Читать книгу "Боги, гробницы, ученые"

Глава 11
Государственный преступник расшифровывает иероглифы

Изучая в оригинале Ветхий Завет, двенадцатилетний Шампольон в одном из своих сочинений высказался за республиканскую форму правления как за единственно разумную. Выросший в атмосфере идей, подготовленных веком Просвещения и обязанных своим возникновением Великой революции, он страдал от нового деспотизма, прокравшегося в эдикты и декреты и окончательно сбросившего маску с воцарением Наполеона.

В противоположность своему брату, который поддался обаянию Наполеона, Шампольон критически относился ко всем «успехам» и «достижениям» бонапартистского режима и даже в мыслях не следил за победным полетом французского орла.

Здесь не место изучать эволюцию политических взглядов и убеждений. Но следует ли умолчать о том, что некий египтолог, не будучи в силах противиться непреодолимому влечению к свободе, ворвался со знаменем в руках в цитадель Гренобля? Что именно Шампольон, который страдал от сурового режима Наполеона и терпеть не мог Бурбонов, собственной рукой сорвал знамя с лилиями, красовавшееся на самой вершине башни, и водрузил на его место трехцветный стяг, тот самый, что в течение полутора десятилетий развевался впереди маршировавших по всей Европе наполеоновских полков и в котором он в тот момент видел символ новой свободы?

Шампольон возвратился в Гренобль. Десятого июля 1809 года он был назначен профессором истории Гренобльского университета. Так в 19 лет он занял профессорскую кафедру там, где некогда сам учился. Среди его студентов были и те, с кем он два года назад вместе сидел на школьной скамье. Следует ли удивляться тому, что к «выскочке» отнеслись недоброжелательно, что его опутала сеть интриг? Особенно усердствовали старые профессора, которые считали себя обойденными, обделенными, несправедливо обиженными.

А какие идеи развивал этот юный профессор истории! Он объявлял высшей целью исторического исследования стремление к правде, причем правде абсолютной, а не бонапартистской или бурбонской. Он выступал за свободу науки, опять-таки абсолютную, а не такую, границы которой определены указами и запретами и от которой требуют благоразумия во всех определяемых властями случаях. Он ратовал за воплощение принципов, провозглашенных в первые дни революции, а затем преданных, причем год от года ратовал все решительнее. Подобные убеждения должны были неминуемо привести его к конфликту с действительностью.

Он никогда не изменяет своим идеям, но нередко его охватывает тоска. Тогда он пишет брату (у любого другого это выглядело бы как цитата из вольтеровского «Кандида», но он, ориенталист, вычитал это в священных книгах Востока):

Возделывай свое поле! В «Авесте» говорится: лучше сделать плодородными шесть четвериков засушливой земли, чем выиграть двадцать четыре сражения, – я с этим вполне согласен.

И все более опутываемый сетью интриг, буквально больной от них, получая лишь четверть жалованья (чему был обязан грязным махинациям коллег), он несколько позже напишет:

Судьба моя решена: бедный, как Диоген, я постараюсь приобрести бочку и мешок для одежды, что же касается вопроса пропитания, то здесь мне придется надеяться на всем известное великодушие афинян.

Он пишет сатиры, направленные против Наполеона. Но когда Наполеон наконец свергнут, а в Гренобль 19 апреля 1814 года входят союзники, он с горьким скептицизмом задает себе вопрос: можно ли надеяться, что теперь, когда уничтожено господство деспота, настанет время господства идей? В этом он сомневается.

Однако приверженность свободе народа, свободе науки не может заглушить в нем страсти к изучению Египта. Как и прежде, он необычайно плодовит. Он занимается далекими от его научных интересов делами: составляет коптский словарь и одновременно пишет пьесы для гренобльских салонов, в том числе драму, посвященную Ифигении; сочиняет песенки политического характера, которые тут же подхватываются местными жителями. Для немецкого ученого подобное было бы совершенно невероятно, но во Франции, где данную традицию возводят к XII веку и связывают с именем Абеляра, это вполне обычно.

