Текст книги "Смерть перед Рождеством"
![](/books_files/covers/thumbs_240/smert-pered-rozhdestvom-164584.jpg)
Автор книги: Кристоффер Карлссон
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
* * *
Стук в дверь – Бирк. Входит, не дождавшись разрешения. Я спешно беру с полки первую попавшуюся книгу, кладу на распечатку и демонстративно погружаюсь в чтение.
– Занят?
– Сейчас собираюсь идти.
– Решил просветиться? – Бирк косится на увесистый том. – «Каталогизация доказательств в вычислительно-аналитических машинах, издание 1980 года, исправленное и дополненное»… Ностальгируешь?
Я мычу в ответ что-то неопределенное.
– Тебя, поди, в восьмидесятом году и на свете не было.
Бирк вытаскивает деревянный стул. Садится. Вздыхает, опустив широкие плечи.
– Олауссон, – наконец произносит он. – Нам нужно о нем поговорить.
– Хорошо. – Я поднимаю голову.
– После совещания я пошел в буфет, но ты ведь знаешь, какие у нас тонкие стены… В туалете кто-то разговаривал по мобильному. Он пустил струю из крана, чтобы не было так слышно.
– Ну?
Бирк вздыхает.
– Собственно, слышал я не так много, только самый конец. «Я только с совещания, – говорил мужской голос. – Один из них, Барк, что ли, не представляет проблемы. Речь о другом. И я думаю, что тот, другой, и есть самое слабое звено в цепи». После этого он замолчал и прикрутил воду.
– Барк, – повторил я, чувствуя, как дергаются уголки губ, словно в невольной усмешке. – Звучит лучше, чем «Бирк».
Похоже, шутка не показалась ему удачной.
– То есть ты не представляешь для него проблемы. Он так сказал?
– Именно так. И то, что насчет тебя он не так уверен. Он считает тебя слабым звеном… Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять после этого, кто это «он».
– Но я чист… Я спокоен.
– Нет, ты не спокоен.
– Но…
Бирк вздыхает.
– Он наш начальник, – поясняет он. – О каких проблемах он говорит?.. И почему не дает больше людей?
– Бог его знает. Может, он ждет, что управление лена или даже государственное полицейское управление в скором времени возьмет дело в свои руки, и просто не хочет отвлекать людей, которые сейчас заняты другими расследованиями. Или же у него действительно больше никого нет.
Бирк проводит ладонью по волосам, зевает, несколько раз моргает на лампу.
– Мне показалось, ты должен это знать, – говорит он. – Держи ухо востро. С Олауссоном что-то не так. С этим расследованием вообще что-то не так.
Он поднимается, пялится на стул. Корчит оскорбленную гримасу.
– Черт… что за рухлядь?.. Если узнаешь что новое об этом… пятнадцать девяносто девять, – Бирк кивает на раскрытый поверх распечатки том, – звони мне.
Я захлопываю «Каталогизацию доказательств».
– Думаю прогуляться в «Каиро». Помнишь, мы нашли в квартире квитанцию из кафе? Оно упоминается и в других бумагах, с которых я не снял копий.
– Отлично.
– Не хочешь составить мне компанию?
На мгновение я прикрываю глаза. Представляю себе, как появляюсь в дверях кафе в компании такого матерого полицейского волка, как Бирк. Чем это может быть чревато?
– Занят. – Бирк размахивает перед моим носом мобильником. – Вскрытие Хебера.
– Приходи, как освободишься.
– Только без глупостей там, в «Каиро», – напутствует Бирк.
Что ж, я всегда верен своим привычкам.
* * *
Митисгатан – узенькая улочка длиной всего в один квартал. Напротив меня в снежном тумане сгрудились старые пятиэтажки. Я ступаю на пешеходный переход, не вынимая рук из карманов. Мерзну.
Упираюсь в темно-зеленую дверь вровень с мостовой. Она настолько обшарпана и безлика, что можно подумать, что за ней кладовая. Но наверху неброская вывеска: «Каиро».
Я нажимаю на ручку. Тяжелая дверь поддается со скрипом, напоминая дряхлого старика, внезапно вырванного из привычного полусонного состояния. Это кафе легко не заметить среди множества прочих. Но попавший сюда однажды больше не перепутает его ни с каким другим.
