Читать книгу "Боги, гробницы, ученые"
Автор книги: Курт Церам
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Можно ли назвать его вором? Законодательство Турции допускает различные толкования вопроса о принадлежности античных находок. Здесь царит произвол. Стоит ли удивляться тому, что человек, который ради осуществления заветной мечты перевернул всю свою жизнь, попытался спасти для себя – и тем самым для европейской науки – золотой клад?
Разве за 70 лет до этого Томас Брюс, седьмой граф Элджин (Элгин) и одиннадцатый граф Кинкардин, не поступил также?
Афины в те времена еще принадлежали Турции. В фирмане, полученном лордом Элджином, содержалась следующая фраза: «Никто не должен чинить ему препятствий, если он пожелает вывезти из Акрополя несколько каменных плит с надписями или фигурами». Элджин очень широко истолковал эту фразу: он отправил в Лондон 200 ящиков с архитектурными деталями Парфенона.
В течение нескольких лет продолжались споры о праве собственности на эти великолепные памятники греческого искусства. Лорду Элджину его коллекция стоила 74 240 фунтов. А когда в 1816 году специальная комиссия парламента признала целесообразным приобрести ее для Британского музея, лорду заплатили 35 000 фунтов, что не составило и половины ее стоимости11.
Найдя «сокровища царя Приама», Шлиман почувствовал, что достиг вершины жизни. Можно ли было после такого успеха рассчитывать на что-нибудь большее?
Глава 5
Маска Агамемнона
В области археологии Шлиман достиг трех вершин. «Сокровища царя Приама», о которых мы рассказали в предыдущей главе, стали первой. Второй суждено было стать царским погребениям в Микенах.
Одной из наиболее мрачных и одновременно самых возвышенных, полной темных страстей глав истории Греции является история Пелопидов из Микен, история возвращения и гибели Агамемнона12.
Девять лет стоял Агамемнон перед Троей. Эгисф использовал это время:
Эгисф поставил часового, который должен был предупредить его о возвращении супруга Клитемнестры, и окружил себя вооруженными приспешниками. Потом он пригласил Агамемнона на пир, но, «преступные козни замыслив», убил его, «подобно тому, как быков убивают за жвачкой». Не спасся и никто из спутников Агамемнона, ни один из тех, кто прибыл вместе с ним.
Прошли долгие восемь лет, прежде чем Орест, сын Агамемнона, отомстил за отца, расправившись с Клитемнестрой, своей матерью, и Эгисфом-убийцей.
Эти события вдохновляли многих драматургов. Агамемнону посвящена самая выдающаяся трагедия Эсхила[7]7
Речь идет о трагедии «Агамемнон», входящей в тетралогию «Орестея», повествующую также о судьбе Ореста.
[Закрыть]. Французский писатель Жан Поль Сартр написал драму об Оресте[8]8
«Мухи».
[Закрыть]. Память о «царе среди мужей», одном из самых могущественных и богатых правителей, владыке Пелопоннеса, никогда не угасала.
Но Микены были не только кровавыми. Троя, судя по описаниям Гомера, слыла очень богатым городом. Микены же были еще богаче: Гомер везде называет этот город «злато-обильным». Околдованный «сокровищами царя Приама», Шлиман принялся за поиски нового клада и – кто бы мог себе такое представить? – нашел его!
Микены находятся на полпути между Аргосом и Коринфским перешейком. Если взглянуть на эту бывшую царскую резиденцию с запада, прежде всего бросаются в глаза сплошные развалины. Это остатки огромных стен, позади которых вначале отлого, а затем все более круто вздымается гора Эвбея с часовней Илии-пророка.
Примерно около 170 года н. э. здесь побывал Павсаний[9]9
Павсаний (II век н. э.) – древнегреческий писатель и географ, автор обстоятельного «Описания Эллады».
[Закрыть]. Он описал все, что ему довелось увидеть, – безусловно, больше того, что смог увидеть Шлиман.
В одном задача археолога отличалась здесь от той, которую приходилось решать в Трое: Микены не требовалось искать, их месторасположение угадывалось совершенно отчетливо. Правда, развалины покрывала пыль тысячелетий, и там, где некогда ступали цари, ныне мирно паслись овцы. Тем не менее эти руины, немые свидетели былого могущества, роскоши и великолепия, все-таки существовали.
