Текст книги "Смерть перед Рождеством"
![](/books_files/covers/thumbs_240/smert-pered-rozhdestvom-164584.jpg)
Автор книги: Кристоффер Карлссон
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Он сунул пластиковый пакет с ножом под куртку. Пока шагал пешком от Кунгсхольмена, всем телом чувствовал близость отточенного металла. Молоток забросил в строительный контейнер на Санкт-Эриксплан. Никто его не видел. Никто не видит его и теперь.
* * *
Кристиан и Микаэль полжизни прожили вместе, другую половину – врозь. Познакомились пятнадцать лет тому назад, когда обоим было по пятнадцать, на вечеринке в Хагсэтре, в высотном доме возле центра. В марте месяце, когда все вокруг становится однообразно-серым. Если где-то существует вечность, там может царить только вечный март.
Потом они узнавали друг друга, но никогда не разговаривали. Несколько раз встречались на площади и на стадионах.
Тогда, во время вечеринки, Кристиан вышел на балкон покурить. Микаэль стоял там, и они разговорились. Что-то странное было в их отношениях – по крайней мере, так казалось Кристиану. Но что именно, этого он понять не мог.
Потом Кристиан заметил, что оба носят футболки с символикой британской рок-группы «Скрюдрайвер». Оба заметили это одновременно и тут же рассмеялись. Футболка Кристиана была белой, он получил ее в подарок от брата Антона. Микаэль носил такую же, но черную.
– Любишь «Скрюдрайвер»?
– Я слышал только их первую пластинку, – ответил Кристиан. – Футболку подарил мне брат, но она мне нравится.
– Мне тоже. Я люблю у них только All Skrewed upp[9]9
Дебютный альбом группы «Скрюдрайвер» (1977).
[Закрыть], остальное – нет. Ты слышал, что они переметнулись к наци?
– Что?
– Стали неонацистами.
Кристиан так и застыл с разинутым ртом. Рисунок на футболке сразу изменился, стал каким-то зловещим. Кристиан спрашивал себя, известно ли Антону то, о чем он только что узнал от Микаэля, или же брату вздумалось над ним подшутить. Подставить его – ведь за такое вполне могут набить физиономию…
– Нет, я понятия не имел обо всем этом, – ответил он Микаэлю.
– Больные. – Тот кивнул.
– Точно. Они больные.
– Да.
По ту сторону стеклянной двери, в квартире, кто-то рухнул на пол с подлокотника дивана. Оба оглянулись на стук.
– Это Петер, – сказал Кристиан, – мой одноклассник. Он всегда напивается в стельку.
В гостиной пела «Нирвана»: I’m so happy, ‘cos today I found my friends. They’re in my head…[10]10
«Я так счастлив, потому что сегодня нашел друзей. Они у меня в голове…» (англ.)
[Закрыть]
– Ты живешь в Хагсэтре? – спросил Микаэль.
Кристиан кивнул и поежился от холода.
– На Оммебергсгатан, рядом со спортплощадкой. Ты тоже?
– На Глансхаммарсгатан. – Микаэль показал в пространство между высотными домами, в окнах которых уже горел свет. – Видишь тот дом между высотками, который поменьше?
Кристиан прищурился, стараясь сфокусировать взгляд, поправил очки. Его повело. Курил он редко, а сегодня еще и выпил пива.
…and just maybe, I’m to blame for all I’ve heard…[11]11
«И, возможно, есть и моя вина в том, что я слышал…» (англ.)
[Закрыть] – пели динамики.
– Да, вижу, – ответил Кристиан на вопрос Микаэля.
– Второе окно сверху и второе справа, видишь? Там моя комната.
Свет в том окне не горел.
У Кристиана были угри и плохое зрение. Он носил очки с толстыми линзами, за которыми зрачки выглядели как две булавочные головки. В школе рослый парень по имени Патрик кричал ему при встрече: «Привет, милашка! Как жизнь?» Кристиан старался не обращать на него внимания. Он был хорошим спортсменом, блистал в баскетболе и настольном теннисе, только поэтому с ним еще кто-то дружил. Хотя Кристиан и не сомневался, что приятели шепчутся о нем за его спиной.
Новый друг в этом отношении мало чем от него отличался – в этом Кристиан вскоре убедился. Кроме разве того, что у Микаэля не было ни угрей, ни очков.
– Хочу еще пива, – сказал Микаэль.