В то же время он занимается и тем, что составляет главную задачу его жизни. Он все более углубляется в изучение тайн Египта, не может от него оторваться независимо от того, кричат ли на улицах «Vive l’Empereur!»[25]25
   «Да здравствует император!» (фр.)


[Закрыть] или «Vive le Roi!»[26]26
   «Да здравствует король!» (фр.)


[Закрыть]. Он пишет бесчисленное множество статей, работает над книгами, помогает другим авторам, учит, мучается с нерадивыми студентами.

Все это в конце концов отражается на его нервной системе, на его здоровье. В декабре 1816 года он пишет: «Мой коптский словарь с каждым днем становится все толще. Этого нельзя сказать о его составителе, с ним дело обстоит как раз наоборот». Он стонет, когда доходит до 1069 страницы: труд его по-прежнему далек от завершения.

В это время наступают Сто дней, которые заставляют Европу еще раз претерпеть натиск Наполеона; разрушают то, что с таким трудом было создано; превращают преследуемых в преследователей, властителей в подданных, короля в беглеца и даже Шампольона вынуждают покинуть свой кабинет ученого.

Наполеон возвращается! И в поистине опереточном крещендо меняется с каждой пройденной им милей тон газет: «Чудовище вырвалось на свободу!», «Оборотень в Каннах», «Тиран – в Лионе», «Узурпатор в шестидесяти часах от столицы», «Бонапарт приближается форсированным маршем», «Наполеон завтра будет у наших стен», «Его Величество в Фонтенбло».

Седьмого марта на своем пути в столицу Наполеон подходит к Греноблю. Он вынимает табакерку и стучит ею в городские ворота. Ночь, его освещают факелы – настоящая сцена из спектакля, но только всемирно-исторического значения. Долгую страшную минуту стоит он под наведенными на него пушками, около которых совещаются канониры.

Наконец раздаются возгласы: «Да здравствует Наполеон!» И «этот авантюрист, который покинет город императором», вступает в Гренобль, ибо Гренобль – это сердце Дофине, важнейшая из оперативных баз, которые следовало занять. Фижак, брат Шампольона, давний почитатель императора, теперь становится его приверженцем.

Наполеону нужен личный секретарь. Мэр города представляет ему Фижака и умышленно искажает его фамилию – «Шамполеон». «Какое хорошее предзнаменование, – восклицает император, – он носит половину моего имени!»

Шампольон тоже здесь. Наполеон расспрашивает его о работе, узнает о коптской грамматике, о словаре. Шампольон холоден (он с двенадцати лет имеет дело с властителями, гораздо ближе стоящими к богам, чем Наполеон). Император же приходит в восторг от юного ученого, долго с ним беседует, обещает в знак монаршей милости напечатать его книги в Париже.

Не довольствуясь этим, Наполеон на другой день посещает его в библиотеке, вновь возвращается к разговору о его занятиях языками – и все это в те дни и часы, когда он находится на пути к отвоеванию своей мировой империи.

Два завоевателя Египта стоят здесь друг против друга.

Один, включивший страну фараонов в свои геополитические планы, желавший вновь возродить ее. (Тысячи шлюзов хотел он тогда построить, чтобы раз и навсегда обеспечить рентабельность земледелия. Теперь, получив более подробные сведения о коптском языке, он вновь загорается и тотчас решает сделать коптский язык новым всенародным языком Египта.)

И другой – он еще ни разу не побывал в Египте, но мысленно видел этот исчезнувший древний мир, который ему суждено завоевать силой своего интеллекта и знаний, тысячи раз.

Однако дни Наполеона сочтены. Его вторичное поражение наступает столь же быстро, как и его вторичный успех. Эльба была для него убежищем, остров Святой Елены станет местом смерти.

И снова в Париж возвращаются Бурбоны. Они чувствуют себя не слишком уверенно, они не очень сильны и поэтому не собираются мстить. И все-таки (могло ли быть иначе?) приговоры выносятся сотнями, «наказания сыплются с такой же щедростью, как некогда сыпалась на евреев манна небесная».