Главный вход во дворец, так называемые Львиные ворота, перед которыми в изумлении застывали все, кому довелось их увидеть, был открыт всем взорам, как и «сокровищницы» (в свое время их принимали за печи для выпечки хлеба), в том числе самая знаменитая из них – «Сокровищница Атрея», первого Пелопида, отца Агамемнона. Это было подземное куполообразное помещение высотой более 13 метров, своды которого сложили из циклопических камней, связанных друг с другом лишь силой собственной тяжести.
Некоторые античные писатели считали, что именно здесь, в этом районе, находится гробница Агамемнона и его друзей, убитых вместе с ним. Местоположение города вопросов не вызывало, чего нельзя сказать о гробнице.
Найти Трою наперекор всем ученым Шлиману помог Гомер. На сей же раз Шлиман опирался на одно место из Павсания, которое считал неверно переведенным и интерпретированным. По общему мнению (два крупнейших авторитета – англичанин Додуэлл и немец Курциус – придерживались именно его), Павсаний относил гробницу Агамемнона за кольцо крепостного вала. Шлиман же доказывал, что она находится внутри кольца. Подобное убеждение, опять-таки не столько научно обоснованное, сколько подкрепленное неколебимой верой в письменные свидетельства древних авторов, он высказал впервые еще в своей книге об Итаке. Впрочем, это не столь важно. Важно то, что раскопки подтвердили его правоту.
Я приступил к этой большой работе 7 августа 1876 года вместе с 63 рабочими… Начиная с 19 августа в моем распоряжении находились в среднем 125 человек и четыре телеги, и мне удалось добиться неплохих результатов.
Итак, первым, что он обнаружил, не считая бесчисленного множества ваз, оказался какой-то круг, образованный двойным кольцом вертикально поставленных камней. Ничтоже сумняшеся, Шлиман решил, что раскопал микенскую агору. Странный каменный круг он принял за скамью, на которой восседали отцы города во время совещаний и судебных заседаний, – ту самую скамью, на которой в «Электре» Еврипида стоял вестник, призывавший народ на агору.
Последнее пристанище царей: разрез и план «Сокровищницы Атрея» в Микенах на холме Панагица.
И когда Шлиман у того же Павсания обнаружил еще одно упоминание об агоре: «Здесь собирались они на свои собрания, на том месте, где покоился прах героя», то с маниакальной убежденностью, приведшей его через шесть городов к «сокровищам царя Приама», уверовал, что стоит на могиле Агамемнона.
Затем он обнаружил девять гробниц. Пять из них представляли собой шахты-могилы и находились внутри крепости. Остальные четыре, с великолепно сохранившимися рельефами, относящиеся к следующему веку, имели куполообразную форму и располагались вне крепостных стен. Теперь у Шлимана пропали последние сомнения. Присущая исследователям осторожность ему изменила, и он записал:
Действительно, я нисколько не сомневаюсь, что мне удалось найти те самые гробницы, о которых Павсаний пишет, что в них похоронены Атрей, царь эллинов Агамемнон, его возница Эвримедон, Кассандра и их спутники.
Между тем работа у «сокровищницы» возле Львиных ворот продвигалась медленно: почва была тверда как камень. Но и здесь Шлиманом руководила все та же уверенность маньяка:
Я убежден в правильности легенд, согласно которым в этих таинственных постройках хранились сокровища царей.
И уже первые находки, сделанные среди мусора, который пришлось отгребать в сторону, для того чтобы отыскать вход, намного превзошли своим изяществом, красотой и качеством материала все обнаруженное Шлиманом в Трое. Обломки фризов, расписные вазы, терракотовые статуэтки Геры, формы для отливки украшений («Эти украшения, вероятно, изготавливались из золота и серебра», – тут же заключил кладоискатель), глазурованные украшения из глины, стеклянные бусы, геммы…
О том, какую работу проделал Шлиман вместе со своими рабочими, можно судить по следующему его замечанию:
До сих пор мне еще не встретился слой мусора толщиной более чем в 26 футов, да и тот только около самой стены – здесь целый утес, но далее слой мусора не превышает 13–20 футов.
Игра стоила свеч.
Шестым декабря 1876 года датирована запись Шлимана об открытии первой могилы. Далее следовало действовать с величайшей осторожностью.
В течение 25 дней его жена Софья, верная и неутомимая помощница, работала буквально не разгибая спины. Она просеивала руками землю, рыхлила ее ножом.