Кафе «Каиро» – приют автономных субкультур, в первую очередь маргинальных. Зал довольно просторный. Деревянные стены и пол выкрашены в черный и красный цвета. Под потолком висят баннеры и транспаранты всевозможных демонстраций – не то реликвии, не то трофеи. На стене взятая в рамку черно-белая фотография: демонстрант в маске бросает булыжник в стену полицейского участка на улице Авеню в Гётеборге.
Народ рассредоточен по просторному залу так, что тот кажется пустым. Но, войдя, я чувствую на себе их взгляды, начинаю различать молодых мужчин и женщин с серьезными лицами. По радио передают новости. Ручка на входной двери висит: сломана.
Я чужой здесь; достаточно взглянуть на меня, чтобы понять это. Я произвожу впечатление человека при деньгах, но не имеющего времени выстирать себе рубашку. Я полицейский, здешняя публика чует нас за версту. Я не разделяю их убеждений: ни озабоченности тем, на что еще готов пойти правящий класс во имя своих сомнительных ценностей капитализма, ни ненависти к меховой индустрии и патриархату. И вообще, я никто, потому что бездействую. Или просто потому, что не являюсь одним из них.
За барной стойкой мужчина моих лет – огромный, как входная дверь. У него короткие темные волосы, с правой стороны груди пришпилен значок RAF – красные буквы на черном фоне. В руках – наполненная чем-то вязким форма для выпечки.
– Мы не обслуживаем копов, – сообщает он, глядя на меня серыми глазами. Я замечаю у него на подбородке нечто вроде экземы – кроваво-красное, глянцево блестящее пятно. Он ставит форму для выпечки на барную стойку. – Иди на Хантверкаргатан.
– Что, так заметно? – спрашиваю я.
– Что ты коп? Да. Ты по поводу двери? – спрашивает он.
– Двери?
– Да, кто-то взломал ее ночью. Она была открыта, когда я пришел.
– То есть к вам вломились… В полицию заявляли?
– Нет.
– Тогда как бы я об этом узнал?
– Когда дело касается нас, идиотов звонить в полицию всегда находится достаточно. Полагаю, вы уже наслышаны об этом. – Он кивает на дверь.
– Нет, – отвечаю я. – Собственно, я пришел поговорить о Томасе Хебере. – Пауза. – Вы ведь знаете, что он мертв?
– Узнали сегодня утром.
– А вам известно, как он умер?
– Я же сказал: узнали сегодня утром.
– Кого вы имеете в виду, когда говорите «узнали»?
Он пожимает плечами.
– Собственно, как вас зовут? – спрашиваю я.
– А тебя?
– Лео Юнкер.
Я протягиваю ему руку. Мужчина, помедлив, протягивает свою – угловатую и квадратную, как кусок доски.
– Оскар, – представляется он. – Оскар Сведенхаг.
– Я всего лишь хочу задать вам несколько вопросов.
На меня как будто никто не смотрит, тем не менее я чувствую на себе их взгляды.
– Мы можем побеседовать в более уединенном месте?
– А здесь чем плохо? – Оскар косится на пустой кофейник. – Одну минуту, – исчезает в похожем на овальную арку проеме и несколько секунд спустя появляется снова, с полным кофейником. – Хочешь?
– Спасибо. – Вглядываюсь в округлый кусочек пластика на его груди. – RAF. – Я отчетливо выговариваю каждую букву, не будучи уверенным, что их надо произносить именно так. – Это Royal air force[23]23
Королевские военно-воздушные силы (англ.).
[Закрыть] или что-то другое?
– R-A-F, – медленно повторяет Оскар. – Радикальный антифашистский фронт.
– А что такое радикальный антифашизм? – спрашиваю я. – Что-то вроде AFA?
Он смеется надо мной, как над ребенком, сказавшим несусветную глупость.
– Ну… что-то вроде того.
– А что такое RAF-V?
– Это тебе знать совсем необязательно.
– Я так не думаю.
Оскар делает большие глаза, моргает – подает знаки кому-то за моей спиной. Потом снова оборачивается ко мне:
– Только не надо повышать голос. Я не выношу шума, тебе понятно?
Усаживаюсь, кладу локти на барную стойку, вдыхаю запах кофе. Может, все-таки взять чашку-другую?
– Мы хотим выйти на предполагаемого свидетеля по этому делу. Это женщина, и она состоит в RAF.