В число преследуемых попадает и Фижак – вольно же ему было сопровождать Наполеона в Париж! И стоит ли удивляться, что при том, с какой поспешностью разбирают политические дела, при том, сколь много недоброжелателей и завистников нажил себе в Гренобле юный профессор, между ним и братом не делают различия. Ведь даже в научных делах их не всегда отличали друг от друга.

Кстати, это небезосновательно, ибо младший Шампольон в последние часы Ста дней, в то самое время, когда он безуспешно пытался раздобыть тысячу франков для покупки очередного египетского папируса, принял участие в организации так называемого Дельфийского союза, деятельность которого теперь, во время Реставрации, кажется весьма предосудительной.

Когда роялисты приблизились к Греноблю, Шампольон встретил их на бастионах, призывая к сопротивлению, не желая разбираться в том, что, собственно, сулит больше свободы.

Но что происходит дальше? В тот самый момент, когда генерал Латур приступает к обстрелу внутренней части города и плодам труда Шампольона начинает грозить нешуточная опасность, он покидает бастион, оставляя политику и войну, и мчится в библиотеку. Здесь, на втором этаже, он проводит все часы обстрела, таская воду и песок, один во всем здании, рискуя жизнью ради своих папирусов.

Вот тогда-то, уволенный из университета, сосланный как государственный преступник, Шампольон приступает к окончательной расшифровке иероглифов. Изгнание длится полтора года. За ним следует дальнейшая неустанная работа в Париже и Гренобле.

Шампольону угрожает новый процесс, опять-таки по обвинению в государственной измене. В июле 1821 года он покидает город, в котором прошел путь от школьника до академика. А годом позже выходит в свет его труд «Письмо к г-ну Дасье относительно алфавита фонетических иероглифов…» (Lettre à M. Dacier relative à l’alphabet des hiéroglyphes phonétiques) – книга, в которой изложены основы дешифровки иероглифов. Она сделала его имя известным всем, кто обращал свои взоры к стране пирамид и храмов, пытаясь разгадать ее тайны.

Иероглифы были известны всему миру. Сообщения о них содержатся в трудах целого ряда античных авторов. Их не раз пытались толковать во времена западноевропейского Средневековья. А после Египетского похода Наполеона они в бесчисленных копиях попали в кабинеты ученых.

И как это ни парадоксально звучит, неудачи с расшифровкой иероглифов были прежде всего обусловлены ошибочными рассуждениями одного-единственного человека, а не отсутствием способностей или недостатком знаний у тех, кто брался за расшифровку.

Геродот, Страбон, Диодор Сицилийский, посетившие Египет, говорили об иероглифах как о непонятных рисунках-письменах. И лишь Гораполлон составил в IV веке н. э. подробное описание «значений» иероглифов. (Указания, содержащиеся в более ранних работах Климента Александрийского и Порфирия, неясны.)

Вполне понятно, что за отсутствием каких-либо иных материалов труд Гораполлона лег в основу всех дальнейших исследований. Гораполлон считал, что иероглифы – это рисуночное письмо. И с его легкой руки все интерпретаторы на протяжении столетий старательно искали символический смысл изображений. Профаны благодаря этому могли дать волю своей фантазии, но ученые приходили в отчаяние.

Когда Шампольон расшифровал иероглифы, стало ясно, как много верного содержат рассуждения Гораполлона. Стала ясна эволюция иероглифов, исходным пунктом которой была простая символика: волнистая линия обозначала воду, очертания дома – дом, знамя – бога. Однако эта же символика, применяемая последователями Гораполлона к более поздним надписям, приводила на ложные пути.

Нередко эти пути были и авантюристическими. Так, иезуит Афанасий Кирхер, человек весьма изобретательный (между прочим, он сконструировал волшебный фонарь), опубликовал в Риме в 1653–1654 годах четыре тома переводов иероглифов. Ни один из них не был верным, ни один не имел ничего хотя бы сколько-нибудь общего с оригиналом. Группу иероглифов, находящуюся на одном из римских обелисков и передающую греческий титул императора Домициана «автократор» («самодержец»), он, например, перевел следующим образом: «Осирис – создатель плодородия и всей растительности, производительную способность которого низводит с неба в свое царство святой Мофта»! И все-таки в противоположность доброй дюжине других ученых Кирхер признавал значение коптского языка, этой позднейшей формы египетского языка.

