Читать книгу "Боги, гробницы, ученые"

Книга пирамид

Солдаты! Сорок веков величия смотрят на вас с высоты этих пирамид!

Наполеон

О мать Нейт!

Простри надо мной свои крылья, как извечные звезды…

Надпись на саркофаге

Глава 9
Поражение оборачивается победой

Рамзес II (1279–1213 до н. э.), один из самых известных правителей древнего мира.

Здесь молодой фараон Египта изображен с типичными знаками царской власти: двойная корона (пшент), покрывало (немес), змея Урей и церемониальная борода.

У истоков археологического открытия Египта стоят Наполеон I и Виван-Денон – император и барон, полководец и человек искусства. Часть пути они прошли вместе и неплохо знали друг друга, хотя натурами были совершенно разными. Оба недурно владели пером, но у одного из-под пера выходили приказы, декреты и своды законов, а у другого – фривольные, если не сказать «порнографические», новеллы и рисунки, что называется «для любителей». Так или иначе, то обстоятельство, что именно Денон, как специалист-искусствовед, сопровождал Наполеона в Египетской экспедиции, явилось одной из счастливых случайностей, значение которых в полной мере выявляет лишь будущее.

Семнадцатого октября 1797 года близ деревушки Кампо-Формио был подписан мирный договор с австрийцами. Итальянский поход окончился, и Наполеон возвратился в Париж.

«Героические дни Наполеона позади!» – писал Стендаль. Он ошибался. Героические дни только начинались. Но еще до того, как Наполеон, подобно комете, осветил, а потом опалил всю Европу, он отдался «безумному замыслу, порожденному больной фантазией».

Беспокойно расхаживая из угла в угол тесной комнатушки, пожираемый честолюбием, сравнивая себя с Александром Великим, отчаявшись в несовершенном, он писал:

Париж давит на меня, как свинцовые одежды. Ваша Европа – кротовая нора. Только на Востоке, где живут шестьсот миллионов человек, могут быть основаны великие империи и осуществлены великие революции.

(Впрочем, осознание важности Египта как двери на Восток пришло значительно раньше. Гёте предсказал и политически верно оценил значение строительства Суэцкого канала. А еще ранее, в 1672 году, Лейбниц составил доклад Людовику XIV, в котором совершенно правильно – в плане последующего политического развития – очертил роль Египта в создании Французской империи.)

Девятнадцатого мая 1798 года с флотом в 328 кораблей, имея на борту 38 тысяч солдат и офицеров (почти столько же, сколько было у Александра, когда он отправился на завоевание Индии), Наполеон вышел из Тулона в открытое море. Цель – через Мальту на Египет.

План Александра! Для Наполеона Египет тоже не являлся самоцелью: его взгляд был устремлен дальше, к Индии. Поход за море мыслился попыткой нанести Англии, неуязвимой в Европе, смертельный удар на периферии. Нельсон, командующий английским флотом, тщетно крейсировал целый месяц в Средиземном море: дважды он был от Бонапарта чуть ли не на расстоянии пушечного выстрела и оба раза упускал его.

Второго июля Наполеон вступил на Египетскую землю. После изнурительного перехода по пустыне солдаты купались в Ниле. А затем перед ними возник Каир, словно видение из сказок «Тысячи и одной ночи», с тонкими башнями своих четырех сотен минаретов, с куполом мечети Джали аль-Азхар.

Но рядом с множеством изумительных по своему изяществу и филигранной орнаментике зданий, вырисовывавшихся в туманной дымке рассвета, рядом с великолепием утопающего в роскоши волшебного мира ислама проступали силуэты гигантских сооружений. Расположенные напротив серо-фиолетовой стены гор Маккатам, они вздымались прямо из желтой суши пустыни. Это были пирамиды Гизы, холодные, огромные, отчужденные, – окаменевшая геометрия, немая вечность, свидетели мира, который был мертв, когда ислам еще не родился.

Солдатам было не до восхищения и удивления. Перед ними лежало мертвое прошлое, Каир мнился волшебным будущим, а сейчас им противостояло воинственное настоящее – армия мамлюков.

Десять тысяч великолепно обученных всадников, танцующие от нетерпения кони, сверкающие ятаганы, и впереди в окружении 23 беев – османский губернатор Египта Мурад-бей, на белоснежном коне, в зеленом тюрбане, усыпанном бриллиантами.

Указав на пирамиды, Наполеон воскликнул: «Солдаты! Сорок веков величия смотрят на вас с высоты этих пирамид!» Это было не только обращение полководца к армии, психолога к массам – это был вызов человека Запада мировой истории.

Сражение выдалось жестоким, и победил не фанатизм мусульман, а европейская выучка, победили европейские штыки. Бой превратился в бойню. Двадцать пятого июля Бонапарт вошел в Каир.

Казалось бы, половина пути в Индию уже пройдена, но 1–3 августа произошло морское сражение при Абукире. Нельсону удалось наконец обнаружить французский флот, и он обрушился на него, словно карающий ангел. Наполеон попал в западню. Египетская авантюра была обречена.

Операция тянулась еще год. Еще были победы. Одну одержал генерал Дезэ в Верхнем Египте, а под занавес – и сам Наполеон, в битве у Абукира, того самого Абукира, который оказался свидетелем разгрома и уничтожения его флота.

Но еще этот год ознаменовался нуждой, голодом, холерой. А многим он принес и слепоту, следствие египетской глазной болезни, которая превратилась в постоянного спутника всех походов и даже получила специальное название – ophthalmia militaris[15]15
   Это заболевание – военная, или египетская, офтальмия представляла собой гнойный конъюнктивит, лечить который тогда не умели. Вкупе с трахомой оно лишило боеспособности слепнущее войско.


[Закрыть].

Девятнадцатого августа 1799 года Бонапарт бежал, бросив свою армию. А 23 августа он стоял на борту фрегата «Муирон» и смотрел, как погружаются в море берега страны фараонов. Отвернувшись, он обратил свой взор к Европе.

Последствием неудавшейся в военном отношении экспедиции Наполеона было политическое открытие современного Египта и научное открытие Древнего. На кораблях французского флота находились не только две тысячи пушек, но и 175 «ученых штатских», а кроме того, библиотека, вобравшая в себя едва ли не все написанное во Франции о стране на Ниле, и несколько десятков ящиков с научной аппаратурой и измерительными приборами.

Весной 1798 года Наполеон впервые ознакомил ученых со своими планами, представ перед ними в большом зале заседаний Французской академии. Держа в руках двухтомные «Путешествия в Аравию» Нибура[16]16
   Карстен Нибур (1733–1815) – немецкий ученый на датской службе, математик, картограф, натуралист, прославился своими путешествиями по арабским странам.


[Закрыть] и жестко постукивая по кожаному переплету указательным пальцем в подтверждение своих слов, он говорил о задачах науки в Европе.

Несколько дней спустя на борту его кораблей стояли астрономы и геометры, химики и минералоги, инженеры и ориенталисты, художники и писатели. Среди них – весьма своеобразный субъект, рекомендованный Наполеону в качестве рисовальщика легкомысленной Жозефиной.

Его полное имя было Доминик Виван-Денон. При Людовике XV он был хранителем коллекции древностей и слыл любимцем госпожи де Помпадур. Будучи секретарем посольства в Петербурге, он пользовался расположением Екатерины II.

Доминик Виван-Денон

(1747–1825)

Светский человек, ценитель прекрасного пола, дилетант во всех изящных искусствах, всегда полный сарказма, насмешливый и остроумный, он умел поддерживать дружеские отношения со всем светом.

Находясь на дипломатической службе в Швейцарии, он частенько навещал Вольтера, которого запечатлел на знаменитом рисунке «Завтрак в Ферне». Другая его работа – живописное полотно «Молитва пастухов», исполненное в манере Рембрандта, – помогла ему даже стать членом академии.

Наконец во Флоренции, в дышавшей искусством атмосфере тосканских салонов, его настигла весть о начале Великой французской революции. Он поспешил в Париж. Еще недавно посланник, богатый, независимый человек, он нашел свое имя в списке эмигрантов, подлежащих аресту за измену отечеству, и узнал, что его поместья отобраны в казну, а имущество конфисковано.

Разоренный, одинокий, многими преданный, он влачил убогое существование. Скитался по жалким углам, жил на деньги, вырученные от продажи рисунков, бродил возле рынка, видел, как на Гревской площади слетали с плеч головы многих его бывших друзей.

Так продолжалось, пока Денон не нашел неожиданного покровителя в лице Жака Луи Давида, великого художника Великой революции. Он получил возможность гравировать давидовские эскизы костюмов, те самые эскизы, которые должны были революционизировать моду. Этим он завоевал расположение Неподкупного[17]17
   Прозвище Робеспьера.


[Закрыть].

Едва вступив на паркет после грязи Монмартра, по которой ему пришлось бродить, он вновь в самом выгодном свете явил свои дипломатические таланты и получил от Робеспьера обратно отнятые у него имения, был вычеркнут из эмигрантского списка. Он познакомился с красавицей Жозефиной де Богарне, был представлен Наполеону, понравился ему и таким образом стал участником Египетского похода.

По возвращении из страны на Ниле Денон, теперь уже испытанный, признанный, пользующийся всеобщим уважением, был назначен генеральным директором всех музеев. Следуя по пятам за Наполеоном, победителем на полях сражений всей Европы, он «организовывал» художественные трофеи (называя это «собиранием») и в результате положил основание одной из величайших коллекций Франции.

Коль скоро дилетантские занятия живописью и рисованием принесли ему такой большой успех, он имел все основания надеяться, что добьется не меньшего успеха и на литературном поприще. Невозможно, доказывали в одном салоне, написать настоящую любовную историю, сохраняя благопристойность. Денон заключил пари и через двадцать четыре часа положил на стол «Le Point du lendemain»[18]18
   «Рассвет завтрашнего дня» (фр.).


[Закрыть] – новеллу, позволившую ему завоевать особое место в литературе. Среди знатоков она известна как наиболее деликатная в своем жанре. Бальзак назвал ее «великолепным руководством для мужей, а для людей холостых – бесценной картиной нравов последнего столетия».

Денону принадлежит также и «Œuvre priapique»[19]19
   «Приапические сочинения» (фр.). По имени Приапа – античного бога садов, виноградников и деторождения, изображавшегося с гигантским фаллосом или в виде фаллоса.


[Закрыть] – впервые появившийся в 1793 году альбом гравюр, который содержит все, что обещает заглавие, и в своей фаллической ясности не оставляет желать ничего лучшего.

Любопытно, что публицисты-археологи, основательно занимавшиеся Деноном, кажется, даже не подозревали об этой стороне его деятельности. Не менее забавно и то, что такой добросовестный историк культуры, как Эдуард Фукс[20]20
   Эдуард Фукс (1870–1940) – немецкий культуролог, историк, писатель и политический деятель марксистского толка. Изучал искусство карикатуры.


[Закрыть], посвятивший, как исследователь нравов, Денону-порнографу целый раздел своей книги, в свою очередь, кажется, ничего не знал о той важной роли, которую сыграл Денон в становлении египтологии.

Между тем этот разносторонний, во многих отношениях удивительный человек совершил дело, о котором нельзя забыть. Если Наполеон, завоевав Египет с помощью оружия, все-таки не смог удержать его в своих руках долее года, то Денон, завоевав страну фараонов с помощью карандаша, сохранил ее для вечности и открыл нашему сознанию.

Когда он, до того лишь салонный завсегдатай, впервые вступил на Египетскую землю, почувствовал знойное дыхание пустыни, увидел, полуослепленный, бесконечную рябь песков, то, должно быть, пришел в восторженное состояние, которое уже не покидало его. Грандиозные руины доносили до него, казалось, дыхание пяти ушедших в прошлое тысячелетий.

Его прикомандировали к Дезэ, который вместе со своей армией устремился по следам предводителя мамлюков Мурад-бея в Верхний Египет. И хотя Денону уже шел пятьдесят второй год, а генерал, выказывавший ему расположение, по возрасту годился рисовальщику в сыновья, тот не считался ни с лишениями, ни с трудностями, обусловленными климатом, вызывая восхищенное удивление солдат, многие из которых были еще совсем зелеными юнцами.

Денона можно было видеть и скачущим во весь опор на заморенной лошаденке в авангарде, и задумчиво плетущимся в хвосте обоза. Рассвет уже не заставал его в палатке. Он рисует и на остановках, и на марше, не расстается с папкой даже во время скудного обеда. «Тревога!» Он ввязывается в перестрелку, воодушевляет солдат, размахивая своей папкой… Вдруг какая-то сцена привлекает его внимание, и он забывает обо всем на свете, забывает, где находится, – он рисует…

Потом он стоит перед иероглифами. Он ничего о них не знает, и рядом нет никого, кто мог бы удовлетворить его любознательность. Денон срисовывает их на всякий случай и, не будучи специалистом, все же правильно подмечает самое главное, самое важное, различая среди них выпуклые, барельефные, и углубленные, en creux, и приходит к правильному заключению, что они относятся к разным эпохам.

В селении Саккара он делает рисунок ступенчатой пирамиды, в Дендере – грандиозных руин строений эпохи Нового царства. Он без устали носится по развалинам Стовратных Фив и впадает в отчаяние, когда приказ о выступлении приходит раньше, чем он успевает запечатлеть все, что предстает перед его глазами. Бранясь, он сгоняет двух-трех слоняющихся без дела солдат, и они еще успевают в спешке, второпях очистить от песка голову статуи, привлекшую его внимание.

Авантюристический поход продолжается. Войска доходят до Асуана, до первого нильского порога. На острове Элефантина Денон зарисовывает очаровательный, окруженный колоннами небольшой храм Аменхотепа III. И этот отличный рисунок остается единственным изображением храма, ибо в 1822 году он будет разрушен.

И когда войска поворачивают назад, направляясь домой (победа под Седиманом одержана, Мурад-бей разбит наголову), барон Доминик Виван-Денон увозит в своих бесчисленных папках добычу более ценную, чем трофеи, которыми поживились солдаты, захватившие украшения мамлюков, ибо, как бы ни воспламенялось воображение рисовальщика в чужих краях, от этого никогда не страдала точность его рисунков.

Он придерживался того вполне применимого к научным целям реализма, который отличал произведения старых мастеров и граверов на меди, не пренебрегавших ни одной деталью. Не имея ни малейшего понятия ни об импрессионизме, ни об экспрессионизме, они позволяли называть себя ремесленниками и не воспринимали это как уничижительную кличку.

Поэтому его рисунки стали драгоценнейшим материалом для научных исследований и изысканий, в том числе для фундаментального труда, положившего начало египтологии, – «Описание Египта» (Description de l’Egypte).

Тем временем в Каире был основан Египетский институт. Пока Денон зарисовывал, остальные ученые и художники обмеривали и считали, изучали и собирали то, что нашли. Материал, никем еще не обработанный и загадочный, лежал на поверхности и был так богат, что не требовалось браться за лопату.

Кроме отливок, записей, копий, рисунков, различных образцов флоры и фауны, минералов, в собрание попали 27 скульптур, по большей части разбитых, и несколько саркофагов. Была здесь и находка совершенно особого рода – черная отполированная базальтовая[21]21
   Анализ, проведенный в Британском музее, показал, что стела высечена не из базальта и не из черного гранита, как указывалось в некоторых каталогах XIX в., а из гранодиорита.


[Закрыть] стела с высеченной тремя различными письменами надписью на трех разных языках. Она получила широкую известность как Трехъязычный камень из Розетты, которому суждено было стать ключом ко всем тайнам Египта.

Но после Александрийской капитуляции в сентябре 1801 года Франции пришлось, как она этому ни противилась, передать захваченные египетские древности англичанам. Генерал Хатчинсон доставил груз в Лондон, а король Георг III передал драгоценные обломки, являвшиеся в те времена необычайной редкостью, в Британский музей.

Казалось, усилия Франции остались втуне, год работы потрачен бессмысленно, а те ученые, которые пали жертвой египетской офтальмии, совершенно напрасно лишились зрения. И вдруг выяснилось, что и доставленного в Париж с избытком хватит на целое поколение исследователей. Оказалось, что со всего материала сняты копии.

И первым, кто зримо и основательно описал результаты Египетской экспедиции, был Денон, который в 1802 году опубликовал свое «Путешествие по Верхнему и Нижнему Египту» (Voyage dans la Haute et la Basse égypte).

Одновременно Франсуа Жомар, опираясь на материалы научной комиссии и, прежде всего, на материалы Денона, приступает к составлению труда, которому было суждено единственный раз в истории археологии сразу ввести в современный мир неведомую до тех пор цивилизацию, хотя и не вовсе исчезнувшую, как, например, троянская, но, по меньшей мере, столь же древнюю да и не менее загадочную, известную до того дня лишь некоторым путешественникам.

«Описание Египта» выходило на протяжении четырех лет, в 1809–1813 годах. Впечатление, которое произвели эти 24 увесистых тома, было колоссальным. Его можно сравнить разве только с сенсацией, вызванной впоследствии первой публикацией Болы о Ниневии[22]22
   См. гл. 19.


[Закрыть], а еще позднее – книгой Шлимана о Трое.

В наш век всеобщего распространения ротационных машин трудно себе представить, какое значение имели великолепные содержательные издания тех времен с бесчисленными, нередко красочными гравюрами, в роскошных переплетах, доступные лишь зажиточным людям, которые бережно хранили их, видя в них сокровищницы знания.

Свидетельство «объединения обеих земель», Верхнего и Нижнего Египта. Так называемая триумфальная палетка Нармера. Алевролит. Около 3200–3000 гг. до н. э. На изображении правитель Верхнего Египта побеждает одного из «народов папируса» в дельте Нила.

Ныне любое ценное научное открытие мгновенно становится достоянием всего света, распространяясь и тиражируясь в гигантских масштабах посредством фотографии, печати, кино, радио, сталкиваясь с другими публикациями, одна крикливее другой, которые каждый может приобрести и тут же забыть, ибо его внимание поглотит очередная новинка. Ныне ничто уже не хранится столь бережно, ценное и значительное подчас теряется среди макулатуры. Поэтому лишь с большим трудом мы можем представить себе, какое волнение охватывало людей, когда они получали первые тома «Описания» и видели невиданное, читали о неслыханном, узнавали прошлое, о котором до сих пор и не подозревали.

Заглянув в глубь минувших веков, они исполнились неведомого нам благоговейного волнения, ибо культура Египта была значительно древнее любой известной в то время. Египет был стар уже тогда, когда первые народные собрания на Капитолийском холме закладывали основы политики Римской державы. Он был древен и занесен песками, когда германцы и кельты охотились в лесах Северной Европы на медведей.

Его замечательная культура сложилась уже в самом начале правления первой царской династии. С этого времени можно говорить о начале достоверной истории Египта, а когда пресеклась XXVI династия, до начала нашей эры оставалось еще полтысячелетия. Еще предстояло минуть временам господства Ливии, Эфиопии, Ассирии, Персии, Греции, Рима, и лишь тогда взошла звезда над Вифлеемом.

Разумеется, существование каменных чудес на берегах Нила не составляло тайны, но сведения о них носили полулегендарный характер и отличались досадной неполнотой. Лишь немногие памятники попали в музеи, лишь немногие были доступны широкому обозрению.

Посетивший Рим путешественник мог полюбоваться львами на лестнице Капитолия (ныне их нет), статуями царей династии Птолемеев, то есть произведениями, относящимися к весьма поздней эпохе, когда блеск Древнего Египта уже померк, когда ему на смену пришел александрийский эллинизм. Кроме того, были известны несколько обелисков (в Риме их насчитывалось 12), несколько рельефов в садах кардиналов и скарабеи. Загадочные знаки на брюшке этого священного для египтян навозного жука послужили причиной того, что скарабеи распространились по Европе как амулеты, а в более позднее время стали использоваться в качестве украшений и печаток.

Это было все.

Очень немногое предлагали и парижские книготорговцы: книги о Древнем Египте можно было буквально пересчитать по пальцам. Правда, в 1805 году появилось большое пятитомное издание Страбона – великолепный перевод его географических сочинений (Страбон объездил Египет во времена Августа), и знание, прежде доступное лишь специалистам, стало всеобщим достоянием. Много ценных научных сведений содержалось и во второй книге Геродота, этого удивительного путешественника древности. Но кто читал сочинения Геродота? И кто удерживал в памяти все остальные, разрозненные сведения античных авторов, содержавшиеся в самых различных сочинениях?

Ранним утром солнце поднимается на голубовато-стальном небе – сначала желтое, затем ослепительно-яркое, потом увядающее. Оно движется по небосводу, отражаясь в коричневом, желтом, желтовато-коричневом, белом песке.

Словно врезанные в песок, лежат глубокие тени – темные силуэты изредка встречающихся здесь строений, деревьев, кустов.

Сквозь эту вечно залитую солнцем, не знающую непогоды пустыню (здесь не бывает ни дождя, ни снега, ни тумана, ни града), пустыню, которая никогда не слышала раскатов грома и никогда не видела блеска молнии, где воздух сухой, стерильный, консервирующий, а земля бесплодная, крупитчатая, ломкая, крошащаяся, катит свои волны отец всех потоков, «Отец всемогущий Нил».

Он берет начало в глубинах страны и, вспоенный озерами и дождями в темном, влажном, тропическом Судане, набухает, заливает все берега, затопляет пески, поглощает пустыню и разбрасывает ил, плодородный нильский ил.

Каждый год на протяжении тысячелетий он поднимается на 16 локтей – ровно столько детей резвится около речного бога в символической мраморной группе Нила в Ватикане, – а затем медленно возвращается в свое русло, сытый и умиротворенный, поглотив не только пустыню, но и суть земли, сушь песка.

Там, где стояли его коричневые воды, проклевываются ростки, произрастают злаки, давая необыкновенно обильные урожаи, принося «тучные» годы, которые позволяют прокормиться в «тощие». Так каждый год вновь возрождается Египет, «дар Нила», как его еще две с половиной тысячи лет назад назвал Геродот, «житница» Древнего мира, которая заставляла Рим голодать, если в тот или иной год нильская вода стояла слишком низко или, наоборот, паводок был слишком высок.

Там, в этой местности, с ее сверкающими куполами и хрупкими минаретами, в городах, переполненных людьми с разным цветом кожи, сынами сотен различных племен и народов – арабами, нубийцами, берберами, коптами, неграми, – в городах, где звучат тысячи разных говоров, возвышались, словно вестники из другого мира, развалины храмов, гробниц, остатки колонн и дворцовых зал.

Там вздымались ввысь пирамиды (на одном лишь поле близ Каира их 67), выстроившиеся в выжженной зноем пустыне, на «учебном плацу солнца» чудовищные склепы царей. На сооружение только одного из них ушло 2,5 миллиона каменных плит, 100 тысяч рабов на протяжении долгих 20 лет воздвигали его.

Там разлегся один из сфинксов – получеловек-полузверь с остатками львиной гривы и дырами на месте носа и глаз: в свое время солдаты Наполеона избрали его голову мишенью для своих пушек. Он отдыхает уже многие тысячелетия и готов пролежать еще немало. Он так огромен, что какой-нибудь из Тутмосов, мечтая получить за это трон, мог бы соорудить храм между его лап.

Там стояли тонкие, как иглы, обелиски – часовые храмов, пальцы пустыни, воздвигнутые в честь царей и богов. Высота многих из них достигала 28 метров. Там были храмы в гротах и храмы в пещерах, бесчисленные статуи – и деревенских старост²³, и фараонов, – саркофаги, колонны, пилоны, всевозможные скульптуры, рельефы и росписи…

И все на этом грандиознейшем из существующих кладбищ испещрено иероглифами – таинственными, загадочными знаками, рисунками, контурами, символическими изображениями людей, зверей, легендарных существ, растений, плодов, различных орудий, утвари, одежды, оружия; геометрическими фигурами, волнистыми линиями и изображениями пламени.

Они были выполнены на дереве, камне и бесчисленных папирусах, встречались на стенах храмов, в камерах гробниц, на заупокойных плитах, на саркофагах, на стенах, статуях божеств, ларцах и сосудах; даже письменные приборы и трости были испещрены иероглифами. «Тот, кто пожелал бы скопировать надписи на храме Эдфу, даже если бы трудился с утра до вечера, не управился бы с этим и в двадцать лет».

Реконструкция фасада храма Гора в Эдфу.

Таким был мир, открытый «Описанием» изумленной Европе, той самой ищущей Европе, которая занялась исследованием прошлого, которая по настоянию Каролины, сестры Наполеона[23]23
   Эту младшую из своих сестер Наполеон сделал в 1808 г. королевой Неаполя.


[Закрыть], с новым рвением принялась за раскопки в Помпеях и чьи ученые, восприняв у Винкельмана методику археологических исследований и толкования находок, горели желанием проверить его методы на практике.

Однако после стольких похвал «Описанию Египта» нужно сделать одну оговорку: представленный в нем материал – описания, рисунки, копии – был, несомненно, доброкачественным, но там, где речь шла о Древнем Египте, авторы ограничивались голой регистрацией. В большинстве случаев они ничего не объясняли, да и не могли ничего объяснить. Там же, где они все-таки пытались что-то растолковать, толкования оказывались неверными.

Представленные ими памятники оставались немыми. Попытка их систематизации была искусственной, ибо в ее основе лежало не знание, а наития. Непонятными оставались иероглифы, неясными – знаки, чужим – язык.

«Описание Египта» открыло совершенно новый мир, но связи и отношения этого нового мира, его устройство, его роль в древнем окружении оставались неразрешенной загадкой.

Как много нового удалось бы узнать, сумей кто-нибудь расшифровать иероглифы!

Но возможно ли это?

Де Саси, крупнейший французский ориенталист, объявил: «Проблема слишком запутанна и научно неразрешима». Но, с другой стороны, разве скромный учитель из Гёттингена по фамилии Гротефенд не опубликовал исследование, которое указало путь к расшифровке клинописи Персеполя? Разве он не поделился в этом исследовании первыми результатами своей дешифровки? А ведь в распоряжении Гротефенда имелся весьма незначительный материал. Здесь же бесчисленное множество иероглифических надписей лежало, так сказать, на поверхности, доступное всем.

А разве один из солдат Наполеона не обнаружил странную плиту из черного базальта, способную, как утверждалось в журнале, поместившем сообщение о счастливой находке, дать ключ к расшифровке иероглифов? Впоследствии это утверждение поддержали все ученые, которым удалось ее увидеть.

Где тот исследователь, который сумеет использовать плиту? Заметку о Розеттском камне журнал «Курьер Египта» (Courier de l’égypte) напечатал 29 фрюктидора VII года революции со ссылкой: «Розетта, 2 фрюктидора VII года». И надо же было такому случиться, что благодаря счастливому стечению обстоятельств этот номер издававшегося в Египте журнала попал в дом человека, чей сын 20 лет спустя, проделав поистине гениальную, беспрецедентную работу, прочтет надпись на черном камне и тем самым разрешит загадку иероглифов.