– В стокгольмском отделении RAF больше сотни активистов, – сообщает Оскар. – Примерно треть их – женщины. Нужно еще что-нибудь…
Он все так же невозмутим, но глаза забегали. Нет, что-то не так с этим Оскаром.
– Ты ведь наверняка знал его, – говорю я. – Ты и Томас, вы были знакомы?
Оскар склоняет голову набок, будто размышляет, как будет правильнее на это ответить.
– Мы не были знакомы, но я знал, кто он.
– Точно не были? – Я смотрю ему в глаза.
– Слушай, убирайся-ка ты отсюда. – Он ставит кофейник на стойку. – Люди смотрят…
– Но ты сам выбрал побеседовать здесь, – говорю я. – А то можем прогуляться до бункера…
Он улыбается, поворачивается ко мне спиной. Ставит форму на посудный столик. Чистит раковину, над которой висит ящик для ножей. Я вглядываюсь в блестящие стальные лезвия.
– И много у вас обычно посетителей?
– То есть?
– Я просто спросил.
Он снова молчит, потом отвечает рассеянно, размахивая руками:
– Да, обычно много… Я понятия не имею, куда он подевался.
Оскар имеет в виду недостающий нож. Не тот ли самый, который всадили Хеберу в спину? Я пытаюсь разглядеть его обувь. Вполне возможно, что она сорок четвертого размера.
– Слушай, – он снова поворачивается ко мне, – тебе меня не запугать, ты понял? Здесь вообще никто ничего не боится, и меньше всего – таких отвратительных копов, как ты.
– Отвратительных? Это что-то новое…
– Тебе ведь нравится твоя работа, так?
– Ничего не имею против нее, – честно признаюсь ему.
– Заметно.
– То есть?
– Тебе нравится донимать людей, это заметно. Задавать им дурацкие вопросы.
– Мне не нравится, когда люди режут друг друга ножами.
На мгновение Оскар замирает. Я наблюдал подобное много раз. Как человек вдруг меняется в лице, когда понимает, что дело касается его напрямую. Он откладывает губку. На моих глазах крепкий мужчина превращается в беззащитного, готового расплакаться ребенка.
– Я всего лишь прошу тебя ответить на несколько вопросов, – повторяю я. – Сделай это – и я оставлю тебя в покое.
Оскар прикусывает нижнюю губу. Красное пятно на подбородке вытягивается.
– Что именно я должен тебе рассказать?
– Все, что знаешь.
Квадратные плечи опускаются. Фигура Оскара никнет, как будто из него вдруг выкачали воздух.
– Мы познакомились в Гётеборге, во время массовых протестов, почти тринадцать лет тому назад, – начинает он. – Принадлежали к разным фракциям, но внутри одной сети и снимали жилье у одного парня.
После Гётеборга они сдружились, во всяком случае, общались довольно тесно. Разошлись несколько лет тому назад, когда Томас ушел в науку, а Оскар устроился работать в кафе «Каиро» и некоторое время оставался в AFA, пока не перешел в RAF.
– Томас занимался социологическими исследованиями накануне смерти, – говорю я. – У тебя он тоже брал интервью?
– Брал. – Оскар кивает. – И я одно время помогал ему искать людей для новых интервью. Но Томас давно отошел от политики, от публичных акций, по крайней мере. Поэтому новых членов RAF он не знал, равно как и они его.
– Одно время? – переспрашиваю я.
Оскар вздыхает:
– Да… До того Томас справлялся без меня, он так и говорил.
Он достает из шкафа чашку, наливает кофе. Чашка белая, с черной надписью: I’D TRADE MY BOYFRIEND FOR A TRUE DEMOCRACY[24]24
Я бы променяла своего парня на настоящую демократию (англ.).
[Закрыть].
– Но не в тот раз. Тогда ему потребовалась моя помощь.
– А ты знаешь кого-нибудь, кто еще помогал ему?
– Я спрашивал Томаса об этом… Но нет, в том, что касалось информации, он умел держать язык за зубами. Он объяснил, что все источники останутся анонимными. Это касалось и меня и было связано с нашей безопасностью. Он присвоил мне номер…
– Какой?
– Что «какой»?
– Какой номер он тебе присвоил?
– Пятнадцать восемьдесят четыре. – Оскар делает глоток из чашки, снова поглядывает на кого-то за моей спиной. – Эти исследователи – скрытный народ… Похуже AFA…
– А как у Томаса было с личной жизнью, не в курсе? – Я доверительно наклоняюсь к нему, почесывая щеку.