Сто лет спустя Жозеф Дегин (Де Гинь) объявил перед французской Академией надписей и изящной словесности китайцев египетскими колонистами, опираясь в своем утверждении на сравнительный анализ иероглифов. И все же (это «и все же» сопутствует буквально каждому ученому, ведь каждый из них находил хотя бы один правильный след) он, во всяком случае, правильно прочел имя египетского царя Менеса. Один из его противников мгновенно обратил его в «Мантуф», что послужило поводом к выпаду Вольтера – самого ядовитого глоссатора своего времени – против этимологов, «для которых гласные не в счет, а согласные не имеют значения». В то же время английские ученые утверждали, в противоположность Дегину, что египтяне – выходцы из Китая.

Можно было предположить, что Трехъязычный камень из Розетты положит конец всем подобным домыслам. Случилось, однако, обратное. Путь к решению казался теперь таким ясным, что даже профаны отважились им воспользоваться. Некий аноним из Дрездена «восстановил» на основании лишь одного фрагмента иероглифической надписи из Розетты весь греческий текст. Некий араб Ахмед ибн Абу-Бекр «открыл» один текст, который обычно весьма вдумчивый и серьезный ориенталист Йозеф фон Хаммер-Пургшталь даже поспешил перевести. Один безымянный «исследователь» из Парижа увидел в надписи на храме в Дендере сотый псалом. А в Женеве появился перевод текста так называемого обелиска Памфилия: в нем, оказывается, содержалось сообщение «о победе добрых над злыми, составленное за четыре тысячи лет до Рождества Христова».

Фантазия била через край. Граф Пален, который отличался, помимо фантазии, беспредельным невежеством и был глуп как пробка, утверждал, что суть Розеттской надписи стала ему ясной с первого взгляда. Опираясь на Гораполлона, на пифагорейские доктрины, на каббалу, он за одну ночь «расшифровал» все тексты, восемь дней спустя передал свой труд на суд публики и, по собственному утверждению, именно благодаря быстроте избежал «тех ошибок в систематизации, которые являются следствием долгих раздумий».

Но Шампольону, который продолжал свою работу среди этого вихря, этого фейерверка дешифровок, классифицируя, сравнивая, проверяя, шаг за шагом приближаясь к намеченной цели, суждено было пережить еще одно потрясение. Некий аббат Тандо де Сен-Никола опубликовал брошюру, в которой будто бы содержались совершенно точные доказательства того, что иероглифы – это вообще не письменность, а всего лишь один из элементов декоративного искусства древних.

Отстаивая свою точку зрения, Шампольон в одном из своих писем еще в 1815 году говорил о Гораполлоне:

Этот труд называется «Иероглифика», но в нем речь идет вовсе не о том, что мы подразумеваем под понятием «иероглифы», а об интерпретации, истолковании священных символических изображений, то есть о египетских символах, которые не имеют ничего общего с иероглифами. Это утверждение идет вразрез с общепринятым мнением, но доказательство правильности моей точки зрения находится на египетских надгробных памятниках. На сценах-эмблемах видны те священные изображения, о которых говорит Гораполлон: змея, вонзившая жало в собственный хвост, ястреб в описанной Гораполлоном позе, дождь, человек без головы, голубь с лавровым листком и т. д., но всего этого нет в настоящих иероглифах.

В те годы в иероглифах видели как каббалистические, астрологические и гностические тайные учения, так и практические указания по части ведения сельского хозяйства, торговли, управления и техники. Из иероглифических надписей «вычитывали» целые отрывки из Библии и даже из литературы времен, предшествовавших Всемирному потопу, халдейские, еврейские и даже китайские тексты, «как будто египтяне, – писал Шампольон, – не имели собственного языка для выражения своих мыслей». Все эти попытки истолковать иероглифы основывались в той или иной степени на трудах Гораполлона. Существовал только один путь, способный привести к дешифровке, – отказ от Гораполлоновых интерпретаций. Шампольон избрал именно этот путь.

