Читать книгу "Боги, гробницы, ученые"

Глава 10
Шампольон и Трехъязычный камень

Когда знаменитый основатель френологии Галль[24]24
   Франц Йозеф Галль (1758–1828) – австрийский врач и анатом, пытавшийся установить связь между психикой человека и строением поверхности его черепа. Утверждал, что психические свойства локализуются в определенных участках мозга и о них можно судить по выпуклостям («шишкам») или впадинам на соответствующем участке черепа.


[Закрыть], популяризируя свою теорию, разъезжал по городам и весям, сопровождаемый благоговейным восхищением одних, бранью и насмешками других, ему как-то в Париже представили в одном обществе совсем юного студента. Едва успев бросить взгляд на череп юноши, Галль воскликнул: «Ах, какой гениальный лингвист!» Шестнадцатилетний малый, которого представили Галлю, – прославленный френолог, разумеется, не мог этого знать (хотя, может, все это было обычным шарлатанским трюком?) – владел в то время, не считая латыни и греческого, по меньшей мере полудюжиной восточных языков.

В XIX веке укоренилась странная манера написания биографий. Составители жизнеописаний рьяно выискивали и сообщали своим читателям факты такого рода: трехлетний Декарт, увидев бюст Евклида, воскликнул: «А!» Или же старательнейшим образом собирали и изучали предъявленные Гёте прачкой счета за стирку белья, пытаясь даже в складках жабо и манжет усмотреть признаки гения.

Первый пример свидетельствует о грубом методическом просчете, второй – просто нелепость, но и то и другое – источник анекдотов, а что, собственно говоря, можно возразить против анекдотов? Ведь даже история о трехлетнем Декарте достойна сентиментального рассказа, если, разумеется, не рассчитывать на тех, кто все двадцать четыре часа в сутки пребывает в абсолютно серьезном настроении. Итак, откинем сомнения и расскажем об удивительном рождении Шампольона.

В середине 1790 года Жак Шампольон, книготорговец в местечке Фижак, позвал к своей полностью парализованной жене – все врачи оказались бессильны перед недугом – местного «колдуна», некоего Жаку.

Жан-Франсуа Шампольон

(1790–1832)

Фижак расположен на юго-востоке Франции, в Дофине – «провинции семи чудес», одной из самых красивых в стране, где, как говорят, обитает сам Господь Бог. Эти края населяют люди жесткого, консервативного склада, которых нелегко вывести из летаргии (хотя однажды они оказались способны на проявление невероятного фанатизма). При всем том они строгие католики и легко верят всему волшебному.

Колдун приказал положить больную на разогретые травы (и этот факт, и все последующие подтверждены несколькими свидетелями), заставил ее выпить горячего вина и, объявив, что она скоро выздоровеет, предсказал ей – это более всего потрясло все семейство – рождение мальчика, который со временем завоюет немеркнущую славу.

На третий день больная встала на ноги. Двадцать третьего декабря 1790 года в два часа утра у нее родился сын – Жан-Франсуа Шампольон, человек, которому удалось расшифровать египетские иероглифы. Так сбылись оба предсказания.

Если дети, зачатые дьяволом, и впрямь рождаются с копытцами, нет ничего удивительного в том, что вмешательство колдунов приводит к не менее заметным результатам. Врач, осматривавший юного Франсуа, с большим удивлением констатировал, что у него желтая роговица глаз – особенность, присущая жителям Востока, но крайне редкая для европейцев. Более того, у мальчика была необычайно темная, почти коричневая кожа и восточный тип лица. Двадцать лет спустя его везде называли «египтянином».

Он был сыном революции. В сентябре 1792 года Фижак присягнул на верность Республике. С апреля 1793 года начался период «великого страха». Дом Шампольона-отца стоял в тридцати шагах от плаца (впоследствии эта площадь будет названа именем Шампольона), на котором было посажено «дерево свободы». Первое, что Франсуа услышал уже вполне осознанно, стал плач тех, кто искал в родных для него стенах убежища от разбушевавшейся черни. Среди них был и священник, который стал его первым учителем.