– А что с личной? – недоумевает Оскар.
– Ну как… мужчина в его возрасте обычно… хотя бы думает о том, чтобы связать себя с кем-нибудь на остаток жизни. Как с этим обстояло у Томаса… претендентки были?
– Без понятия… Я о них ничего не знал, по крайней мере.
– А сюда он… захаживал?
– «Захаживал» – неправильное слово. Бывал изредка.
– У меня есть кассовый чек, из которого явно следует, что Томас Хебер был у вас на днях, а именно одиннадцатого числа. Есть основания полагать, что он встречался здесь кое с кем, чье имя или фамилия начинается на букву «Х». Ты в тот день работал?
– Нет, я приехал домой только вечером, из Йончёпинга. Там была демонстрация.
– А кто работал в тот день, можешь навести справки?
– Ну… у нас нет бумаги с графиком, если ты это имеешь в виду. Придется обзванивать коллег, а мне сейчас некогда.
– А посетители? – Я киваю на зал. – Из них кто-нибудь мог быть здесь в тот день?
– Спроси их об этом сам, если хочешь. Но советую тщательно подбирать выражения.
Я поворачиваюсь к залу. Люди за столиками заняты едой и разговорами. Несколько человек читают. Среди последних я выделяю мужчину с большой головой и маленькими, но по виду крепкими руками. На нем сине-серая кожаная куртка с приколотым на груди значком RAF.
– Интересная книга? – спрашиваю я его.
– Какого черта тебе нужно?
– Поговорить.
– Не расположен. – Он качает головой.
– Даже если так… – Я устало вздыхаю, он поднимает глаза от книги. – Как насчет того, чтобы прогуляться со мной до бункера?
В зале воцаряется мертвая тишина. Где-то за моей спиной вздыхает Оскар. За окном останавливается автомобиль. Маленький человек откладывает книгу в сторону, поднимается. Круглые, широко расставленные глаза делают его похожим на птицу.
– Что ты о себе возомнил, в конце концов…
Он на голову ниже меня, но это не имеет никакого значения. За его спиной поднимаются еще четверо, пятеро… Шаркают ножки стульев. Они окружают меня со всех сторон и смотрят, как смотрят на насекомое перед тем, как его прихлопнуть.
Маленький человек делает шаг вперед и бьет меня кулаком в живот. Я чувствую, как из меня выходит воздух, падаю на колени, задыхаюсь. Над моей головой раздается смех. Я пытаюсь подняться. С неимоверным трудом, но это мне удается. Краем глаза замечаю, как в углу зала кто-то встает из-за стола и выскальзывает за дверь. Как будто женщина. Я опускаю глаза, жадно глотаю воздух. Все кончено. Круг мужчин все теснее. Я задеваю их руками, они наступают мне на ноги.
При этом я не чувствую их ненависти или злобы. Скорее любопытство, желание узнать поскорей, чем кончится этот спектакль.
– Твоя очередь, – обращается коротышка к одному из них.
И в этот момент происходит нечто непредвиденное. Дверь заведения распахивается, и в зале появляется Бирк. Он держит руки в карманах пальто, в глазах его – любопытство. Полицейский – в слишком дорогом костюме и с профилем настолько резко очерченным, что впору чеканить на монетах.
Оглядев собрание, Бирк останавливает взгляд на моей голове, мелькающей за широкими плечами моих мучителей. Подходит ближе, вынимает руки из карманов.
– Всё в порядке? – спрашивает он.
– Ну… более-менее, – отвечаю я, не узнавая в этом свистящем хрипе своего голоса.
– Я прошу вас немедленно покинуть зал, – провозглашает Оскар из-за барной стойки.
– Что ж, звучит разумно, – соглашается Бирк.
Я поворачиваюсь к стойке, пытаюсь поймать взгляд Оскара.
– Позвони мне, – кричу я ему как могу громко.
И в следующий момент обнаруживаю, что стою на улице, возле зеленой двери.
Интересно, слышал ли Оскар мою просьбу?
* * *
– Я ведь предупреждал тебя, – ворчит над ухом Бирк. – Без глупостей…
– Я помню.
Трогаю свой живот. Он стал совершенно нечувствительным от одного-единственного удара коротышки.