Вместе они нашли еще пять могил, а в могилах – останки 15 человек. Королю Греции была отправлена телеграмма:
С величайшей радостью сообщаю Вашему Величеству, что мне удалось найти погребения, в которых были похоронены Агамемнон, Кассандра, Эвримедон и их друзья, умерщвленные во время трапезы Клитемнестрой и ее любовником Эгисфом.
Можно себе представить, какое потрясение испытывал Шлиман, когда он отрывал останки тех, кто, как ему казалось, жил в страстях и ненависти более двух тысяч лет тому назад.
Шлиман не сомневался в своей правоте. И в самом деле, разве мало было оснований придерживаться подобной точки зрения? Разве не казалось, что факты полностью подтверждают его выводы?
«Тела усопших были буквально осыпаны драгоценностями и золотом… Неужели обыкновенным смертным положили бы в могилу такие сокровища?» – спрашивал Шлиман. Было найдено дорогое оружие, призванное служить умершему защитой от всяких случайностей в царстве теней.
В то же время Шлиман указывал на совершенно явные следы того, что огненное погребение совершалось с поспешностью. Те, кто его совершал, даже не дали себе труда дождаться, пока огонь полностью сделает свое дело. Они забросали полусожженные трупы землей и галькой с торопливостью убийц, которые хотят замести следы преступления.
И хотя драгоценные украшения указывали на попытки соблюсти, хотя бы отчасти, обычаи того времени, сами могилы, не говоря уже об усопших, имели такой откровенно неприличный вид, который мог уготовить жертве только изощренный в ненависти убийца. Разве покойные не были, «словно падаль, брошены в жалкие ямы»?
Шлиман призвал на помощь авторитетных для него древних писателей. Он цитировал «Агамемнона» Эсхила, «Электру» Софокла и «Орестею» Еврипида. У него не было ни малейшего сомнения в своей правоте.
И все же – сегодня мы это знаем совершенно точно – он ошибался. Да, он нашел под агорой царские погребения, но не Агамемнона и его спутников, а людей совершенно другой эпохи – погребения, которые были по меньшей мере лет на 400 старше погребения Агамемнона.
Но это, в общем, несущественно. Важно то, что он сделал еще один гигантский шаг по пути, ведущему к открытию Древнего мира, вновь подтвердил правдивость сведений Гомера и обнаружил сокровища – не только в научном смысле слова, – которым мы обязаны сведениями о культуре, лежащей в основе всей европейской цивилизации.
«Я открыл для археологии совершенно новый мир, о котором никто даже и не подозревал».
И этот непостижимый человек, оказавшийся – в какой уже раз – на вершине успеха, телеграфирующий министрам и королям, человек, необычайно гордый, но отнюдь не высокомерный, в тот момент, когда весь мир ожидает от него новых известий, помнит о самых незначительных делах и способен до глубины души возмутиться малейшим проявлением несправедливости.
Однажды в числе многих других раскопки посетил император Бразилии. Осмотрев Микены, он, уезжая, дал полицейскому Леонардосу 40 франков (поистине царские чаевые!). Леонардос всегда дружелюбно и лояльно относился к Шлиману, и тот пришел в негодование, узнав о распространяемых завистливыми чиновниками слухах: на самом деле Леонардос будто бы получил не 40, а 1000 франков и скрыл это. Когда Леонардоса отстранили от должности, Шлиман начал действовать.
Всемирно известный ученый готов ради безвестного полицейского прибегнуть к самым важным из своих связей. Он телеграфирует прямо министру:
В награду за те многие сотни миллионов, на которые я сделал Грецию богаче, прошу оказать мне любезность – простить моего друга-полицейского Леонардоса из Нафплиона и оставить его на своем посту. Сделайте это для меня.
Но ответ задерживается, и Шлиман посылает вторую телеграмму:
Клянусь, полицейский Леонардос честный и порядочный человек. Все только клевета. Даю гарантию, он получил только 40 франков. Требую справедливости.