– Я тоже.
Они сбросили окурки с балкона, проводив взглядом тлеющие огоньки. Потом вернулись в гостиную. У Кристиана запотели стекла очков, и Микаэль рассмеялся: «В таком виде трудно произвести на людей достойное впечатление».
Что правда, то правда. Кристиан запомнил эти слова. При других обстоятельствах он тоже рассмеялся бы. Должно быть, вид у него и в самом деле был комичный.
* * *
Там, во дворах между высотками, кипели невидимые миру страсти. Они копились внутри, их приходилось носить с собой. Прятать от тех, от кого можно было ожидать опасности, и открывать тем, в ком подозревал своих. Они были при Кристиане всегда: когда шкаф его лучшего друга взломали и на внутренней дверце нарисовали свастику. Когда в одиннадцать лет на дискотеке в клубе при спортивной площадке он впервые поцеловал девочку. Ее звали Сара, и никогда больше пальцы Кристиана не касались такой нежной кожи. Они были вместе месяц. В свои двенадцать Сара уже носила бюстгальтер и в последний день из дружбы разрешила Кристиану потрогать грудь. Кто знает, может, именно его нерешительность и стала причиной того, что они расстались?
В четырнадцать лет он влюбился снова, и на этот раз серьезно. Ее звали Пернилла. Все началось с того, что она подсунула в школьный шкафчик Кристиана записку: «Они могут смеяться над нами сколько угодно – мы движемся, они стоят»[12]12
Строчка из известной песни шведской поп-группы «Кент», стихи и музыка Иоакима Берга.
[Закрыть]. С Перниллой Кристиан впервые занимался сексом. Это произошло на вечеринке, так похожей на ту, где год спустя он впервые говорил с Микаэлем.
Но страсти кипели внутри, их надо было сдерживать. Когда трое мигрантов в закутке за спортзалом расправлялись над шведом – двое держали, а третий бил. И когда день спустя четверо шведов расправлялись с мигрантом за киоском, которым владел отец одного из шведов. И когда на очередной вечеринке Кристиан встретил парня со знакомым рисунком на футболке и понял, что обрел в его лице друга и защитника.
И не было никакого внешнего движка, никакого катализатора, который заставлял бы Землю вращаться. Никакого ответа на вопрос «почему?». Просто одно событие следовало из другого, и, оглядываясь назад, ты не видел ничего, кроме беспорядочного переплетения никак не связанных друг с другом причинно-следственных цепочек. И Кристиан начинал понимать, что именно таким образом мы и становимся тем, кто мы есть.
* * *
Следуя полученным инструкциям, он не спускается в метро. Там везде камеры слежения. Вместо этого Кристиан идет на автобус и едет до университета. К месту назначения он продвигается окольными путями, пересаживается с маршрута на маршрут, чтобы не прибыть раньше срока. Мерзнет на остановках. Автобусы трясутся мимо, кашляя бензинными испарениями. Среди водителей нет ни одного шведа. Он минует здание школы «Васа Реал», на стене которой кто-то написал: «Еврейские свиньи» и «1488»[13]13
1488 – кодовый лозунг (подчас также употребляющийся в качестве приветствия или подписи) у белых расистов. Числа 14 и 88 представляют собой закодированные высказывания Адольфа Гитлера и американского расиста Дэвида Лейна.
[Закрыть]. Кристиан спрашивает себя, кто это сделал. На Оденплан обгоняет студенческую процессию во главе с Лючией[14]14
Традиционная процессия на праздник святой Лючии, во главе которой идет девушка с короной из зажженных свечей.
[Закрыть]. Они смеются, от них пахнет спиртным.
Наконец Кристиан сходит с последнего автобуса. Он ждет его там, за углом университетского корпуса. По мере приближения к цели Кристиан все сильней ощущает его присутствие. Вон он стоит, подняв глаза к единственному освещенному окну.
– Всё в порядке? – спрашивает он, даже не оборачиваясь к Кристиану.
– Да.
– Звучит как-то неуверенно.
– Всё в порядке.
– Дай мне его.
Кристиан расстегивает «молнию» на куртке и достает пластиковый пакет. Микаэль берет его у него из рук.
– Что это ты…
– Бери. Поговорим позже.
– Но я…
– Не сегодня. Увидимся завтра.