Великие открытия духа очень трудно точно зафиксировать во времени. Они являются результатом бесчисленных предварительных размышлений, долголетней тренировки мысли в разрешении одной определенной проблемы, точкой пересечения известного и неизвестного, целенаправленного внимания и фантазии. И лишь изредка правильное решение приходит к человеку мгновенно, что называется молниеносно.

Великие открытия несколько теряют в своем величии, когда обращаешься к их предыстории. Поскольку верный путь, который привел к открытию, известен, ложные пути выглядят наивными, неверные представления – ослеплением, сама проблема – не проблемой вовсе.

Когда-то построенный в честь богов, один из двух обелисков, изначально воздвигнутый у входа в храм в Луксоре. Был подарен Франции и установлен на площади Согласия в Париже 25 октября 1836 г.

На фотографии показана южная сторона обелиска.

Сегодня трудно себе представить, что означали для того времени открытия Шампольона, противопоставившего мнению Гораполлона, на которого молился весь ученый мир, свое собственное мнение. Не следует забывать, что ученые и публика цеплялись за Гораполлона не потому, что видели в нем столь же непоколебимый авторитет, какой средневековые схоласты усматривали в Аристотеле или позднейшие теологи – в Отцах Церкви. Просто даже самые убежденные скептики искренне верили, что иероглифы – это письмена-рисунки, и не могли вообразить каких-либо иных вариантов их толкований. К несчастью для науки, авторитетное высказывание здесь соответствовало (точнее говоря, казалось, что оно соответствует) тому мнению, которое мог составить себе каждый. Гораполлон не только стоял на полтысячелетия ближе к иероглифам – в истинности его слова мог убедиться каждый: рисунки, рисунки и рисунки.

И лишь в тот момент (какой именно, мы не можем определить), когда Шампольон решил, что иероглифические рисунки – это «буквы» (точнее говоря, обозначения слогов; его собственное раннее определение говорит, что они, «не будучи строго алфавитными, тем не менее слоговые»), наступил поворот. В тот момент Шампольон порвал с Гораполлоном, и этот разрыв, этот новый путь должен был привести к дешифровке.

Можно ли после всего сказанного говорить о «наитии», о том, что Шампольона «вдруг осенило», о «минуте вдохновения»? Когда эта идея впервые закралась в сознание Шампольона, он отбросил ее. Когда однажды он пришел к выводу, что знак, изображающий лежащую змею, соответствует звуку «ф», то отказался от этого утверждения, как от ложного.

Когда другие – скандинавские ученые Соэга и Окерблад, француз де Саси и, прежде всего, англичанин Томас Юнг заключили, что демотический текст Розеттской надписи – это «буквенный текст», им удалось разрешить лишь некоторые частности, дальше они не пошли. Некоторые из них поставили крест на дальнейших исследованиях, другие принялись опровергать собственные утверждения, а де Саси объявил о полной капитуляции перед иероглифическими текстами, «такими же недосягаемыми, как ковчег Завета Господня». И даже Томас Юнг, который добился выдающихся результатов при дешифровке демотического текста именно благодаря тому, что читал его «фонетически», противореча самому себе, при дешифровке имени Птолемея вновь произвольно разложил знаки на буквы, слоги и двойные слоги.

Здесь ясно видно различие между двумя методами и двумя результатами. Юнг, естествоиспытатель, человек, несомненно, гениальный, но не получивший специального филологического образования, работал по трафарету, методом сравнения, методом остроумной интерполяции и все-таки расшифровал несколько слов. Великолепным доказательством его интуиции является тот факт, что, как впоследствии подтвердил сам Шампольон, из интерпретированной им 221 группы символов 76 были расшифрованы правильно.

