Читать книгу "Боги, гробницы, ученые"

Глава 7
Микены, Тиринф, остров загадок

В 1876 году, 54 лет от роду, Шлиман приступил к раскопкам в Микенах. В 1878–1879 годах при поддержке Вирхова он вторично раскапывает Трою. В 1880 году открывает в Орхомене, третьем городе, который Гомер наделяет эпитетом «златообильный», сокровищницу царя Миния. В 1882 году совместно с Дёрпфельдом вновь, в третий раз, раскапывает Трою, а двумя годами позже начинает раскопки в Тиринфе.

И снова знакомая картина: крепостная стена Тиринфа находится прямо на поверхности, она не скрыта под слоем земли. Пожар превратил ее камни в известку, а скреплявшую их глину – в настоящий кирпич. Археологи принимали ее за остатки средневековой стены, и в греческих путеводителях было написано, что в Тиринфе нет никаких особых достопримечательностей.

Шлиман опять доверился древним авторам. Он начал копать с таким рвением, что разорил тминную плантацию одного крестьянина из Кофиниона и вынужден был уплатить штраф в 275 франков.

Тиринф считался родиной Геракла. Циклопические стены вызывали во времена Античности восхищение. Павсаний ставит их в один ряд с пирамидами. Рассказывали, что Прет (Проит), легендарный правитель Тиринфа, позвал семь циклопов, которые и выстроили ему эти стены. Впоследствии такие же стены были сооружены в других местах, прежде всего в Микенах, что дало основание Еврипиду называть Арголиду «циклопической страной».

Во время раскопок Шлиман наткнулся на стены дворца, превосходящего своими размерами все когда-либо виденное и дающего великолепное представление о древнем народе, который дворец построил, и о царях, которые здесь жили.

Город возвышался на известняковой скале, словно форт. Стены его были выложены из каменных блоков длиной в 2–3 метра, а высотой и толщиной в 1 метр. В нижней части города, там, где находились хозяйственные постройки и конюшни, толщина стен составляла 7–8 метров. Наверху, где жил хозяин дворца, стены достигали 11 метров в толщину, высота их равнялась 16 метрам.

Какое зрелище должны были представлять собой внутренние помещения дворца, когда их заполняли толпы вооруженных воинов!

До сих пор о планировке гомеровских дворцов ничего не было известно, ибо никаких следов не сохранилось от дворца Менелая, Одиссея и прочих властителей. Руины Приамовой Трои также не позволяли разобраться в плане построек.

Здесь же явился свету настоящий гомеровский дворец с залами и колоннадами, с красивым мегароном (залом, имеющим очаг посередине), с атриумом и пропилеями. Здесь еще можно было увидеть остатки бани, где герои Гомера мылись и умащивали себя. (Пол в бане представлял собой цельную известняковую плиту весом в 20 тонн.) Здесь под заступом исследователя открывались картины, вызывающие в памяти те места из «Одиссеи», где повествуется о возвращении Хитроумного, о пире женихов, о кровавой бойне в большом зале.

Но еще больший интерес вызывали керамика и стенная роспись. Уже с самого начала Шлиману стало ясно, что найденные им в Тиринфе вазы и глиняная посуда родственны тем гончарным изделиям, которые он нашел в Микенах. Более того, тиринфская керамика, несомненно, родственна изделиям из глины, обнаруженным другими археологами в Азине, Нафплионе, Элевсине и на различных островах, прежде всего на Крите.

Разве найденное им в Микенах страусовое яйцо (сначала он принял его за алебастровую вазу) не свидетельствовало о связях Микен с Египтом? Разве он не встретил здесь ваз с так называемым геометрическим орнаментом, таких же, какие еще за полторы тысячи лет до нашей эры финикийцы привозили ко двору Тутмоса III?

И он подбирает один аргумент за другим, чтобы доказать, что напал на след культурных связей азиатского или африканского происхождения, на след цивилизации, которая была распространена на всем восточном берегу Греции и островах Эгейского моря, центр которой, вероятно, находился на острове Крит. Сегодня мы называем эту культуру крито-микенской. Шлиман первым обнаружил ее следы, но открыть ее предстояло другому исследователю.

Все стены во дворце были побелены, их украшали расписные фризы, протянувшиеся желто-голубым поясом на высоте человеческого роста.

Одна из росписей представляла особый интерес: изображенный на голубом фоне могучий бык выкатил в бешенстве глаза, вытянутый хвост выдает дикую ярость. А на быке, держась за его рог, то ли подпрыгивает, то ли танцует всадник.

По этому поводу Шлиман приводит в своей книге о Тиринфе слова некоего доктора Фабрициуса:

Можно предположить, что всадник – это искусный наездник или укротитель быков, который показывает свое мастерство, свою готовность в любую минуту вспрыгнуть на спину разъяренного животного, так же как это делает упомянутый в известном месте «Илиады» укротитель лошадей, который, управляя четверкой коней, перепрыгивает на всем скаку со спины одной лошади на другую.

Это объяснение, к которому, очевидно, Шлиман в то время ничего не мог добавить, было, однако, недостаточным. Но если бы Шлиман исполнил намерение, к которому часто возвращался в мыслях, и поехал на остров Крит, он нашел бы там такое, что, дополнив роспись, многое бы прояснило и стало бы венцом дела его жизни.

Мысль заняться раскопками на Крите, в частности у Кносса, не оставляла Шлимана до его последнего часа. За год до смерти он писал:

Мне бы хотелось достойно увенчать дело моей жизни, завершив ее большой работой: откопать древний дворец кносских царей на Крите, который, как мне кажется, я открыл три года назад.

Но препятствия были велики.

Правда, Шлиман сумел раздобыть письменное разрешение губернатора Крита, однако владелец холма заломил сумасшедшую цену. Он запросил ни больше ни меньше как 100 тысяч франков и только за эту сумму соглашался продать свой участок. Шлиман долго торговался и в конце концов сбил цену до 40 тысяч.

Однако, возвратившись на Крит с тем, чтобы подписать договор, он пересчитал число оливковых деревьев в своем новом имении и, к своему удивлению, обнаружил, что участок отрезан совершенно не так, как было сказано в договоре: вместо 2500 оливковых деревьев там оказалось всего лишь 888.

И тогда Шлиман отказался от сделки: торговец взял в нем верх над археологом. Пожертвовав ради науки целым состоянием, он из-за 1612 оливковых деревьев лишил себя возможности отыскать ключ к тем проблемам, которые сам же выдвинул в ходе своих открытий, но сумел разрешить лишь отчасти.

Стоит ли об этом сожалеть? Нет. Смерть, вырвав в 1890 году из его рук заступ, уложила в могилу великого исследователя, жизнь которого была богата и содержательна.

Рождественские праздники 1890 года он хотел провести с женой и детьми. Его очень мучило разболевшееся ухо. Занятый новыми проектами, он ограничился тем, что при проезде через Италию проконсультировался с двумя-тремя врачами. Они успокоили его.

Но в первый день Рождества он упал прямо посреди площади Пьяцца делла Санта-Карита в Неаполе, не потеряв, правда, сознания, но лишившись речи.

Добрые люди доставили миллионера в больницу, однако там его отказались принять. Тогда его отправили в полицию. Здесь при нем обнаружили адрес одного из врачей и вызвали его. Прибывший медик опознал пациента и послал за дрожками. Оглядев лежащего на полу человека в простой, пожалуй, даже бедной одежде, кучер поинтересовался, кто, собственно, будет платить. «Он богач», – ответил доктор и в доказательство вытащил из кармана больного кошелек, туго набитый золотом.

Шлиман промучился всю ночь. Он был все время в сознании. К утру он умер.

Тело его привезли в Афины. Проститься с ним пришли король и наследный принц, дипломатические представители, греческие министры, руководители всех греческих научных институтов. Перед бюстом Гомера благодарили они друга эллинов, человека, который сделал историю Греции богаче на тысячу лет. У гроба стояли жена и дети – Андромаха и Агамемнон.

Глава 8
Нить Ариадны

Почти полностью замкнуть круг, смутные очертания которого скорее угадал, чем увидел Шлиман, было суждено человеку по имени Артур Эванс. Он родился в 1851 году, и, следовательно, в год смерти Шлимана ему было 39 лет.

Англичанин с головы до пят, Эванс являл собой полную противоположность Шлиману. Он получил образование в Хэрроу, Оксфорде и Гёттингене. Увлекшись расшифровкой иероглифов, нашел неизвестные ему знаки, которые привели его на Крит, где в 1900 году он приступил к раскопкам. В 1909 году Эванс стал профессором археологии в Оксфорде.

Медленно, но верно поднимаясь по научной иерархической лестнице, он наконец сумел добавить к своему имени «сэр». Артур Эванс был отмечен многими наградами. В частности, в 1936 году Королевское общество наградило его медалью Копли[13]13
   Медаль Копли – высшая награда Королевского общества (по сути, Британской академии наук), присуждаемая «за выдающиеся достижения в какой-либо области науки». Названа по имени сэра Годфри Копли (1653–1709), учредившего фонд для поощрения научной деятельности. Кроме медали, лауреат получал денежную премию в размере 100 фунтов.


[Закрыть].

Короче говоря, по складу характера и развитию Эванс был полной противоположностью вечно мятущемуся, необузданному Шлиману. Однако результаты его исследований оказались не менее интересными.

Артур Эванс

(1851–1941)

Эванс прибыл на Крит, чтобы всего лишь проверить свою теорию касательно заинтересовавших его письменных знаков, и не рассчитывал задержаться здесь надолго. Однако, разъезжая по острову, он обратил внимание на огромные кучи щебня и руины – те самые, которые в свое время увлекли и околдовали Шлимана.

И вот в один прекрасный день Эванс оставил свою теорию письменности и взялся за лопату. Это случилось, как мы уже упоминали, в 1900 году. Годом позже он объявил, что ему понадобится по меньшей мере еще год, чтобы раскопать все представляющее интерес для науки.

И снова ученый заблуждался. Спустя четверть века он все еще продолжал свои раскопки на том же месте. Он шел по следам легенд и мифов – совсем как Шлиман. Подобно Шлиману, он раскапывал дворцы и клады. Он завершил работу над картиной, контуры которой тот наметил, но одновременно набросал эскизы ко многим другим полотнам, для которых у нас пока еще не хватает красок.

Воткнув заступ в землю Крита, Эванс встретился с островом загадок.

Остров Крит расположен в самой крайней точке огромной горной дуги, протянувшейся из Греции через Эгейское море к Малой Азии.

Эгейское море никогда не было непреодолимым барьером между континентами. Это доказал еще Шлиман, обнаружив в Микенах и Тиринфе предметы из разных отдаленных стран. Эвансу же предстояло найти на Крите африканскую слоновую кость и египетские статуи. Хозяйственное и экономическое единство связывало острова Эгейского моря и обе метрополии.

Метрополия в данном случае не означала материк, континент, ибо очень скоро выяснилось, что настоящим «материком», откуда исходило творческое начало, являлся один из островов – Крит.

Даже сам Зевс, согласно легенде, родился здесь, в Диктейской пещере, от «великой матери» титаниды Реи, супруги и сестры титана Кроноса. Пчелы приносили Зевсу мед, коза Амалфея кормила его своим молоком, нимфы охраняли его. Юные куреты[14]14
   Куреты – спутники Реи, которые ударяли копьями о щиты, чтобы заглушить крики младенца Зевса.


[Закрыть] стояли у входа в пещеру, готовые защитить маленького Зевса от его собственного отца Кроноса, пожиравшего своих детей.

Легендарный царь Минос, сын Зевса, один из могущественнейших и прославленнейших властителей, жил и правил на этом острове.

Артур Эванс начал с раскопок близ Кносса. Античную стену здесь покрывал лишь тонкий слой почвы. Уже через два-три часа можно было говорить о первых результатах. Двумя неделями позже изумленный Эванс стоял перед остатками строений, покрывавших 8 аров, а с годами из-под земли появились развалины дворца, занимавшего площадь в 2,5 гектара.

Общей планировкой Кносский дворец напоминал дворцы в Тиринфе и Микенах, более того, находился с ними в явном родстве, несмотря на весьма существенные внешние отличия. В то же время его гигантские размеры, роскошь и простота лишний раз подчеркивали, что Тиринф и Микены не более чем второстепенные города, столицы колоний, далеких провинций.

Вокруг центрального двора – огромного прямоугольника – располагались сложенные из полых кирпичей здания с плоскими крышами, которые поддерживались колоннами. Но покои, коридоры и залы размещались в таком причудливом порядке, предоставляли посетителю столько возможностей заблудиться и запутаться, что всякому попавшему во дворец не могла не прийти в голову мысль о лабиринте, даже если он никогда не слышал о царе Миносе и детище Дедала, прообразе всех будущих лабиринтов.

Эванс, не колеблясь, объявил миру, что нашел дворец Ми-носа, сына Зевса, отца Ариадны и Федры, владельца Лабиринта и хозяина ужасного полубыка-получеловека – Минотавра.

Он открыл здесь настоящие чудеса. Населявший эти места народ (Шлиман нашел лишь следы его поселений), о котором до сих пор знали единственно из легенд, оказывается, утопал в роскоши и сладострастии и, вероятно, на вершине своего развития дошел до сибаритского «декаданса», который таил в себе зародыши упадка и регресса культуры.

Только высочайший экономический расцвет мог привести к подобному вырождению. Как и ныне, Крит в те времена являлся крупным поставщиком вина и оливкового масла. Он был центром торговли, точнее говоря, морской торговли. И то, что на первых порах, когда Эванс только приступил к раскопкам, поразило весь мир, – богатейший дворец древности не имел ни вала, ни укреплений – в скором времени нашло объяснение. Торговые склады, коммерция нуждались в более мощной защите, чем крепостные стены, сооружение чисто оборонительное. Такой защитой служил им могущественный, господствовавший на всем Средиземном море флот.

Жемчужиной моря, драгоценной геммой, вправленной в синь небес, должна была казаться эта столица приближающимся к острову морякам. Ее иссиня-белые стены, ее известняковые колонны, казалось, излучали блеск роскоши и богатства.

Реконструкция южного фасада Кносского дворца.

Эванс нашел кладовые. Там стояли богато орнаментированные гигантские сосуды-пифосы, некогда полные масла. Их изящный орнамент напоминал тот, что украшал сосуды в Тиринфе. Эванс не поленился вычислить общую вместимость всех находившихся в кладовой пифосов. Она составила 75 тысяч литров. Таким был дворцовый запас…

Кто же пользовался всем этим богатством?

Прошло немного времени, и Эванс убедился в том, что не все его находки можно отнести к одной и той же эпохе, что не все стены дворца имеют одинаковый возраст и не вся керамика, не весь фаянс, не все рисунки появились в одно и то же время.

Вскоре, пристальнее вглядевшись в даль тысячелетий, он разобрался в эпохах далекой цивилизации и разграничил ее (деление это не потеряло своего значения и поныне) на периоды: раннеминойский (III–II тысячелетия до н. э.), среднеминойский (примерно до 1600 года до н. э.) и позднеминойский – самый короткий, заканчивающийся примерно 1250 годом до н. э.

Он нашел следы деятельности человека, относящиеся к одному из самых ранних периодов, к неолиту, то есть к тому времени, когда люди еще не знали металла и все орудия, всю утварь выделывали из камня. Эванс отнес эти следы к X тысячелетию до н. э. Другие ученые оспаривают его мнение: они считают эту дату сомнительной и относят находки Эванса к V тысячелетию. На чем основаны их расчеты? Какие данные положил в основу своей периодизации Эванс?

Эванс нашел на Крите множество предметов иноземного происхождения, в частности керамические изделия из Египта, относящиеся к совершенно определенным, твердо датируемым периодам истории этой страны, ко времени господства той или иной династии.

Период расцвета этой культуры он отнес ко времени перехода от среднеминойской к позднеминойской эпохе, то есть примерно к 1600 году до н. э. – предположительному времени жизни и царствования Миноса, предводителя флота, властелина моря.

Это было время, когда всеобщее благосостояние уже начало перерастать в роскошь, а красоту возводили в культ. На фресках изображали юношей, собирающих на лугах крокусы и наполняющих ими вазы, девушек среди лилий.

Цивилизация оказалась накануне вырождения; ей на смену шла неуемная роскошь. В живописи, которая раньше подчинялась определенным формам, теперь господствовало буйное сверкание красок. Жилище служило не просто местом обитания – оно должно было услаждать глаз. Даже в одежде видели лишь средство для проявления утонченности и индивидуальности вкуса.

Стоит ли удивляться тому, что Эванс употребляет термин «модерн» для характеристики своих находок? В самом деле, во дворце, который не уступал размерами Букингемскому, имелись водоотводные каналы, великолепные бани, вентиляция, сточные ямы.

Параллель с современностью напрашивалась и при виде изображений людей, позволявших судить об их манерах, одежде, модах. Еще в начале среднеминойского периода женщины носили высокие остроконечные головные уборы и длинные пестрые платья с поясом, глубоким декольте и высоким корсажем. Теперь эта старинная одежда приобрела утонченно-изысканный вид. Обычное платье превратилось в своего рода корсет с рукавами, тесно облегавший фигуру, подчеркивавший формы и обнажавший грудь – уже из чувственного кокетства. Платья были длинные, с оборками, богатой и пестрой расцветки. Мотивом некоторых узоров служили крокусы, вырастающие из волнистой линии – условного изображения горного пейзажа. Поверх платья надевался пестрый передник. На голове дамы носили высокий чепец.

И если современные женщины в подражание мужчинам стали коротко стричь волосы, то критские кокетки были с нынешней точки зрения сверхмодницами, ибо причесывались точно так же, как мужчины!

Классический мотив минойского искусства – гимнаст на быке. Изображение с камеи, найденной на острове Крит.

Такими они и предстают перед нами на росписях. Вот критянки оживленно беседуют, сидя в непринужденных позах на садовой скамейке, в их взорах и выражениях лиц сквозит истинно французский шарм. Кажется невероятным, что эти создания жили несколько тысячелетий назад. Об этом вспоминаешь, лишь бросив взгляд на мужчин, всю одежду которых составляет облегающий бедра передник.

Среди найденных Эвансом замечательных рисунков («Даже наши рабочие чувствовали их волшебное очарование», – отмечает он) вновь мелькает нам уже знакомый – изображение плясуна на быке.

Плясун? Артист? Такое мнение составил себе Шлиман, когда обнаружил данный сюжет в Тиринфе, в этом городе-форпосте, где ничто не могло навести его на воспоминания о старых легендах, о быках и жертвах, о дымящейся на алтарях храмов крови.

Иное дело Эванс. Разве не стоял он на земле, где царствовал Минос, повелитель Минотавра – чудовища с туловищем человека и головой быка? Что гласит легенда?

Минос, царь Кносса, владыка Крита и всех эллинских морей, послал своего сына Андрогея в Афины принять участие в играх атлетов. Более сильный, чем его соперники-греки, Андрогей одержал над ними победу, но был из зависти убит Эгеем, царем Афин.

Разгневанный Минос послал в Афины свой флот, завладел городом и наложил на него ужасную контрибуцию: через каждые девять лет афиняне должны были посылать ему семь юношей и семь девушек, цвет молодежи, в качестве жертв Минотавру.

Когда подошел третий срок, Тесей, сын Эгея, возвратившийся к тому времени домой из долгого и полного героических деяний похода, вызвался поехать на Крит, чтобы убить чудовище:

 
Через Критское море помчался корабль…
Вез он Тесея, семь дев и юношей семь.
 

Черные паруса развевались на мачтах корабля. Под белыми парусами должен был Тесей вернуться домой, если замысел его удастся.

Ариадна, дочь Миноса, увидав идущего на смерть героя, потеряла покой и сердце. Она вручила Тесею меч и клубок нитей, чтобы он не заблудился в Лабиринте. Конец нити она держала в руках, когда отправился он к Минотавру.

В ужасной схватке Тесей одолел чудовище, благодаря нити нашел обратную дорогу и вместе с Ариадной и друзьями поспешил домой.

Но так взволнован был он неожиданным спасением, что позабыл сменить паруса. Эгей, отец его, увидев черные паруса, принял их как скорбную весть и, решив, что сын его погиб, бросился с высокой скалы в море.

Могла ли эта легенда объяснить содержание рисунков? На одном из них две девушки и юноша играли с быком. Но действительно ли то была игра? Не шла ли речь о чем-то более серьезном? Быть может, даже о жизни и смерти? Может быть, сюжетом послужило жертвоприношение Минотавру, чье имя означало «бык Миноса»?

Чем чаще обращались к легенде, тем больше возникало вопросов. Однако представлялось неоспоримым, что она содержит в себе зерно истины: Лабиринт лежал у всех перед глазами. Допустимым выглядело и предположение, что легендарное торжество Тесея всего лишь символическое отображение победы, одержанной прибывшим с материка завоевателем, который разрушил дворец Миноса. Но то, что акт личной мести Миноса, потребовавшего неслыханных жертв за убитого сына, мог послужить причиной гибели его царства, казалось совершенно невероятным.

И тем не менее царство было разрушено, разрушено так внезапно и так основательно, что вторгшиеся в него не успели что-либо увидеть, услышать, чему-нибудь научиться. Разрушение оказалось столь же основательным, как гибель три тысячелетия спустя империи Монтесумы, уничтоженной кучкой пришлых испанцев, которые не оставили от нее ничего, кроме мертвых камней.

Загадка происхождения и гибели богатого народа, некогда населявшего Крит, и поныне занимает умы не только археологов, но и всех ученых, занимающихся древнейшим периодом античной истории.

Согласно Гомеру, остров населяли пять различных народов. Геродот утверждает, что Минос не был греком, Фукидид же свидетельствует об обратном. Эванс, который главным образом занимался именно этим вопросом, склоняется к гипотезе об афро-ливийском происхождении критян. Эдуард Мейер, крупнейший знаток античной истории, пишет, что они, вероятно, пришли не из Малой Азии. Дёрпфельд, сотрудник Шлимана, выступил в 1932 году – ему к тому времени уже стукнуло восемьдесят – против Эванса, утверждая, что крито-микенское искусство зародилось в Финикии.

Где та нить Ариадны, которая поможет выбраться из этого лабиринта?

Такой спасительной нитью могла бы стать письменность. Из-за нее, собственно, Эванс и приехал в свое время на Крит. Уже в 1894 году он дал первое описание критских письмен. Ученый нашел бесчисленное множество идеографических надписей, а вблизи Кносса – около двух тысяч глиняных табличек со знаками линейного письма. И все же Ганс Йенсен в своем появившемся в 1935 году солидном труде «Письменность прошлого и настоящего» (1935) весьма трезво заключил, что «расшифровка критской письменности только начинается, и у нас нет пока еще никакой ясности в вопросе о том, что она собой представляла».

Столь же неясным, как происхождение народов, населявших Крит, и их письменности, предстает конец Критского царства. Смелых теорий здесь хоть отбавляй. Эванс выделял три отчетливые стадии разрушения: дважды дворец отстраивался заново, в третий раз от него остались одни развалины.

Если мы бросим ретроспективный взгляд на историю тех дней, то увидим кочующие орды пришельцев с севера, из дунайских стран, а возможно, и с юга России, которые вторгаются в пределы Греции, нападают на ее города, разрушают Микены и Тиринф. Это нашествие варварских племен все ширится и в конце концов приводит к гибели цивилизации.

Немного позже мы видим новые орды, на сей раз дорийцев. Они изгоняют ахейцев, но сами еще меньше тех способны принести какую-нибудь культуру. И если грабители-ахейцы обращали награбленное в свою собственность и удостоились упоминания в гомеровских песнях, то разбойники-дорийцы были способны лишь разрушать. И все-таки с их приходом начинается новая глава в истории Греции. Так обстояло дело по словам одних. А что говорят другие?

Эванс считал, что разрушение минойского дворца явилось следствием природного катаклизма. Классический пример – Помпеи. При раскопках Кносского дворца Эванс наткнулся на те же признаки внезапной и насильственной гибели и разрушения, что и д’Эльбёф и Венути у подножия Везувия: брошенные орудия труда, оставшиеся незавершенными ремесленные изделия и произведения искусства, внезапно прерванная домашняя работа. У него сложилась своя теория, которую ему удалось проверить на собственном опыте.

Двадцать шестого июня 1926 года, в 21 час 45 минут, Эванс, лежа в постели, читал книгу. Внезапно он ощутил сильный подземный толчок. Его кровать сдвинулась с места, стены дома дрожали. Кругом падали какие-то предметы, из опрокинувшегося ведра лилась вода. Земля сначала вздыхала и стонала, а потом взревела так, словно ожил легендарный Минотавр. Но толчок был непродолжителен, и, когда все успокоилось, Эванс соскочил с кровати и выбежал на улицу.

Он мчался к дворцу. Как оказалось, его реконструкции с честью выдержали экзамен: везде, где только было можно, он с самого начала употреблял стальные подпорки и балки. Однако во всех окрестных деревнях и в столице землетрясение произвело ужасные разрушения.

Таковы были личные впечатления Эванса, подкрепившие его гипотезу. Он исходил из того, что Крит – один из наиболее подверженных землетрясениям уголков Европы. Его гипотеза сводилась к тому, что лишь сильное и внезапное землетрясение, способное расколоть землю и поглотить все созданное человеком, лишь сильнейший подземный толчок могли настолько разрушить дворец Миноса, что на его месте не удалось уже построить ничего, кроме двух-трех жалких хижин.

Вот, собственно, и все об Эвансе. Некоторые не разделяют его воззрений. Будущее внесет ясность в этот вопрос. Несомненно одно: Эванс сумел замкнуть круг, смутные контуры которого фанатик Шлиман увидел в Микенах. Оба они – и Шлиман, и Эванс – были первооткрывателями. Теперь дело за исследователями: они должны найти нить Ариадны. Где зажжена лампа, при свете которой трудится будущий дешифровщик критской письменности? Лампа, которая способна осветить прошлое, более трех тысяч лет остававшееся в темноте?

Этим вопросом я в 1949 году и закончил главу. Но уже в середине 1950 года на него был получен первый ответ: Эрнст Зиттиг, профессор Тюбингенского университета, разрешил проблему, над которой 40 лет трудился финский ученый Сундвалл, а кроме него – немец Боссерт, итальянец Мериджи, чешский ученый Грозный (он расшифровал хеттские клинописные тексты из Богазкёя) и Алиса Кобер из Нью-Йорка, которая в 1948 году, разочаровавшись, объявила: «Не зная ни языка, ни письменности, эти надписи нельзя расшифровать».

Реконструкция культовой ниши в Кноссе, обнаруженной Эвансом. Рядом с глиняными идолами стилизованные бычьи рога, между которыми когда-то находился небольшой двуглавый топ

Казалось, Зиттиг достиг большого успеха: ему первому удалось последовательно применить в работе над расшифровкой критских письмен выработанную в ходе двух мировых войн методику дешифровки военных кодированных сообщений – своего рода искусство или даже науку, в основе которой лежат методы математической статистики. Для разрешения проблем античной филологии он расшифровал 11, а позднее 30 знаков так называемого критского линейного письма Б.

В середине 1953 года пришел второй ответ: англичанину Майклу Вентрису попала в руки найденная не так давно в Пилосе глиняная табличка с группой знаков, не исследованных Зиттигом. Вентрису удалось свободно прочитать ее, ибо оказалось, что текст написан по-гречески, хотя без использования греческого алфавита. Таким образом, отпала часть толкований Зиттига и в то же время начался новый этап борьбы, которая окончится еще не скоро¹⁵¹⁶.

Античная филология находится накануне окончательного разрешения важной проблемы. Однако ее разрешение сразу же ставит еще одну, гораздо более широкую проблему перед всей наукой о древности: почему, из каких побуждений на Крите, в самом сердце самостоятельной высокоразвитой культуры, за 600 лет до Гомера писали местными письменами по-гречески, на языке народа, который в те времена еще не достиг высокой стадии развития? Может быть, эти два языка существовали параллельно? А может быть, неверна вся наша древнегреческая хронология? Не возникает ли снова «проблема Гомера»?