Микаэль снова поднимает глаза к окну. Свет все еще горит. Секунды томительного ожидания. Мысли проносятся в голове Кристиана стремительным потоком.
– Ну, хорошо, – говорит он, поворачивается и собирается идти.
Снег скрипит под его шагами. Перед глазами светится огромная оранжевая вывеска нефтяной компании «Статойл». Несмотря на машины и людей, вокруг на удивление тихо. В такие вечера возвращаются воспоминания о прошлом. Пятнадцать лет назад им было по пятнадцать. Они двигались вперед, остальные стояли на месте, как поется в известной песне группы «Кент». Кристиан оборачивается на здание, ищет окно, в котором был свет. Не находит. Стена вздымается сплошной черной громадой. И на углу университетского корпуса больше нет Микаэля.
13/12
О Габриэле Бирке много чего рассказывают, но по большей части это выдумки. Что-то вроде свидетельских показаний, которые больше говорят о тех, кто их дает, нежели о деле.
Одни, к примеру, утверждают, что у Бирка напрочь отсутствует обоняние, в то время как другие, напротив, – что он различает запах человеческой слюны. Ходят слухи, что он гей, но при этом живет с какой-то женщиной из рода Гамильтонов. Иные полагают, что перед тем, как идти в армию – где он служил в команде снайперов, отстреливавших парашютистов, – Бирк сменил фамилию, а вообще он отпрыск какого-то древнего дворянского рода. Другие считают его выходцем из нищего предместья, где Габриэля воспитывал папа-одиночка, пивший и избивавший сына чуть ли не каждый день. Что одно время Бирк был женат на женщине из Эстонии, которую вырвал из лап торговцев живым товаром. Что еще во время учебы Бирка держало на примете СЭПО[15]15
СЭПО (шв. Säkerhetspolisen) – служба государственной безопасности Швеции.
[Закрыть], но им так и не удалось его завербовать. Что прошлое Бирка – незаконный бизнес и вообще темный лес.
Ну и так далее… А в результате – никто ничего не знает наверняка. Лично я верю примерно половине всех этих слухов, причем какой именно половине, зависит от Габриэля Бирка и его настроения. Думаю, что все-таки он живет один. Бирк – волк-одиночка. Как и все мы, впрочем. Возможно, именно благодаря этому качеству мы хоть как-то срабатываемся вместе.
Вот и сейчас, не сказав друг другу ни слова, оба направляемся прогуляться в сторону Ванадисвеген, 5. Скользим по ночной столице двумя бесплотными тенями. Сразу за оградительной лентой Бирк останавливается.
– Хммм… Посмотри-ка, – говорит он.
Блевотина, извергнутая из моего желудка меньше часа назад, успела превратиться в ядовитого цвета ледяной кристалл.
– Это твое?
Мы в двух шагах от места преступления. Лгать бессмысленно, Брик тут же возьмет пробу на анализ.
– Да, – отвечаю.
– Ты болен?
– Не знаю, но мне нехорошо. Думаю, все дело в трупе.
Брик наклоняется, всматривается в блевотину. Мне делается не по себе, как будто он разглядывает меня голого.
– А что ты ел?
Почти ничего, в том-то все и дело. Полная потеря аппетита – побочное действие «Собрила». У меня дрожат руки. Я едва держусь на ногах от слабости.
– То же, что и все, – отвечаю.
– Тебе явно нужно менять пищевые привычки, – отзывается Бирк.
* * *
Мы сворачиваем с широкой Свеавеген и вскоре оказываемся перед домом на Ванадисвеген, 5. На часах почти два. Началось тринадцатое декабря.
– Лючия, – говорит Бирк. – Ты поедешь в клинику?
– Нет.
– Но на Рождество-то поедешь?
– Может, заеду ненадолго, не более того.
– Как часто ты туда ходишь? Как часто встречаешься с ним?
– По мере необходимости, – бурчу я.
– Вот возьми. – Бирк протягивает мне упаковку «Стиморол». – Можешь считать это подарком.
Я вытаскиваю из упаковки жвачку. Бирк надевает латексные перчатки, достает ключи из пакета и прикладывает один к замку на воротах. Дверь открывается на удивление легко. Если она и издает какие-нибудь звуки, те тонут в несмолкаемом городском гуле.
– Пятый этаж.
Бирк поднимается по лестнице, читая фамилии жильцов на дверных табличках.