Шампольон же, владевший доброй дюжиной древних языков и благодаря знанию коптского ближе, чем кто-либо иной, подошедший к пониманию самого духа языка древних египтян, не занимался отгадыванием отдельных слов или букв, но разобрался в системе. Он не ограничился одной лишь интерпретацией – он стремился сделать эти письмена понятными и для изучения, и для чтения. И в тот момент, когда ему в общих чертах стала ясна система, он смог действительно плодотворно приступить к разработке той идеи, проверке той догадки, правильность которой становилась все более очевидной: дешифровка должна начаться с имени царствующей особы.

Почему же именно с него? Сегодня кажется, что эта идея тоже, так сказать, «лежала на поверхности», эта мысль опять же представляется элементарно простой. Как мы уже упоминали, Розеттская надпись содержала сообщение о том, что жрецы решили оказать царю Птолемею Эпифану особые почести. Прочитанный греческий текст сразу внес в этот вопрос абсолютную ясность. Между тем в иероглифическом тексте, в том месте, где, как это было нетрудно предположить, упоминалось имя царя, группа знаков была обведена овальной рамкой – картушем, как его стали называть впоследствии.

Что могло быть очевиднее предположения, что именно картушем и выделено единственно достойное быть выделенным слово – имя царя? С другой стороны, не кажется ли, что мысль подписать под каждым знаком, составляющим имя Птолемея, соответствующую букву и тем самым отождествить восемь иероглифических знаков с восемью буквами алфавита доступна любому школьнику?

Рассматриваемые ретроспективно, все великие идеи кажутся простыми. Но сделанное Шампольоном означало разрыв с гораполлоновской традицией, которая на протяжении 14 веков вносила величайшую сумятицу в умы исследователей.

В то время никто не мог умалить заслуги Шампольона. Открытие его тотчас получило блестящее подтверждение. В 1815 году был найден так называемый обелиск с острова Филы (Филе). Археолог Бэнкс в 1821 году доставил его в Англию. На этом обелиске (второй Розеттский камень!) было высечено две надписи: одна греческая, другая иероглифическая. И снова, так же как и в Розеттской надписи, здесь было заключено в картуш имя Птолемея.

Однако тут также имелась еще одна группа знаков, обведенных овалом. И Шампольон, руководствуясь греческим текстом, предположил, что это имя египетской царицы Клеопатры. (Данная мысль тоже представляется сейчас весьма нехитрой.) И вот, когда Шампольон выписал обе группы знаков, расположив их одну под другой, и когда в имени «Клеопатра» знаки 2, 4 и 5 совпали с 4, 3 и 1 в имени «Птолемей», ключ к дешифровке иероглифов был найден! Только ли ключ к неизвестной письменности? Нет, ключ ко всем тайнам Египта.

Сегодня мы знаем, как бесконечно сложна иероглифическая система. Сегодня студент как само собой разумеющееся принимает то, что в те времена еще было не познано, изучает то, что Шампольон, основываясь на своем первом открытии, добыл тяжелым трудом.

Кольцо с личным именем, данным Тутанхамону при рождении: Тутанхатон – «живое воплощение Атона». Это имя наследный принц носил до коронации.

Сегодня мы знаем, какие изменения претерпела иероглифическая письменность в своем развитии от древних иероглифов до курсивных форм так называемого иератического письма, а впоследствии до демотического письма – еще более сокращенной, еще более отшлифованной формы египетской скорописи.

Современный Шампольону ученый не видел этого развития. Открытие, которое помогало ему раскрыть смысл одной надписи, оказывалось неприменимым к другой. Кто из нынешних европейцев в состоянии прочитать рукописный текст XII века, даже если текст написан на одном из современных языков? А в разукрашенной буквице какого-либо средневекового документа не имеющий специальной подготовки читатель вообще не узнает букву, хотя от этих текстов, принадлежащих знакомой нам цивилизации, нас отделяют не более десятка столетий. Между тем ученый, изучавший иероглифы, имел дело с чуждой, неизвестной ему цивилизацией и с письменностью, которая развивалась на протяжении трех тысячелетий.