Более того, Шлиман идет на самый невероятный шаг: отправляет телеграмму императору Бразилии, который тем временем уже успел прибыть в Каир:
Покидая Нафплион, Вы, Ваше Величество, дали полицейскому Леониду Леонардосу 40 франков для раздачи всем полицейским. Бургомистр, стремясь оклеветать этого честного малого, утверждает, будто он получил от Вас 1000 франков. Леонардоса отстранили от должности, и только с величайшим трудом мне удалось спасти его от тюрьмы. Поскольку я уже много лет знаю его как честнейшего на свете человека, прошу Вас, Ваше Величество, во имя святой правды и человечности протелеграфировать мне: сколько получил Леонардос – 40 франков или более?
И ученый Генрих Шлиман, действуя во имя справедливости, заставляет императора Бразилии перед лицом всего мира признаться в своей скупости. Полицейский Леонардос спасен. Так действует Шлиман, фантазер и мечтатель, когда речь идет о древних мирах; холодный, рассудительный детектив, когда охотится за кладами; Михаэль Кольхаас[10]10
Михаэль Кольхаас – герой одноименной новеллы (1808) немецкого драматурга, поэта и прозаика Генриха фон Клейста (1777–1811), действие которой происходит в Германии эпохи Реформации. Этот уважаемый торговец лошадьми, не сумев добиться справедливой кары для знатного обидчика, совершает самосуд и поднимает мятеж.
[Закрыть], когда сражается за правое дело.
Клад, найденный Шлиманом, был огромен. Лишь много позже, уже в двадцатом столетии, его превзошла знаменитая находка Карнарвона и Картера в Египте. «Все музеи мира, вместе взятые, не обладают и одной пятой частью этих богатств», – писал Шлиман.
В первой могиле Шлиман насчитал 15 золотых диадем – по пять на каждом из усопших. Кроме того, там обнаружились золотые лавровые венки и украшения в виде свастик.
В другой могиле – в ней лежали останки трех женщин – он собрал более 700 тонких золотых пластинок с великолепным орнаментом из изображений животных, медуз, осьминогов. Золотые украшения с изображением львов и других зверей, сражающихся воинов; украшения в форме львов и грифов, лежащих оленей и женщин с голубями…
На одном из скелетов была золотая корона с 36 золотыми листками. Она украшала голову, уже почти обратившуюся в прах. Рядом лежала еще одна великолепная диадема с приставшими к ней фрагментами черепа.
Достойные царских пиров золотые сосуды из Микен.
Он нашел еще пять золотых диадем с золотой проволокой, при помощи которой они закреплялись на голове, бесчисленное множество золотых украшений со свастиками, розетками и спиралями, головные булавки, украшения из горного хрусталя и обломки изделий из агата, миндалевидные геммы из сардоникса и аметиста.
Он нашел секиры из позолоченного серебра с рукоятками из горного хрусталя, кубки и ларчики из золота, изделия из алебастра.
Но, самое главное, он нашел золотые маски и нагрудные дощечки, которые, как утверждала традиция, употреблялись для защиты венценосных усопших от какого-либо постороннего воздействия.
Ползая на коленях, он соскребал слой глины (ему и на этот раз помогала жена), под которым были скрыты останки пяти человек из четвертой могилы. Уже через несколько часов головы усопших превратились в пыль. Но золотые, мягко поблескивающие маски сохранили форму лиц. Черты этих лиц были совершенно индивидуальны. «Вне всякого сомнения, каждая из масок должна была являться портретом усопшего».
Ему удалось обнаружить перстни с печатями и великолепными камеями, браслеты, тиары и пояса, 110 золотых цветов, 68 золотых пуговиц без орнамента и 118 золотых пуговиц с резным орнаментом – нет, на следующей же странице он упоминает еще о 130 золотых пуговицах, а далее о золотой модели храма, о золотом осьминоге…
Но, пожалуй, достаточно. Мы не будем продолжать: описание находок Шлимана занимает 206 страниц большого формата. И все это золото, золото, золото…
Вечером того дня, когда ночные тени опустились на микенский акрополь, Шлиман – «впервые после перерыва в 2344 года» – приказал зажечь здесь костры, напоминающие о тех, что в свое время известили Клитемнестру и ее любовника о грядущем прибытии Агамемнона. На этот раз, однако, костры должны были отпугивать воров от одного из самых богатых кладов, когда-либо изъятых из гробниц умерших царей.
Глава 6
Шлиман и наука
Третьи большие раскопки Шлимана не дали золота, но в результате их он открыл поселение в Тиринфе. Благодаря им и предыдущим открытиям Шлимана в Микенах, а также тем, которые сделал на Крите 10 лет спустя английский археолог Эванс, постепенно начали вырисовываться очертания древней цивилизации, некогда господствовавшей во всем Средиземноморье.