– Еще немного… Нет, оставь себе, – говорит он, когда я хочу вернуть ему оставшуюся жвачку. – Тебе нужней.
* * *
Перед светло-коричневой дверью с табличкой «Хебер» над почтовой щелью мы с Бирком снимаем ботинки. Замок, похоже, не тронут. Никаких признаков того, что его пытались взломать.
– Звонить? – спрашиваю я Бирка.
– Зачем? Он же мертв, – удивляется тот.
– Ну… может, там есть кто-нибудь еще… друг, девушка… любовник, наконец.
– Ты его ботинки видел? – спрашивает Бирк. – Мужчина с такими ботинками точно не гей.
– Ты понял мою мысль, – говорю я.
Он оглядывает дверь на предмет звонка. Звонит. Квартира Хебера не подает признаков жизни. Я осторожно стучу в дверь, три раза. Не дождавшись ответа, Бирк вставляет ключ в замочную скважину.
* * *
Последнее жилище Томаса Хебера представляет собой небольшую двухкомнатную квартиру с высокими потолками. Три стены одной комнаты почти полностью закрыты полками с книгами. В глубине стоит кресло, за ним – торшер. Больше в комнате ничего нет, если не считать картонных коробок, наваленных вдоль единственной открытой стены, – верного свидетельства того, что хозяин квартиры бо`льшую часть времени проводил вне ее стен.
– Как долго он здесь жил? – спрашивает Бирк.
– Два года, если верить Маркстрёму.
– А выглядит так, будто недели две… У меня был бы нервный срыв, увидь я свою комнату такой после двух лет моего в ней проживания. Посмотрим спальню?
Не дождавшись ответа, Бирк идет дальше. Я подхожу к одной из полок. Разглядываю корешки довольно зачитанных книг, склонив голову набок. Преобладающая тематика – социологическая и философская. С краю полки выдвинуты: «Настольная книга активиста», «Руководство по военно-политической блокаде». Я вытаскиваю наугад, пролистываю. Заметки на полях сделаны нечитабельным профессорским почерком. С другого края полки – его докторская диссертация по социологии, в нескольких экземплярах: Studies in the Sociology of Social Movements: Stigma, Status, and Society[16]16
«Социологическое изучение общественных движений: отторжение, статус, общество» (англ.).
[Закрыть].
Не испытывая особого желания в нее заглядывать, я ставлю книгу на место и прохожу на кухню. Это маленькое квадратное помещение с таким же квадратным деревянным столом и четырьмя стульями. На окнах голубые гардины. На подоконнике пустое вымытое блюдце. Больше ничего – ни цветов, ни лампы.
– Он курил?
– Ничего не могу сказать по этому поводу, – слышу я голос Бирка.
Открываю холодильник. В нем две бутылки крепкого чешского пива, банка соуса тако, сливочное масло и жалкий кусочек сыра, до истечения срока годности которого остается меньше суток.
Прохожу в спальню. Бирк уже там, стоит на коленях перед гардеробом. Он изучает пару ботинок. Внимательно разглядывает шнурки, потом подошвы, нюхает и ставит обратно.
– Ничего? – спрашиваю я.
Габриэль качает головой.
Кровать не застелена. Я нюхаю постельное белье: похоже, оно давно не стирано. На ночном столике возле окна кучей навалены бумаги. Вижу счет за аренду квартиры за декабрь месяц, зарплатную квитанцию из Стокгольмского университета, счет за мобильный телефон. На последнем – номер, который я набираю на своем мобильнике. Механический голос сообщает, что абонент временно недоступен.
– Телефон выключен или находится вне зоны действия сети, – повторяю я Бирку.
– Не ожидал ничего другого, – отзывается он.
Под счетом за телефон – другие бумаги. Я беру их, осторожно разворачиваю.
– Что там? – спрашивает Габриэль.
– Кассовый чек. Одиннадцатого декабря Хебер купил чашку кофе в кафе «Каиро». Расплатился, похоже, картой. Это всё.
– «Каиро», «Каиро»… – повторяет Бирк. – Это ведь совсем рядом с нами, правда?
– На Митисгатан, – читаю я в чеке. – Да, совсем рядом с бункером.
Сую бумажку во внутренний карман, но Бирк все видит.
– Положи на место, – велит он. – Ничего нельзя трогать до прибытия криминалистов.
– Мне свернуть ее как было? – спрашиваю я.
Он закатывает глаза.
Я кладу чек на место, и мы продолжаем осмотр спальни и платяных шкафов.
Все это мало способствует прояснению личности владельца. Точнее сказать, не способствует вообще.
– Думаешь, он планировал вернуться сюда? – спрашиваю я Бирка. – После той встречи, которая была у него на Дёбельнсгатан?
– Я ничего не знаю, – констатирует Бирк, уставя глаза в пол.
– А что думаешь?
– Думаю, что ответ на наш главный вопрос мы здесь не найдем.
Внезапно он присаживается на корточки.
– А это что?.. Следы ботинок… Видишь?
– Откуда? – удивляюсь я. – Мы оставили свою обувь снаружи. Я всегда знал, что ты хороший полицейский, Бирк… Но где следы? Я ничего не вижу.
– Для этого тебе надо присесть рядом со мной.
Я повинуюсь – и сразу же вижу все. Отпечатки массивных ботинок, большего размера, чем мой. В прихожей их множество. Узор на подошве смазан, как будто кто-то подтер его в спешке.
– Похоже, мы их здорово попортили, – замечаю я.
– Не думаю, – возражает Бирк. – Мы передвигались вдоль стен.
– Но это другие следы… Не те, которые я видел за мусорным контейнером на Дёбельнсгатан. Рисунок различается.
– Как мы могли не заметить этого сразу, – сокрушается Бирк.
Потом поднимается, делает несколько шагов в сторону двери – и заливается смехом.
– Это черт знает что…
В комнате Хебера тени падают косо, и свет потолочной лампы отражается от пола. Эта игра света и тени и скрыла от нас отпечатки ботинок – чистая случайность. Бирк снимает следы на мобильный.
– Они еще не просохли, – замечает он. – Нужно срочно вызывать Мауритцон.
– Да, но как этот человек проник в квартиру? – недоумеваю я. – Замок на двери не тронут.
– Наверное, у него были ключи, как у нас, – предполагает Бирк. – Это мог быть и сам Хебер, кто знает, – добавляет он, глядя в мое недоумевающее лицо.
Предположение из разряда тех, что только что высказывались над трупом. Их назначение – связывать воедино очевидные факты.
* * *
Где-то на полпути между Ванадисвеген, 5 и местом преступления на Дёбельнсгатан, на перекрестке, лоб в лоб столкнулись два автомобиля – треск, крики, вой сирен. Ошеломленные, мы наблюдаем происшествие с безопасного расстояния.
– Ты знаешь, – замечает Бирк, – что рвота – проявление абстинентного синдрома после «Собрила»? Если это будет продолжаться, ты не сможешь работать в полиции.
– Со мной всё в порядке, – заверил его я. – Спроси моего психолога.
Бирк хмыкает. В баре неподалеку детский голос поет песенку о рождественском гноме, который непременно вернется.
– Ты когда-нибудь верил в рождественского гнома? – спрашиваю я Габриэля.
– У нас они не водились, – отвечает он.
– А я верил, – вздыхаю я. – Достаточно долго, чтобы расстроиться, когда узнал, что его не существует.
– Ты разрываешь мне сердце, – ухмыляется Бирк.
Мы минуем толпу пьяных мужчин и женщин. Они смеются, что-то кричат.
– Так почему у вас не водились рождественские гномы? – спрашиваю я.
* * *
Утро. По другой стороне улицы движется процессия во главе с Лючией – женщиной моих лет. На детях белые балахоны и красные костюмы рождественских гномов. В руках погасшие свечи, пакеты со сладостями. На спущенных на лоб капюшонах блестит мишура. Не похоже, чтобы они особенно веселились. Город по-прежнему укутан темнотой, хотя давно проснулся – если, конечно, вообще когда-нибудь засыпал. На Хантверкаргатан полно машин. Уличные фонари стоят окутанные облаками выхлопных газов.
На одном из верхних этажей полицейского участка, где располагается «убойный отдел», – мертвая тишина. Если не считать принтера, время от времени с монотонным гудением выплевывающего бумаги, и радиоприемника, который сегодня играет гимны в честь Лючии. В углу топорщит ветки пластиковая елка вполовину человеческого роста. Она увешана золочеными и серебряными наручниками, миниатюрными полицейскими дубинками синего и красного цвета, полосатыми, как сливочная карамель, игрушечными пистолетами и деревянными фигурками констеблей, которые специально для коллег раскрасил ветеран полиции, ныне пенсионер, мастер Скаке. Высоко над окном, у самого потолка, сияет рождественская звезда. Посредине кабинета – письменный стол с компьютером и офисным стулом. Напротив него – кресло в виде скелета, для посетителей. За ним – ряд пустых книжных полок. Здесь все было так с самого начала, и прошло немало дней, прежде чем я обнаружил на деревянной столешнице следы сигаретных ожогов.
На противоположной стене – маленькое квадратное окошечко, сквозь которое в комнату глядит столь же маленький, квадратный кусочек внешнего мира. И снег, который зарядил по новой. Это всё.
На столе – пачка бумаг, исписанных рукой Габриэля Бирка. Это резюме протоколов двух преступлений Томаса Хебера и первые рапорты с Дёбельнсгатан. С момента смерти прошло девять или десять часов, родные Хебера уже оповещены и допрошены. Все это было сделано по телефону, все тем же Бирком. Конспекты допросов передо мной на столе. Последние из них подписаны около половины шестого – деталь, свидетельствующая о том, что нынешней ночью спать Бирку не пришлось.
Свидетельские показания также понемногу поступают и привлекаются к делу, но до сих пор не было ничего, что решающим образом повлияло бы на направление поисков. Руководитель предварительного расследования прокурор Ральф Олауссон мне незнаком, но приклеенная к столу записка повелевает немедленно с ним связаться. Я спрашиваю себя: кто ее написал?
Родители Томаса Хебера буквально убиты известием о смерти единственного сына. Фредрика Юханнессон – судя во всему, его последняя подруга – переживает немногим меньше. При этом, судя по бумагам Бирка, ни ей, ни родителям сообщить следствию нечего. Отец характеризовал Томаса как открытого, общительного человека, окруженного друзьями и любимого коллегами. Однако даже те, в ком можно было бы видеть его ближайших друзей, затруднялись дать ему столь однозначную характеристику.
Томас Хебер читал лекции по социологии в Стокгольмском университете и, по словам матери, числился там на хорошем счету. С девушкой он расстался два года назад, когда заканчивал работу над диссертацией, которая, как можно предположить, и стала причиной их разрыва. Хебер с головой ушел в работу. Фредрика Юханнессон сомневалась, что с тех пор у него с кем-либо были любовные отношения, но не исключала этого. Имен, во всяком случае, она не называла.
Я откладываю рапорты, выхожу из комнаты, едва не повалив елку, и наливаю себе черного кофе из автомата. Пока чашка наполняется, мимо проходят первые коллеги – ранние пташки, бледные, с красными глазами и с сугробиками снега на плечах. Я отворачиваюсь, избегая вступать с ними в беседу. Так повелось с первого дня моего возвращения на службу. В их глазах я – необстрелянный щенок, кисейная барышня, падающая в обморок при виде пистолета.
Больше всего мне хочется сейчас таблетку «Собрила», но я держусь. Спрашиваю себя, когда наконец пройдут это отчаяние и страх. Психолог советовал набраться терпения и выждать, но при этом не рекомендовал ничего конкретного. Мне следовало быть настойчивей, прежде чем мы с ним расстались.
Возвратившись в кабинет, снова берусь за протоколы. Первое преступление Томаса Хебера – нарушение общественного порядка – датируется ноябрем 2001 года, нанесение телесных повреждений – декабрем 2002-го. К протоколам прилагаются материалы судебного заседания.
3 ноября 2001 года неонацисты отмечали очередную годовщину гибели короля Карла XII[17]17
Карл XII (1682–1718) – король Швеции в 1697–1718 гг., полководец, известный громкими военными кампаниями в Европе и мечтавший сделать Швецию основной политической силой в регионе.
[Закрыть]. Планировалась демонстрация в центре Стокгольма, число участников которой оказалось больше, чем когда-либо. Встречная демонстрация политических сил левого фронта организовывалась Томасом Хебером, молодым социологом и активистом антифашистского сетевого форума AFA, но не получила поддержки со стороны властей. Антифашистам не дали разрешения на проведения акции; в результате демонстрацию AFA полиция разогнала, а на ее участников были наложены большие штрафы.
Спустя год, в декабре 2002-го, собралась другая демонстрация, в Салеме[18]18
Салем – пригород Стокгольма, имеющий репутацию неблагополучного и криминогенного, прибежища экстремизма и неонацизма.
[Закрыть], чтобы почтить память Даниэля Вретстрёма[19]19
Даниэль Вретстрём (1983–2000) – шведский нацист, барабанщик группы «Белый легион»; был убит группой мигрантов в Стокгольме, в районе Салем.
[Закрыть], молодого парня, убитого группой шведоненавистников-мигрантов. Обычно в это время, когда мирные жители округа подвергаются нешуточной опасности, я стараюсь не бывать в Салеме. Вот и на этот раз о подробностях акции узнал от родителей. «Демонстранты» швыряли в окна куски фанеры, штурмовали на автомобилях закрытые гаражи… В общем, по мере возможности выходные лучше было провести в каком-нибудь другом месте.
Но акция 2002 года, третья по счету с момента убийства семнадцатилетнего Вретстрёма, обернулась настоящей битвой. В самом ее разгаре Томас Хебер ударил пустой бутылкой некоего неонациста. К несчастью, бутылка разбилась о голову жертвы. Была ли она надтреснута или Хебер и в самом деле не рассчитал силу удара – оставалось только догадываться. Прокурор придерживался второго. История получила широкую огласку. Были задействованы криминалисты, но следственная группа так и не пришла к какому-либо определенному выводу. Тем не менее Хеберу дали два года условно, с привлечением к общественным работам.
Грехи молодости? Возможно.
Я поднялся, подошел к окну. Над Стокгольмом занимался рассвет. Мне нужно было с кем-нибудь поговорить, нужно было куда-то двигаться.
* * *
Все началось уже во время нашей первой встречи в клинике Святого Георгия; я и сам не заметил, как втянулся в это необратимо. Я должен был сразу обо всем догадаться, понять, что не случайно ввязался в эту войну, в которой, как я чувствовал, должен потерпеть поражение.
– Завязать не планируешь? – спросил Грим.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну… все это. – Он кивнул на тубус с таблетками в моей руке.
Собственно, я и не думал ничего от него прятать.
– Я много думал об этом, – ответил я.
– А Сэм знает?
– Нет.
– А если узнает?
Я вздохнул.
– Понятия не имею, как она отреагирует.
– Хмм…
– Что это значит? – не понял я.
– Ты хочешь вернуться к работе?
– Да.
Грим подался вперед.
– Почему это для тебя так важно? Вернуться к работе, я имею в виду…
– Потому что… – Я задумался. – Я не умею делать ничего другого… не хочу и не могу… Потому больше у меня ничего нет.
– А Сэм? – Он приблизил лицо, глядя мне в глаза. – Разве ее у тебя нет?
– Нет.
– Я полагал, вы вместе…
– Это не так.
Грим кивнул.
– Но ты понимаешь, что не сможешь вернуться в полицию, пока не покончишь со всем этим… или, – он поморщился, и на его лице проступило подобие улыбки времен нашей стародавней дружбы, – пока не убедишь их в том, что покончил… С учетом твоей истории, я имею в виду.
– Не уверен, что у меня это получится.
– А ты пытался?
– Нет.
– Тогда, может, стоит?
– В любом случае это только мое дело. Если я прибегну к помощи со стороны, они могут заметить. И, с учетом моей истории, как ты сказал… меня уволят из полиции. Я не могу так рисковать.
– Тогда действуй один. Тебе предстоит пережить момент истинного освобождения, если получится.
Я вгляделся в его лицо.
– Зачем мы об этом говорим? Единственная причина – твоя очередная попытка ткнуть меня носом в грязь. Потому что это единственный вред, который ты можешь сейчас причинить мне.
– Ты ни черта не понял. – Грим затряс наручниками, цепи на них зазвенели. – Сейчас я с большим удовольствием двинул бы тебе в физиономию, если б мог.
* * *
Парк в окрестностях университета красив и в декабре. А вот Южный корпус оставляет ощущение замаскированной психбольницы. Это девятиэтажное здание, неопределенного, точно застиранного, бледно-голубого оттенка. Я поднимаюсь ко входу в большой компании студентов, пребывающих, судя по всему, в одинаково мрачном настроении. Коридоры поражают тишиной. Молодые люди с тяжелыми рюкзаками встречают меня подозрительными взглядами. У многих в руках – пластиковые чашки с кофе. Стены завешаны политическими плакатами антифашистской демонстрации, поверх которых красноречивые надписи черной краской: «Левые – свиньи!», «Убирайтесь, коммунистические шлюхи!». Последняя, впрочем, перечеркнута. Над ней начертана другая: «Умрите, нацистские свиньи!»
Институт социологии располагается на девятом этаже Южного корпуса. По пути я покупаю чашку кофе – кажется, лишь для того, чтобы хоть что-то держать в руке. В коридоре института светло и тихо, как в какой-нибудь бюрократической конторе. Двери плотно закрыты, кроме одной, за которой сидит директор института префект Марика Францен.
– Лео Юнкер, полиция, – представляюсь я.
Она оборачивается, в глазах – удивление.
– Простите, – спешу добавить.
– Но я…
– Нет, нет… ничего страшного.
Она быстро оглядывает меня с ног до головы. Потом поднимается навстречу, протягивает руку.
– Прошу вас, входите.
Из подключенных к компьютеру динамиков гремит гимн Лючии. Марика Францен небольшого роста, темноволосая. У нее узкое лицо, большие очки и маленький нос картошкой. Смотрится забавно.
– Я должен задать вам несколько вопросов. Речь пойдет о Томасе Хебере. Вы, конечно, знаете, что с ним случилось?
– Да, – отвечает она, прикручивая звук, а потом отключает динамики совсем. Глаза у Марики пронзительные, карие, взгляд сосредоточенный, серьезный. – Я слышала. Это ужасно, я ничего не понимаю… Присаживайтесь, пожалуйста.
В углу комнаты – уютный диванный уголок. Я располагаюсь в одном из кресел. На столе рядом с бумажной кипой стоят бутылка коньяка и две рюмки. На одной из них – следы губной помады.
Подозрительно косясь, Марика убирает бутылку и рюмки в шкаф. Краснеет.
– Расслабились вчера с коллегой, – объясняет она. – У нас было долгое совещание.
– Когда именно было совещание? – спрашиваю я.
– Начали в пять, закончили около восьми.
Она присаживается на край дивана напротив. Смотрит так, будто в любой момент ожидает, что я пролью свой кофе и испорчу ей диван.
– Томас тоже участвовал? – спрашиваю я.
– Оставался до самого конца. Его дверь стояла приоткрытой, и я видела его после заседания.
– Во сколько он ушел?
– Я спросила, не собирается ли он домой; было достаточно поздно. И он ответил, что нет. Якобы у него назначена встреча с кем-то в половине одиннадцатого, поэтому он остается.
– В половине одиннадцатого, – повторил я, вынимая блокнот. – И вам известно с кем?
– Нет. Но, учитывая, что Томас проводил полевые исследования, можно предположить, что это был кто-то из его респондентов.
– Полевые исследования?
– Да. Когда исследователь собирает эмпирический материал, опрашивает людей или проводит наблюдения, мы называем это полевыми исследованиями.
– Что же исследовал Томас?
– Социальные движения.
– Что это?
Марика забрасывает одну ногу поверх другой.
– Это сложное понятие. В любом случае речь идет о неких социальных группах, сетях или организациях, которые занимаются общей деятельностью. То есть в центре внимания группы, не отдельные люди.
– Такие как AFA, например?
– Именно как AFA.
Ее глаза вспыхивают, но в следующий момент Марика зажимает ладонью рот, как будто сказала лишнее. Возможно, просто пытается сосредоточиться.
– Это щекотливая тема, – замечает она. – Социальные движения часто возникают как протест против общественного порядка.
– То есть речь идет о политических группах?
– Не обязательно. Помимо прочего, ответ зависит от того, что понимать под политикой. Что касается Томаса, его интересовали автономные социальные движения: с одной стороны, такие группы, как «Революционный фронт» или AFA, с другой – националистические вроде «Шведского сопротивления».
– То есть «правые» и «левые»…
– Можно сказать и так. Шведский совет по научным исследованиям выделил Томасу деньги на изучение взаимодействия различных социальных движений, в первую очередь с противоположными позициями, то есть конфликтующих.
Страница в моем блокноте все еще чистая. Я «стенографирую»: «Левые – правые», «AFA» – ставлю знак вопроса. Во внутреннем кармане звонит телефон. Я не глядя отменяю вызов. Надеюсь, это не Сэм.
– Хочется спросить, чем все это его так заинтересовало.
– Социальные движения, вы имеете в виду?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?