Сегодня не составляет труда отличить «фонетические знаки» от «знаков-слов» и «знаков-определителей». Это разграничение положило начало классификации знаков и рисунков во всем их многообразии и различии. Сегодня никого не удивляет, если одна надпись читается справа налево, другая – слева направо, а третья – сверху вниз, ибо теперь все знают, что это было присуще определенному языку в определенное, ныне твердо установленное время.

Розеллини в Италии, Лееман в Нидерландах, де Руже во Франции, Лепсиус и Бругш в Германии накопили множество фактов, сделали немало открытий. Десятки тысяч папирусов были доставлены в Европу, расшифровывались всё новые и новые надписи на храмах, памятниках, гробницах. Посмертно опубликовали «Египетскую грамматику» Шампольона (Париж, 1836–1841), им же составленный словарь древнеегипетского языка (наряду с дешифровкой письменности Шампольон занимался толкованием слов), а затем «Заметки» и «Памятники Египта и Нубии».

Основываясь на этих и позднейших исследованиях, науке удалось сделать шаг от дешифровки к написанию, практически, правда, ненужный, но внушающий гордость. В Египетском зале Хрустального дворца в Сиднем-Хилле[27]27
   Хрустальный дворец – огромный павильон, построенный для Всемирной выставки 1851 года и по завершении ее перенесенный в предместье Лондона Сиднем-Хилл. Сгорел в 1936 г.


[Закрыть] были написаны иероглифами имена королевы Виктории и принца-консорта Альберта, ее мужа. Иероглифическими знаками начертаны в Берлине годы основания Египетского музея. Лепсиус прибил к пирамиде Хеопса в Гизе табличку, которая увековечила в иероглифах имя Фридриха Вильгельма IV, организовавшего экспедицию.

Будет ли это лишним, если мы последуем за Шампольоном (который до 38 лет знал Египет лишь по описаниям, но тем не менее заставил заговорить его древние памятники) в его первом путешествии по стране пирамид и расскажем о его первых настоящих приключениях?

Не всегда кабинетному ученому дано лично убедиться в правильности своих теорий путем непосредственных наблюдений. Нередко ему даже не удается побывать в тех местах, где он мысленно обретается на протяжении десятилетий.

Шампольону не было суждено дополнить свои выдающиеся теоретические изыскания успешными археологическими раскопками. Но увидеть Египет ему довелось, и он смог путем непосредственных наблюдений убедиться в правильности всего, о чем передумал в своем уединении.

Еще юношей, далеко выходя в своих занятиях за рамки дешифровки, он занимался хронологией и топографией Древнего Египта. Поставленный перед необходимостью на основании весьма скудных сведений определить во времени и классифицировать ту или иную статую или надпись, он выдвигал одну гипотезу за другой.

Теперь, приехав в страну, которую исследовал, он попал примерно в такое же положение, в каком очутился бы зоолог, сумевший по остаткам костей и окаменелостей восстановить облик динозавра, если бы он внезапно перенесся в меловой период и увидел бы это доисторическое животное во плоти.

Экспедиция Шампольона (она продолжалась с июля 1828 года до декабря 1829-го) была поистине его триумфальным шествием.

Только официальные представители французских властей не могли забыть, что некогда Шампольон считался государственным преступником. (Дело было прекращено в связи с общим политическим курсом Людовика XVIII. Точные данные об этом отсутствуют.)

Местные жители валили толпами, стремясь увидеть того, кто «может прочитать надписи на древних камнях». Шампольону пришлось ввести железную дисциплину, чтобы заставить участников экспедиции каждый вечер возвращаться на борт плывущих по Нилу «Хатор» и «Исиды» под защиту «двух дружелюбных богинь».

Энтузиазм местных жителей до такой степени воодушевил участников экспедиции, что они даже исполнили перед египетским пашой Мухаммед-беем «Марсельезу» и песни восставших против испанского владычества неаполитанцев из оперы «Немая из Портичи»[28]28
   «Немая из Портичи» – опера (1828) французского композитора Даниэля Обера (1782–1871). В России шла под названием «Фенелла».


[Закрыть].