Но прежде чем поведать об этом, мы позволим себе сказать несколько слов о месте Шлимана в науке его времени. Этот вопрос не потерял своей актуальности. Ведь и сегодня еще каждому исследователю приходится работать под перекрестным огнем критики, исходящей как от широкой публики, так и от ученого мира.
Сообщения Шлимана воспринимались совершенно иной аудиторией, чем «Донесения» Винкельмана. Светский человек восемнадцатого столетия, Винкельман писал для людей образованных, для небольшого круга посвященных, для владельцев музеев или, по крайней мере, тех, кто благодаря принадлежности к высшему обществу имел доступ к памятникам искусства древности.
Этот узкий мирок был потрясен раскопками Помпеи. Известие о каждой новой находке приводило его в восторг, но интересы этого мирка никогда не шли дальше эстетического любования. Влияние Винкельмана было весьма действенным, однако он нуждался в посредниках, в медиумах – поэтах и писателях, которые помогли вынести его идеи за пределы узкого круга просвещенных людей.
Шлиман действовал без посредников. Он сам сообщал обо всех своих находках и сам был их первым почитателем. Его письма распространялись по всему свету, его статьи печатались во всех газетах. Если бы в те времена существовали радио, кино, телевидение, Шлиман бы первым воспользовался ими.
Его открытия в Трое вызвали бурю не в узком кругу образованных людей, но в душе каждого человека. Винкельмановские описания статуй были близки сердцу эстетов, приводили в восхищение знатоков. Шлимановские золотые клады потрясли умы людей, живших во времена экономического подъема, ценивших так называемых selfmademen и обладавших здравым смыслом, людей, которые стали на сторону Шлимана, когда «чистая наука» отвернулась от «профана и дилетанта».
Через два-три года после шлимановских газетных сообщений 1873 года некий директор музея вспоминал:
Когда появились эти сообщения, волнение охватило и публику, и ученых. Повсюду: в домах, на улице, в почтовых каретах и железнодорожных вагонах – только и было разговоров что о Трое. Удивление и любопытство охватило всех.
Если Винкельман показал нам, по выражению Гердера, «тайну греков лишь издали», то Шлиману принадлежит честь открытия всего мира Античности. С удивительной смелостью он вывел археологию из освещенных тусклым светом керосиновых ламп кабинетов ученых под залитый солнцем свод эллинских небес и с помощью заступа решил проблему Трои. Он совершил прыжок из сферы классической филологии в живую предысторию и превратил ее в классическую науку.
Темпы, которыми осуществлялась эта революция, неизменный успех Шлимана, сам он, не то купец, не то ученый, достигший, однако, поразительных успехов и на том и на другом поприще, «рекламный характер» его публикаций – все это шокировало ученый мир, и в первую очередь – немцев.
Чтобы представить себе размах вспыхнувшего против него мятежа, достаточно вспомнить, что в годы, когда Шлиман уже развернул свою деятельность, вышло в свет 90 посвященных Трое и Гомеру работ, принадлежавших перу кабинетных ученых.
Основной огонь своих филиппик противники Шлимана обрушили на его дилетантизм. (Нам и в дальнейшем, на протяжении всей истории археологии, будет встречаться мрачная фигура археолога-профессионала, который с тупой цеховой ограниченностью преследует тех, кто отваживается помыслить о новом прыжке в неизведанное.) Нападки на Шлимана носили весьма серьезный характер. Именно поэтому здесь следует привести некоторые выдержки и цитаты. Первое слово предоставляем одному весьма озлобленному философу – Артуру Шопенгауэру:
«Дилетанты», «дилетанты» – так пренебрежительно называют тех, кто занимается какой-либо наукой или искусством из любви – per il loro diletto – и испытывает от этого радость, те, кто превратил эти занятия в средство для заработка. Это пренебрежение основывается на присущем им низком, гнусном убеждении, что ни один человек никогда серьезно не возьмется за то или иное дело, если к этому его не побуждает голод, нужда или еще что-нибудь в этом роде. Публика воспитана в том же духе и поэтому придерживается того же мнения. Она обычно с почтением относится к «специалистам» и с недоверием – к дилетантам. В действительности же, наоборот, для дилетанта его дело – цель, а для специалиста оно всего лишь средство, и лишь тот с полной серьезностью отдается делу, кто интересуется им, кто занимается им с любовью, con amore. Именно такие люди, а не поденщики совершили все великое.
Профессор Вильгельм Дёрпфельд, сотрудник Шлимана, его советчик и друг, один из немногих специалистов, которых Германия дала ему в помощь, писал в 1932 году:
Он [Шлиман] так и не понял и никогда не мог бы понять, почему некоторые ученые, и в частности немецкие филологи, встретили его работы о Трое и Итаке насмешками и издевательствами. Я также всегда сожалел о том, что некоторые крупные ученые впоследствии встретили насмешками и мои сообщения о раскопках в гомеровских местах, ибо считаю их иронические замечания не только несправедливыми, но и научно несостоятельными.
Недоверие «специалиста» к удачливому аутсайдеру – это недоверие мещанина к гению. Человек, не покидающий наезженной колеи обеспеченного образа жизни, презирает того, кто выбирает нехоженые тропы, кто «поставил на ничто». Это презрение необоснованно.
Если мы возьмем историю научных открытий за какой угодно период, нам будет не так трудно установить, что многие из них сделаны «дилетантами», «аутсайдерами» или вовсе самоучками-автодидактами, людьми, одержимыми одной идеей; людьми, которые не знали тормоза специального образования, шор специализации и просто перемахивали барьеры академических традиций.
Отто фон Герике, величайший немецкий физик восемнадцатого столетия, был по образованию юристом. Дени Папен[11]11
Дени Папен (1647–1712) – французский математик и физик, один из изобретателей парового двигателя.
[Закрыть] изначально изучал медицину.
Бенджамин Франклин, сын простого мыловара, не получив ни гимназического, ни университетского образования, стал не только выдающимся политиком (этого достигали люди и с меньшими способностями), но и великим ученым.
Гальвани, один из основателей электрофизиологии, медик по профессии, как доказывает Вильгельм Освальд в «Истории электрохимии», обязан своими открытиями именно пробелам в знаниях.
До четырнадцати лет не умел ни читать, ни писать Фраунгофер, автор выдающихся работ о спектре Солнца. А сын кузнеца Майкл Фарадей, один из самых значительных естествоиспытателей, начал свою карьеру переплетчиком.
На медицинском поприще трудился Юлиус Роберт фон Майер, чьи исследования – в числе прочих – позволили обосновать закон сохранения энергии, а также Гельмгольц, когда в двадцатишестилетнем возрасте опубликовал свою первую работу на ту же тему.
Математик и физик Бюффон самые выдающиеся труды посвятил геологии. Профессор анатомии Томас фон Зёммеринг в 1809 году построил и испытал электрохимический телеграф.
Сэмюэл Морзе был художником, точно так же как и Дагер. Первый создал телеграфную азбуку, второй изобрел фотографию.
Одержимые, сотворившие управляемый воздушный корабль, – граф Цеппелин, Гросс и фон Парсеваль состояли на военной службе в офицерских чинах и не имели о технике ни малейшего понятия.
Список бесконечен. Если исключить этих людей и их достижения из истории науки, ее здание обрушится. И тем не менее каждого из них преследовали насмешки и издевательства.
Перечень можно продолжать и применительно к истории науки, которой мы здесь занимаемся. Первыми серьезными переводами с санскрита мы обязаны не ориенталисту, а судье из Бенгалии сэру Уильяму Джонсу. Георг Фридрих Гротефенд, первым расшифровавший клинопись, получил классическое филологическое образование. Его последователь Роулинсон подвизался на военной и дипломатической стезе. Первые шаги на долгом пути расшифровки иероглифов сделал врач Томас Юнг. А Шампольон, который довел эту работу до конца, был профессором истории. Пергамский алтарь раскопал железнодорожный инженер Карл Хуман.
Достаточно ли примеров, чтобы стала ясна основная наша мысль? Мы не оспариваем роли специалистов. Но разве судят не по результатам, если, разумеется, средства были чистыми? Разве «аутсайдеры» не достойны особой благодарности?
Да, во время своих первых раскопок Шлиман допустил серьезные ошибки. Он уничтожил ряд древних сооружений, он разрушил стены, а все это представляло определенную ценность. Но Эдуард Мейер, крупнейший немецкий историк, отпустил ему этот грех. «Для науки, – писал он, – методика Шлимана, который начинал свои поиски в самых нижних слоях, оказалась весьма плодотворной. При систематических раскопках было бы очень трудно обнаружить старые слои, скрывавшиеся в толще холма, а значит, ту культуру, которую мы обозначаем как троянскую».
Трагической неудачей было то, что именно первые определения и датировки Шлимана почти все оказались неверными. Впрочем, открыв Америку, Колумб полагал, что ему удалось достичь берегов Индии. И разве это умаляет хоть сколько-нибудь его заслуги?
Бесспорно одно: если в первый год Шлиман вел себя на холме Гиссарлык как мальчик, который, стремясь разобраться в устройстве игрушки, разбивает ее молотком, то человека, открывшего Микены и Тиринф, трудно не признать настоящим специалистом-археологом. С этим соглашались и Дёрпфельд, и великий Эванс (последний, однако, с оговорками).
В свое время от «деспотической» Пруссии немало натерпелся Винкельман. Шлиман также много пережил из-за того, что остался не понятым в стране, где родились он сам и его юношеские мечты.
Даже в 1888 году, когда результаты его раскопок были известны всему миру, в этой стране увидело свет второе издание книги некоего Форхгаммера «Объяснение „Илиады“» (Erklärung der Ilias), в которой делалась бесславная попытка представить Троянскую войну как борьбу морских и речных течений, тумана и дождя на Троянской равнине.
Шлиман защищался как лев. Когда капитан Бёттихер, главный его противник, додумался до утверждения, будто Шлиман во время своих раскопок специально разрушил городские стены, чтобы уничтожить все, что могло бы противоречить его гипотезам о древней Трое, тот пригласил капитана в Гиссарлык, взяв на себя все расходы по путешествию.
Присутствовавшие при встрече компетентные лица подтвердили правильность точки зрения Шлимана и Дёрпфельда. Капитан внимательно осмотрелся вокруг, скорчил недовольную мину и, вернувшись домой, принялся утверждать, будто «так называемая Троя» есть на самом деле не что иное, как огромный античный некрополь.
Вильгельм Дёрпфельд
(1853–1940)
Тогда Шлиман во время четвертых раскопок 1890 года пригласил на холм специалистов со всего мира. У подножия холма, в долине Скамандра, он соорудил дощатые домики, в которых должны были найти приют четырнадцать ученых. На его приглашение откликнулись англичане, американцы, французы, немцы (в их числе Вирхов). И, потрясенные всем увиденным, пришли к тем же выводам, что Шлиман и Дёрпфельд.
Шлиман собрал уникальные коллекции. По его завещанию они должны были перейти в собственность той нации, которую, как писал Шлиман, «я люблю и ценю больше всего». В свое время он предлагал их греческому правительству, затем французскому. Одному русскому барону он писал в 1876 году в Петербург:
Когда несколько лет назад меня спросили о цене моей троянской коллекции, я назвал цифру 80 000 фунтов. Но я провел двадцать лет в Петербурге, и все мои симпатии принадлежат России. Поскольку я бы очень хотел, чтобы коллекция попала именно в эту страну, я прошу у русского правительства 50 000 фунтов и в случае необходимости готов даже снизить цену до 40 000 фунтов.
Однако самые искренние его привязанности – он неоднократно об этом говорил – принадлежали Англии, где его деятельность нашла самый широкий отклик, где «Таймс» предоставляла ему свои полосы еще в те времена, когда все немецкие газеты были для него закрыты. Британский премьер-министр Гладстон написал предисловие к его книге о Микенах, а еще ранее знаменитый востоковед Арчибальд Генри Сейс из Оксфорда – к книге о Трое.
Тем, что коллекции все же в конце концов попали «на вечное владение и сохранение» в Берлин, мы опять-таки обязаны (какая ирония судьбы!) человеку, увлекавшемуся археологией лишь как любитель, – великому врачу Вирхову, которому удалось добиться избрания Шлимана почетным членом Антропологического общества, а несколько позже – и почетным гражданином Берлина, наряду с Бисмарком и Мольтке[12]12
Хельмут Карл Бернхард фон Мольтке (1800–1891) – граф, германский и русский генерал-фельдмаршал, военный теоретик. Наряду с первым канцлером Германии Бисмарком считается одним из основателей Германской империи.
[Закрыть].