– Прости…
– Вот по этой самой причине я и не люблю с тобой работать, – продолжает Бирк. – Ты совершенно непредсказуем.
– Прости, – повторяю я.
– Черт с тобой… Сигаретки не найдется?
Я достаю пачку, вытряхиваю сигарету, пряча глаза. Вместе мы усаживаемся в его «Ситроен», источающий узнаваемый запах дорогой кожи, парфюмерии и зимы.
– Ты должен будешь написать заявление, – говорит Бирк. – Избиение полицейского при исполнении… Маленький левый экстремист свое получит.
Я качаю головой.
– Нам нужно наладить хорошую связь с ними. Если я напишу заявление, все будет кончено. Они нас возненавидят. Ты не заметил, кто выскочил из кафе почти одновременно с тем, как ты вошел?
– Женщина, – отвечает Бирк.
– Ты разглядел ее, хоть немного?
– Да нет… – Он пожимает плечами.
– Мне кажется, это была наша свидетельница, пятнадцать девяносто девять.
– С чего ты взял?
– Да просто… такое чувство.
– Чувство, – повторяет Бирк и презрительно хмыкает. – Не лучший ориентир для полицейского.
Я задумываюсь. Что ж, возможно, доля правды в этих словах есть.
– Он назвал меня отвратительным копом.
– Кто?
– Тот, который попросил нас выйти.
Бирк вздыхает:
– Он прав, все мы такие.
* * *
Вскрытие подтвердило, что Томас Хебер умер от удара ножом в спину. Лезвие было довольно длинное, между двенадцатью и пятнадцатью сантиметров, частично рифленое. Всадив, убийца повернул его в ране на девяносто градусов, разорвав при этом какие-то важные артерии в области сердца, названий которых Бирк не запомнил. Выводы патологоанатомов были однозначны: преступник знал, что делал, и Хебер оставался без сознания всего несколько секунд, от силы полминуты. Спустя одну, максимум две минуты он был мертв.
За несколько часов до смерти Томас Хебер пил кофе и ел сэндвич, непереваренные остатки которого были обнаружены в его желудке.
– Кто проводил вскрытие?
– Хан, по счастью… Именно поэтому я так хотел присутствовать при вскрытии. Если б в теле было что-то ценное, Хан обязательно обнаружил бы это.
Но ничего «ценного», выражаясь словами Бирка, в теле Томаса Хебера не оказалось: ни фрагментов кожи преступника, ни волокон – ничего. Кое-что удалось найти на его одежде, но совсем немного. «Основная часть материала утрачена вследствие неблагоприятных метеоусловий», как выразилась Мауритцон в рапорте, который Бирк успел просмотреть.
Тем не менее на плече убитого осталось немного волокон ткани. Предположительно от перчатки, хотя даже это пока не удалось установить точно.
– «Вследствие неблагоприятных метеоусловий», – повторяю я.
– То есть виновата погода, – уточняет Бирк.
– А на каком плече?
– Что?
– На каком плече следы волокон?
– На левом.
– Вот как, – говорю я. – Значит, преступник подошел сзади и положил левую руку на плечо Хеберу, по сути опершись на него, прежде чем нанести удар.
– Возможно, – соглашается Бирк.
– Это мои предположения, – поясняю я.
Бирк паркует автомобиль в гараже при участке. Он выключает мотор, расстегивает ремень безопасности, но остается сидеть. И говорит:
– Я «гуглил» насчет Хебера. Не считая пары профилей на наци-форумах, все на удивление тихо.
– И что в профилях?
– Ничего нового. AFA, судимость, ученый, социолог… и бла-бла-бла… Я думал было связаться с автором профиля, но вовремя понял, что это пустая трата времени.
– Да, похоже на то.
Люминисцентные лампы мигают, отчего низкий потолок гаража как будто опускается еще ниже. Я спрашиваю себя, успеем ли мы выскочить наружу, если одна из опор не выдержит и потолок обрушится. Подобные мысли в последнее время навещают меня все чаще. Я никому о них не рассказываю.
– Здесь что-то не так, – говорю я.
– Опять предчувствия?
Бирк замолкает надолго, а потом добавляет:
– У меня тоже.
* * *
Перед дверью моего кабинета стоит мужчина в черном костюме и белой рубашке с узким черным галстуком. Его светлые волосы зачесаны назад. Издали мужчина выглядит совсем неплохо, но вблизи замечаешь складки и неопрятные пятна на костюме и то, что крашеные волосы у корней седые. Он выглядит как человек, решительно на что-то настроенный, но забывший, на что. Увидев меня, мужчина слабо улыбается и вынимает руку из кармана брюк.
– Лео Юнкер, не так ли?
– Он самый.
Я пожимаю его сухую, холодную ладонь.
– А вы?..
– Пауль Гофман.
– Гофман… – повторяю я. – Что-то знакомое.
– Найдется для меня минутка? – спрашивает он.
– Вы работаете в полиции?
– Можно сказать и так.
Он косится на запертую дверь.
– Может, поговорим там? Я не займу у вас много времени.
– Я очень занят. Собственно, о чем пойдет речь?
– Видите ли… я здесь, чтобы помочь вам.
Я так и замираю на месте.
– Помочь? Мне? В каком это смысле, интересно?
– В самом прямом. – Он быстро моргает, переводя взгляд то на ключ, уже вставленный в замочную скважину, то на меня. – Речь пойдет о Томасе Хебере.
Ах вот оно что… Значит, подоспело подкрепление.
Взгляд у Гофмана пронзительно-ясный, отчего голубые глаза кажутся почти белыми. Точнее, прозрачно-голубыми, как сверкающий на солнце лед. Мне не нравится этот цвет.
* * *
Его взгляд скользит по комнате, от стены к стене. Как будто, изучая интерьер, господин Гофман рассчитывает больше узнать о хозяине кабинета. Напрасно. Едва ли в этой обстановке отыщется деталь, проливающая свет на мою индивидуальность. Кроме разве что кофейной чашки или пустой пачки из-под сигарет.
– Тринадцать дней назад я приступил к работе после вынужденного отпуска, – говорю я, словно это обстоятельство должно каким-то образом меня извинить.
– Я знаю, – отзывается Гофман и кладет ладонь на спинку деревянного стула. – Присесть можно?
– Разумеется.
Мужчина осторожно усаживается на стул, как будто сомневается, что тот его выдержит.
– Итак, Томас Хебер, – говорю я, усаживаясь напротив.
– Именно так. – Мужчина кивает и меняет позу, как будто только сейчас вспомнил о том, зачем пришел. – Видите ли, нам хотелось бы взять это дело в свои руки.
– Нам? – Я ничего не понимаю. – Кому это «нам»?
– Разве я не сказал?
– Вы из госуправления?
– Простите… – Гофман нехорошо усмехается, качает головой. – Я был уверен, что вы знаете. Видите ли, сегодня я почти не спал, и потому… Управление внутренних дел…
– СЭПО?
Мне не следовало бы так кричать. Гофман изображает смущение.
– Именно так.
Не так давно они переехали из Большого Дома в новые апартаменты в Сольне. Он говорит «управление внутренних дел» – стало быть, работает там давно.
– Понимаю. – Я киваю.
– Не сомневался, что вы меня поймете. Стало быть, этим делом будем заниматься мы.
– Вы?
– Именно так.
– То есть в этом есть необходимость.
Гофман смотрит на меня. Он похож на шахматиста, пытающегося угадать следующий ход противника. Таким он, по крайней мере, желает выглядеть в моих глазах.
– Именно так, – повторяет визитер.
Я кладу локти на край стола. Чувствую колющую боль в животе – вероятно, последствия удара в кафе «Каиро».
– Но в чем причина? – спрашиваю я его. – Чем именно интересно вам это дело?
– Вы же понимаете, что я не могу обсуждать с вами этот вопрос.
– Но… вы уже говорили с моим начальством?
– Разумеется.
– С кем? Олауссон в курсе?
– Он в курсе и уже передал нам бразды правления. Мы поставим вместо него своего человека.
Я смотрю на пустую пачку из-под сигарет. Беру ее, сминаю в руке и бросаю в мусорную корзину.
– Вам следует обсудить это с Бирком. Это ведь он…
– Конечно, и с Габриэлем тоже. – Гофман кивает.
Я не люблю, когда меня перебивают. Недоуменно смотрю на Гофмана, но тому, похоже, нет до моих чувств никакого дела.
– Что же такого есть в деле Хебера, что делает его для вас таким важным?
– О-о-о… – Гофман улыбается, обнажая ровные белые зубы, закидывает ногу на ногу и грозит мне указательным пальцем. – Вы хитрец… Я же сказал, что не могу обсуждать с вами это.
– Ну а если не вдаваясь в подробности?
Я стараюсь держаться того же шутливого тона, подавляя невыносимое желание двинуть гостю в физиономию.
– Я и не прошу вас обсуждать со мной что-либо. Просто в двух словах объяснить причину.
– Вы правы, – неожиданно соглашается Гофман и сразу становится серьезным. – Простите, но этот стул ужасно неудобный.
– Полагаю, что и это неспроста.
– Разумеется. Так оно и должно быть… Ничего, если я продолжу разговор стоя?
– Как вам будет угодно.
Гофман поднимается – он смотрится на удивление высоким в своем мятом костюме, – проводит ладонью по волосам и оглядывается на стул.
– Если хотите, чтобы человек чувствовал себя неуютно, наденьте на него брюки без карманов. Принцип тот же.
– Что вы имеете в виду?
– Люди, которым неуютно, быстрее раскалываются, не так ли? Они не заботятся о том, чтобы скрывать свои мысли. – Он всплескивает руками. – Ну… как бы там ни было… Хебер был активным членом левых группировок, вам это известно не хуже меня… Потом остепенился, занялся чем-то вроде науки. Исследователь в университете… – Гофман презрительно хмыкнул. – И вы знаете, что он исследовал: социальные движения левого толка. То есть себя прежнего. Пока кое-кто не всадил нож ему в спину, так? И вы полагаете, что это случайность?
– Я полагаю, – в тон ему отвечаю я, – что вы, как человек вежливый, хотите убедить меня в том, что я знаю не меньше вас. На самом же деле вы компетентны куда более меня.
Гофман смотрит на меня с недоумением:
– И что же такое мне, по-вашему, такое известно? О чем вы?
– Всё о том же. О причинах, по которым вы хотите забрать у нас это дело. То, что вы мне здесь наговорили, не более чем отговорки. Такими убийствами мы занимались и раньше.
– А-а-а… Вы все-таки хотите подробности…
Гофман поднимает указательный палец. Пальцы у него длинные и гибкие, как у карманного вора или иллюзиониста.
– Раз уж вы забираете у меня это расследование, мне хотелось бы знать причину.
Гофман опускает руку, засовывает ее в карман и принимается бродить по комнате, как будто моя просьба его нервирует.
– Но я не должен и не хочу объяснять вам это. Кроме того, вы исходите из неверных предпосылок. Нет никаких «вы» и «мы». Есть только «мы», поскольку и я, и вы делаем общее дело.
– Но это вы задали такой тон, – возражаю я.
Гофман останавливается, дергает плечом.
– У вас нет выбора, – говорит он. В его голосе звучит сожаление, но как будто наигранное, граничащее с насмешкой.
– Ваших слов недостаточно, – продолжаю я. – Я хотел бы взглянуть на бумаги СЭПО, обоснование, или что там у вас…
– Разумеется, бумаги имеются, – снова перебивает меня Гофман, – иначе я не стоял бы здесь, перед вами. Но они не при мне.
– Жаль, – вздыхаю я.
– Дайте мне материалы предварительного расследования, – настаивает он. – Это сэкономит время.
– У меня их нет, – отвечаю я. – Всё у Бирка.
Гофман недоверчиво хмыкает.
– В таком случае пришлите мне их с посыльным. – Он открывает дверь. – Счастливой Лючии!
– Кто он? – бросаю я ему в спину.
Гофман замирает на пороге кабинета.
– Простите, не понял.
– Смерть Хебера – сигнал тревоги, если я правильно понимаю суть дела. Это угроза, и я хочу знать, кто и кому угрожает.
Он снова поднимает указательный палец:
– Простите…
Потом улыбается и исчезает в коридоре.
Я смотрю на стул для посетителей. Потом встаю, обхожу стол, присаживаюсь, стараясь представить себя на месте Гофмана. Он прав, сиденье ужасно неудобное. Некоторое время я сижу, пялюсь на свой собственный, за столом.
Can’t think of anything to think…
* * *
– Я… э-э-э…
Поднимаю голову – в дверях стоит Бирк.
– Что ты делаешь? – Он проходит в кабинет и закрывает за собой дверь. – С какой стати ты туда уселся?
– Я… сам не знаю.
Бирк устраивается за моим столом. Я пытаюсь представить свою голову изнутри: сплошной туман и ни единого просвета.
– Какого черта ты вообще здесь расселся? – бормочет он и трогает болты под сиденьем, словно пытается подкорректировать положение спинки.
– Мне нужно время, чтобы сориентироваться в ситуации, – говорю я.
– И поэтому ты расселся здесь, как старый пень?
Мой мобильник вибрирует: сообщение от Сэм.
Предлагаю встретиться завтра.
Я моргаю. Пятница или суббота – мне все равно. Я спрашиваю себя, почему она откладывает встречу на этот раз.
Хорошо, – отвечаю. – Если ты действительно того хочешь.
Хочу, – приходит ответ.
Бирк прокашливается, поднимает ноги на стол.
– Мы больше не занимаемся этим расследованием, – говорю я.
– Что?
По мере того как я рассказываю о визите Пауля Гофмана, голова Бирка никнет все больше. Пока наконец он не замирает на стуле, глядя на носки своих ботинок. Ищет что-то во внутреннем кармане – вероятно, сигареты, – но, не найдя, словно забывает об этом.
– Вот так сюрприз… – Это все, что Бирк может заметить по поводу услышанного. – И он предъявил какие-нибудь бумаги?
– Нет, но бумаги есть. Можешь в этом не сомневаться.
– Ты уверен?
– Да.
Габриэль опускает ноги, вскакивает из-за стола.
– Это черт знает что. – Он приглаживает рукой волосы.
– Гофман так и не назвал ни одной уважительной тому причины.
– Причин тому может быть множество, но большинство их не для посторонних ушей. Очевидно, это связано с политическим прошлым Хебера.
– Именно так он и говорил. – Я киваю.
– То есть они получат все, что мы наработали до сих пор?
– Все, что есть в материалах предварительного расследования. – Я снова киваю.
– А у нас есть что-то кроме этого? – Бирк поднимает на меня глаза.
– Возможно.
Я оглядываюсь на стол, где из-под увесистого справочника выглядывает распечатка «полевых заметок» Томаса Хебера.
– Я подозревал, – равнодушно вздыхает Габриэль.
– Он кое-кого упоминает в своих «заметках».
– Респондент пятнадцать девяносто девять? Ну об этом мы уже знаем.
– Нет, есть и другой. Респондент шестнадцать ноль один, с которым Хебер встречался седьмого декабря и который сообщил ему нечто очень важное. Не знаю, было ли это связано с одним человеком или речь шла о целой организации… это могло быть что угодно. Но потом шестнадцать ноль один передал Хеберу контактную информацию… «того, кто это сделает» – так сказано в дневнике, что бы это ни значило.
Я убираю «кирпич», протягиваю Бирку бумаги.
– Вот, ознакомься…
Тот берет распечатку, пролистывает. Пробегает глазами, поднимая бровь.
7/12 (продолжение)
Послеобеденное интервью с 1601 меня просто ошеломило. Респондент не разрешил мне пользоваться диктофоном, пришлось прибегнуть к помощи шариковой ручки. Где-то в середине беседы он спросил, дошли ли до меня последние сплетни. «Нет», – ответил я. Я думал, он повторит то, что уже рассказала мне 1599, но ошибся.
Блокнот не при мне, поэтому воспроизвожу нашу беседу по памяти. За точность цитирования не ручаюсь.
Я: То есть ты полагаешь, что кто-то может пойти на это?
1601: Да.
Я: Но почему?
1601: Потому что чаша терпения переполнена, ненависть бьет ключом. Их предали – вот как они это понимают. Разве этого недостаточно?
Я: Возможно. Но зайти так далеко… Согласись, звучит ужасно.
1601 (пожимает плечами):…
Я: Ты можешь помешать этому?
1601: Не рискну. Больше мне сказать тебе нечего, потому что никому не известно, где и когда это будет. Я и так наболтал достаточно. И потом, если кто-нибудь…
Я: Никто, это я тебе обещаю.
1601 (после долгой паузы): Я знаю, кто должен это сделать.
Он дал мне координаты. С этим человеком я должен был связаться при первой возможности, но не решаюсь ни звонить, ни писать на электронную почту. Сомневаюсь, что он ответит, если узнает, что это я.
– Хм…
Бирк замолкает.
– Ниже, в записи от девятого декабря, – говорю я, – Хебер сообщает, что пытался выйти на человека, которого назвал ему шестнадцать ноль один, но безуспешно.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?