Но экспедиция не только развлекается, она работает. Шампольон делает открытие за открытием. Он находит все новые и новые подтверждения своим теориям. Одного взгляда ему достаточно, чтобы разграничить по эпохам и классифицировать карьеры в каменоломнях Мемфиса. В Мит-Рахине он открывает два храма и мертвый город. В Саккаре, где через многие годы сделает великие открытия Мариет, находит упоминание о царе Унасе и безошибочно относит его царствование к ранней эпохе. В Тель-эль-Амарне приходит к убеждению, что громадное сооружение, которое, по мнению Жомара, служило для хранения зерна, на самом деле было не чем иным, как большим храмом.

А затем ему довелось испытать чувство полного торжества: одно из его утверждений, за которое шесть лет тому назад он был награжден дружным хохотом членов Египетской комиссии, как оказалось, полностью соответствовало истине.

Корабли останавливаются в Дендере. Перед ними храм, один из самых больших египетских храмов, тот, который – ныне это уже известно – начали строить еще цари XII династии, могущественнейшие правители Нового царства: Тутмос III, Рамсес Великий и его преемник. Сооружение этого храма продолжалось при Птолемеях, а затем и при римлянах – Августе и Нерве; ворота и внешняя сторона достраивались при Домициане и Траяне.

Сюда после труднейшего пешего перехода по пустыне пришли войска Наполеона, которых буквально ошеломила представшая перед ними картина. Здесь приостановил движение своей дивизии, мчавшейся по следам мамлюков, генерал Дезэ, очарованный мощью и величием угаснувшего царства (какие сентименты, с точки зрения генерала XX века!).

Теперь здесь стоял Франсуа Шампольон, которому до мельчайших деталей были знакомы все сообщения об этом храме, все его зарисовки и копии надписей на нем, – он столько раз беседовал о них с Деноном, сопровождавшим в свое время генерала Дезэ.

Была ночь, светлая, лунная египетская ночь, все кругом было озарено каким-то необыкновенным сиянием. Спутники Шампольона настаивали, и он в конце концов сдался: пятнадцать исследователей во главе с ним самим, словно одержимые, устремились к храму. «Египтянин мог бы принять их со стороны за бедуинов, европеец – за группу хорошо вооруженных монахов-картезианцев».

Вот как это описывается в проникнутом еле сдерживаемым волнением рассказе Лота, одного из участников экспедиции:

Мы мчимся наудачу сквозь пальмовую рощицу, возникшую перед нами при свете луны, словно волшебное видение. За ней – высокая трава, колючки, сплошная стена кустарника. Вернуться? Нет, этого мы не хотим. Идти вперед? Но мы не знаем, как пройти. Мы пробуем кричать, но в ответ доносится лишь отдаленный лай собак. И тут вдруг мы замечаем оборванного феллаха, который спит, приткнувшись к дереву. В черных лохмотьях, едва прикрывающих тело, с палкой, он похож на демона («ходячей мумией» назовет его Шампольон). Он поднимается, дрожа от страха: не ровен час, убьют… Дальше – еще один двухчасовой переход, и наконец мы у цели – перед нами залитый светом храм. При виде этой картины мы пьянеем от восторга. Дорогой мы пели, чтобы заглушить нетерпение, но здесь, перед залитыми лунным светом пропилеями, чувства переполняют нас – под этим портиком, опирающимся на гигантские колонны, царит глубокая тишина… Таинственное очарование усугубляют глубокие тени, а снаружи – пленительный, сверкающий лунный свет! Незабываемый контраст! Потом мы разжигаем в храме костер из сухой травы. Новое волшебство, и вновь всеобщий взрыв восторга, доходящий до исступления. Это было похоже на лихорадку, на сумасшествие. Мы все были в экстазе. Однако все это было не волшебством, не фантазией, а реальностью – мы находились под портиком храма в Дендере.

Но что же пишет об этом сам Шампольон? Участники экспедиции называют его «учителем», и в полном соответствии со своим положением он более сдержан. Но и за его нарочито рассудительными словами чувствуется волнение: