, я должен был сообщить об этом сразу, – добавляю я.
– Как давно ты вышел на работу?
– То есть?
– Я просто спросил. – Олауссон поднимает на меня глаза.
– Сегодня тринадцатый день.
– Понятно. – Он вздыхает.
– Что понятно?
– Ничего. Я же сказал: просто спросил.
Он улыбается, кладет фотографии на стол. Я спрашиваю себя, откуда у него этот шрам на груди. И еще не играет ли он со мной в кошки-мышки и вообще насколько легко он распознает вранье.
– Тогда все это нам не нужно, – делает вывод Мауритцон и убирает снимки в карман.
Папка снова переходит к Олауссону.
Бирк избегает смотреть и на меня, и на него.
Они похожи на заговорщиков, и я догадываюсь, что Олауссон все знает.
Я чувствую, как моя спина покрывается потом. Ладони становятся влажными.
– Отпечатки обуви в квартире Хебера. – Я поворачиваюсь к Мауритцон: – Мы работаем с квартирой. Криминалисты должны закончить все уже сегодня. Но там, похоже… ничего нет, кроме этих отпечатков. С большой долей вероятности это не тот человек, который стоял за контейнером на Дёбельнсгатан и не сам Хебер. Тот, кто побывал в квартире убитого, носил обувь сорок четвертого размера.
– Убийца вполне мог переобуться, – возражает Олауссон.
– Да, конечно. – Мауритцон стучит по столу костяшками пальцев, и я спрашиваю себя, делает ли она так всегда, когда раздражена. – Но насколько часто убийцы меняют ботинки с тридцать восьмого размера на сорок четвертый?.. В любом случае отпечатки обуви сами по себе бесполезны.
– А что с его мобильником? – спрашиваю я.
– Все еще не найден. – Бирк пролистывает свои бумаги. – Последний исходящий звонок с мобильника Хебера зарегистрирован возле университета, предположительно от получаса до сорока пяти минут до смерти. Но с кем он разговаривал, установить таким образом невозможно. Нам нужен список звонков, чем скорей, тем лучше. Мы вряд ли получим его раньше завтрашнего вечера. В настоящий момент телефон Хебера предположительно отключен. Если он, конечно, не покоится на дне озера Меларен.
– Мы должны найти его, где бы он ни был, – резюмирует Олауссон и поворачивается ко мне. – Так что ты там говорил насчет респондента пятнадцать семьдесят девять?
– Пятнадцать девяносто девять, – поправляю я.
– Хорошо, пусть так, – соглашается Олауссон. – Он ведь вполне может быть убийцей?
– Не думаю, – возражаю я.
– Почему?
– Кое-что не стыкуется.
– Он имеет в виду направление удара, – поясняет Мауритцон. – Если Хебер ждал респондента пятнадцать девяносто девять и явился на встречу раньше его, то вряд ли стоял бы спиной к переулку. Логичнее было бы предположить, что он смотрел в ту сторону, откуда должен был появиться пятнадцать девяносто девять, согласитесь. Если же Хебер вошел во двор позже пятнадцать девяносто девять, тем более маловероятно, что он повернулся к нему задом.
Мобильник Олауссона сигналит. Имя, высветившееся на дисплее, начинается с буквы Г – вот и все, что я успеваю заметить.
– Звучит разумно, – резюмирует Олауссон. – Что ж, будем над этим работать. И выясните, что же такого узнал Хебер. Или… – Он встряхивается и поднимается со стула. – Действуйте, у меня своя работа.
Олауссон захлопывает папку и выходит из комнаты совещаний с ней и прижатым к уху мобильником.
– Он даже не взглянул! – шепотом восклицает Мауритцон. – Я потратила на этот протокол несколько часов.
Бирк, бывший на удивление молчаливым во время совещания, переводит взгляд то на меня, то на Мауритцон, то на стул, словно ошарашенный внезапным уходом Олауссона.
– Чертов идиот, – резюмирует он.
Я поднимаюсь.
– Куда ты? – спрашивает Бирк.
– Так… почитаю немного.
– Копии, которые ты так и не снял?
– Что-то вроде того.
Бирк косится на Мауритцон, как будто только из опасения, что она уснет.
– Сумасшедший дом, – ворчит он.
* * *
Подкрепившись двумя чашками кофе, я устраиваюсь в своем кабинете с «полевыми заметками» Хебера. Фигура убитого социолога стоит у меня перед глазами темной тенью, которую я прогоняю, пытаясь сосредоточиться на чтении.
В первых записях чувствуется его неуверенность. Хебер будто движется ощупью. Он намечает возможные направления работы, оперируя терминами, смысл которых не вполне мне ясен.
В январе Хебер налаживает контакты с представителями автономных движений и начинает «полевые исследования». Вот и все, что касается января.
Первые респонденты почему-то обозначены как 1580 и 1581, третий – 1582 и так далее. Хебер пишет, что работает интенсивно, берет по многу интервью в день. Но это пробные интервью, методика, направление исследования только вырабатываются. Собственно, первые «полевые заметки» появляются только в марте месяце.
13/3
После интервью в «Каиро» я попросил 1598 порекомендовать мне кого-нибудь, с кем еще стоило бы поговорить. Он предложил одного человека из RAFа. Контактной информации не предоставил, сказал, что таковой просто не имеется. Но выйти на этого человека несложно, если навести справки в известных кругах. Непременно займусь этим после того, как дочитаю студенческие работы. Надеюсь заполучить таким образом респондента 1599.
Я задумался. С этим 1599 не все так просто. Похоже, это не совсем обычный респондент. Но у него (или нее?) своя сеть контактов – значит, не все так безнадежно. Хеберу, во всяком случае, был нужен человек для опроса – не более.
Три дня спустя ему повезло.
16/3
Контакт с 1599 установлен. Последние несколько дней я только и занимался тем, что искал ее. 1599 не имеет ни постоянного жилья, ни работы – ничего. Не думаю, что она от кого-то скрывается, просто предпочитает такой образ жизни. Так или иначе, она согласилась. Завтра мы встречаемся в студии.
Итак, это женщина. Запись от 17 марта отсутствует. Заметка о встрече с 1599 датирована восемнадцатым числом. И она совсем короткая.
18/3
Респондентка 1599 припозднилась, но не разочаровала. Она вдохновляет меня на новые идеи. С другой стороны, подтвердилось кое-что сказанное другими IP. Надеюсь, наша беседа не окончена, мне нужно встретиться с ней по крайней мере еще раз.
Далее 1599 пропадает из дневника почти на полгода. Во всяком случае, прямых упоминаний о ней нет. Но после беседы с ней тон заметок меняется. С одной стороны, становится уверенней, как будто Хебер определяется наконец с направлением работы. С другой – все чаще мелькают фразы, прямого отношения к исследованию не имеющие. В конце очередной заметки Хебер выражает намерение «на время забыть о проекте». Сходить куда-нибудь поесть с коллегами, поучаствовать в дебатах, наконец заняться студентами. Он планирует читать лекции политикам и активистам общественных движений. Последнее может вдохновить на новые идеи касательно работы. Время от времени Хебер замечает с сожалением, что коллеги никак не могут забыть о его политическом прошлом, от которого сам он давно отрекся.
15/6
Двенадцатая годовщина беспорядков в Гётеборге. Чему они могут научить нас, стокгольмцев? Я прочитал об этом серию лекций. Как всегда, для студентов, политиков, представителей власти. И, как всегда, аудиторию больше интересовало мое политическое прошлое, нежели научные изыскания. Чертов Антифашистский фронт… Когда я наконец развяжусь с ним! Я спрашиваю себя, насколько все это сейчас важно для меня и моей работы. Что бы сказали об этом мои респонденты? Что сказала бы 1599?
Теперь я отчетливо представляю себе Хебера. Вот он стоит, повернувшись лицом к востоку, где-то на Биргерярлсгатан или Васагатан, где здания – безликие великаны из стекла и бетона. Лето. Жара. Солнце светит ему в спину. Мимо течет сплошной автомобильный поток. Потом он разворачивается к солнцу, и я наконец вижу его лицо. Теперь Томас Хебер не просто силуэт, он человек.
Каждого из нас кто-нибудь да оплачет.
В следующий раз она упоминается только в ноябрьских записях.
25/11
Есть много такого, что мне следовало бы записать, чтобы не забыть, но я не уверен, что могу доверить это бумаге. С другой стороны, могу ли я настолько доверять своей голове, чтобы держать это только в ней?
1599 наконец объявилась. Некоторое время я ее сторонился (интересно, заметила ли она это?), потому что так дальше продолжаться не может. Все это слишком рискованно. С другой стороны, что-то в ней меня восхищает. Она спросила, почему я не связался с ней, как обещал, и я не нашел лучшего ответа, кроме как извиниться перед ней.
«Нам надо встретиться», – сказала она. «Не возражаю, – ответил я. – Только зачем?» «Увидишь», – и дала отбой.
Последующие записи умалчивают о том, что же такого сказала 1599 Хеберу. Напрасно я листал страницы. В следующий раз 1599 упоминалась неделю спустя, и то мимоходом.
5/12
Не слишком ли я ей доверяю? Я полагаюсь на свою интуицию, но это полное сумасшествие. Это не может быть правдой. Она советует поговорить с Х. Попробую на него выйти.
Мало-помалу я приближаюсь к концу. Перед последней записью накануне встречи на заднем дворе 1599 упоминается всего несколько раз.
7/12
1599. Наплевать на все этические принципы и обратиться в полицию – чем не выход? Пытался добраться до Х – безуспешно.
Я пробегаю глазами следующую запись – и по спине пробегает холодок.
7/12 (продолжение)
Послеобеденное интервью с 1601 меня просто ошеломило. Респондент не разрешил мне пользоваться диктофоном, пришлось прибегнуть к помощи шариковой ручки. Где-то в середине беседы он спросил, дошли ли до меня последние сплетни. «Нет», – ответил я. Я думал, он повторит то, что уже рассказала мне 1599, но ошибся.
Блокнот не при мне, поэтому воспроизвожу нашу беседу по памяти. За точность цитирования не ручаюсь.
Я: То есть ты полагаешь, что кто-то может пойти на это?
1601: Да.
Я: Но почему?
1601: Потому что чаша терпения переполнена, ненависть бьет ключом. Их предали – вот как они это понимают. Разве этого недостаточно?
Я: Возможно. Но зайти так далеко… Согласись, звучит ужасно.
1601 (пожимает плечами):…
Я: Ты можешь помешать этому?
1601: Не рискну. Больше мне сказать тебе нечего, потому что никому не известно, где и когда это будет. Я и так наболтал достаточно. И потом, если кто-нибудь…
Я: Никто, это я тебе обещаю.
1601 (после долгой паузы): Я знаю, кто должен это сделать.
Он дал мне координаты. С этим человеком я должен был связаться при первой возможности, но не решаюсь ни звонить, ни писать на электронную почту. Сомневаюсь, что он ответит, если узнает, что это я.
Следующая запись датирована двумя днями позже. Речь идет все о том же 1601, но Хебер уж очень расплывчат в формулировках.
9/12
Я вышел на него. Уговаривал встретиться, поговорить – безуспешно. Не знаю, что делать.
10/12
1599 говорит одно, 1601 – другое. Я не знаю, кому верить. Может, обоим? Времени на собственные разыскания нет, остается полиция. Обратись я туда, нарушу нашу договоренность с 1599. Я не могу этого сделать. Между тем Х все так же недоступен.
11/12
Наконец я встретился с Х, в кафе «Каиро». Поджидая его в углу с чашкой кофе, засомневался, насколько могу ему доверять. Мне страшно оставаться одному, все слишком серьезно. Я не знаю, какой из двух сценариев верен и насколько широк круг посвященных.
11/12 (продолжение)
Х появился спустя час. Я отвел его в угол и рассказал все. Имен не называл из этических соображений. Я хотел видеть его реакцию.
Сценарий 1599 ему известен, я понял это сразу. Но, выслушав его в моем изложении, он оторопел. Из этических соображений я не назвал имени исполнителя, только их цель. Я спросил, может ли он проверить эту информацию. Я нервничал. Меня мучил стыд – ведь я нарушил договор о неразглашении, по крайней мере в отношении 1601. Я ведь обещал – никому. Х оставил мой вопрос без ответа. Просто покинул кафе.
12/12
Встречаюсь с 1599. Возможно, расскажу, что слышал. Хотя пока не знаю. Место встречи все то же, 2230. Я слишком нервничаю, сегодня сделал не так много.
Я беру список респондентов. В нем две колонки. Каждому номеру соответствует аббревиатура организации, которую он представляет, но напротив 1601 стоит прочерк. Что бы это значило? Другой вопрос: кто такой Х? Совсем не обязательно один из его респондентов; может, просто завсегдатай кафе «Каиро»… В противном случае у него тоже был бы номер. Похоже, Х. – это инициал или первая буква фамилии.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?