«Пяти лет от роду, – отмечает один растроганный биограф, – он осуществил свою первую расшифровку: сравнивая выученное наизусть с напечатанным, сам научился читать». В семь лет мальчик впервые услышал волшебное слово «Египет» в связи с обманчивым блеском «фата-морганы» – намеченным, но так и не реализованным планом участия его брата Жака Жозефа, который был старше Франсуа на 12 лет, в Египетской экспедиции Наполеона.

В Фижаке Франсуа учился, по словам очевидцев, плохо. Из-за этого в 1801 году старший брат, одаренный филолог, очень интересовавшийся археологией, увозит мальчика к себе в Гренобль и берет на себя заботу о его воспитании.

Когда вскоре одиннадцатилетний Франсуа проявляет удивительные познания в латинском и греческом языках и делает поразительные успехи в изучении древнееврейского, его брат, также человек блестящих способностей, как бы предчувствуя, что младший когда-либо прославит фамильное имя, решает впредь именоваться Шампольоном-Фижак. Впоследствии его называли просто Фижак.

В том же году с юным Франсуа беседовал Жозеф Фурье. Этот знаменитый физик и математик участвовал в Египетском походе, был секретарем Египетского института в Каире, французским комиссаром при египетском правительстве, начальником судебного ведомства и душой Научной комиссии. Теперь он был префектом департамента Изер и жил в Гренобле, собрав вокруг себя лучшие умы города. Во время инспекции школ он вступил в спор с Франсуа, запомнил его, пригласил к себе и показал ему свою египетскую коллекцию.

Смуглолицый мальчик, словно зачарованный, смотрит на папирусы, разглядывает первые иероглифы на каменных плитах. «Можно это прочесть?» – спрашивает он. Фурье отрицательно качает головой. «Я это прочту, – уверенно говорит маленький Шампольон (впоследствии он будет часто рассказывать эту историю), – я прочту это, когда вырасту!»

Не напоминает ли вам это историю о другом мальчике, который однажды так же убежденно, с той же маниакальной уверенностью сказал своему отцу: «Я найду Трою!» Но какими различными путями шли они к осуществлению своих детских мечтаний! Сколь различными оказались их методы!

Шлиман был самоучкой чистейшей воды. Шампольон ни на шаг не отклонился от намеченного пути в овладении науками (кстати, он прошел этот путь настолько быстро, что обогнал всех товарищей по учебе). Шлиман начинал свои исследования, не имея никакой специальной подготовки, Шампольон – во всеоружии научных знаний своего века.

О его образовании заботился брат. Он пытался сдерживать невероятную жажду знаний, обуревавшую мальчика. Тщетно! Шампольона интересовали самые отдаленные вопросы, и он протаптывал тропинки ко всем монбланам наук.

В двенадцать лет он опубликовал свою первую книгу, название которой говорит само за себя: «История знаменитых собак».

Отсутствие систематического исторического обзора мешало ему в занятиях, и он сам составил хронологическую таблицу, озаглавив ее: «Хронология от Адама до Шампольона-младшего». (Старший брат отказался от родовой фамилии, предчувствуя, кому из двух братьев суждено отбрасывать большую тень. Шампольон-младший, называя себя так, намекал на существование Шампольона-старшего.)

В тринадцать лет Франсуа начинает изучать арабский, сирийский, халдейский, а затем и коптский языки. Заметим, кстати, что какой бы предмет он ни осваивал, что бы ни делал, чем бы ни занимался, все это в конечном счете было связано с проблемами египтологии. Так, он взялся за древнекитайский, только чтобы попытаться доказать родство этого языка с древнеегипетским.

Он знакомится с текстами на древнеперсидском, пехлевийском, персидском, казалось бы очень далеких от предмета его интересов и только благодаря Фурье попавших в Гренобль, собирает все, что только может собрать, и летом 1807 года, семнадцати лет от роду, составляет первую географическую карту Древнего Египта, первую карту времен царствования фараонов.

Всю дерзость этого труда можно оценить, лишь зная, что Шампольон не располагал (да и не мог в то время располагать) никакими источниками, кроме Библии да отдельных латинских, арабских и еврейских текстов, большей частью фрагментарных и искаженных, которые он сравнивал с коптскими. Только коптский язык, известный благодаря тому, что в Верхнем Египте на нем изъяснялись вплоть до XVII века, и мог служить своего рода мостиком к языку Древнего Египта.

Одновременно юноша собирает материал для книги и принимает решение переехать в Париж, но Гренобльская академия желает получить от него заключительный труд. Господа академики имели при этом в виду обычную, чисто формальную речь. Шампольон же представляет целую книгу – «Египет при фараонах» (L’Egypte sous les Pharaons).

Первого сентября 1807 года он зачитывает введение. Стройный, высокий юноша, болезненно-красивый, как все рано созревшие люди, – таким он предстал перед академией. То, что он сообщает, сформулировано в смелых тезисах и излагается с покоряющей силой логики.

Результат необычаен! Семнадцатилетнего юношу единогласно избирают членом академии. Ренольдон, президент академии, поднимается и заключает его в объятия: «Если академия, несмотря на вашу молодость, избирает вас своим членом, она тем самым отдает дань вашим заслугам, тому, что вы уже совершили. Но в еще большей степени она рассчитывает на то, что вам суждено совершить. Она убеждена, что вы оправдаете возлагаемые на вас надежды и в тот день, когда вы своими трудами создадите себе имя, вспомните, что первое поощрение вы получили от нее». За одни сутки вчерашний школяр превратился в академика.

Выйдя из здания лицея, Шампольон теряет сознание. Он вообще страдает в это время болезненной чувствительностью. Натура впечатлительная, подверженная меланхолии, он был не только необычайно развит духовно – многие уже открыто называли его гением, – но и не по годам зрел физически. (Когда он, едва покинув школьную скамью, решил жениться, им руководило нечто большее, чем первое увлечение школьника.)

Он знает: впереди новый этап жизни. И перед его внутренним взором возникает огромный город, центр Европы, средоточие духовной, политической и культурной жизни.

Когда после семидесятичасовой тряски тяжелый экипаж, в котором он вместе с братом совершает путешествие, наконец приближается к Парижу, он успевает уже многое передумать, не раз переходя от грез к действительности.

Он видит пожелтевшие от времени папирусы. В его ушах звучат слова на добром десятке языков. Ему мерещатся камни, испещренные иероглифами, а среди них – таинственная стела из черного базальта, тот самый камень из Розетты, копию которого он впервые узрел незадолго до отъезда при прощании с Фурье. Письмена на этом камне буквально преследуют его.

Внезапно он наклоняется к брату и – это не вымысел – говорит вслух то, о чем постоянно думает, на что всегда надеялся и в чем сейчас вдруг обрел уверенность. «Я расшифрую их, – говорит он, – я расшифрую эти иероглифы, я уверен в этом».

Утверждают, что Розеттский камень нашел некий Дотпуль. Однако на самом деле Дотпуль, командовавший инженерными отрядами, был всего лишь начальником того, кто обнаружил стелу.

Другие источники называют имя некоего Бушара, но этот офицер просто руководил работами по укреплению разрушенного форта Ар-Рашид, стоявшего в семи с половиной километрах к северо-западу от Розетты, на Ниле, и уже переименованного в форт Жюльен. Позднее Бушар возглавил работы по перевозке камня в Каир.

На самом деле Розеттский камень нашел неизвестный солдат. Мы никогда не узнаем, был ли он человеком образованным, сумевшим сразу же, как только его кирка наткнулась на камень, оценить все значение находки, или же малограмотным суеверным малым, вскрикнувшим при виде покрытой таинственными письменами плиты из страха перед колдовскими чарами.

Обнаруженная в развалинах крепости плита, величиной со столешницу, была вытесана из мелкозернистого черного базальта и с одной стороны отполирована. На ней проступали три надписи, три колонки знаков, полустертых в результате выветривания, под воздействием миллионов песчинок, тысячелетиями царапавших поверхность камня. Из трех надписей первая, в 14 строк, была иероглифической. Вторая, в 32 строки, – демотической. Наконец, третью, в 54 строки, начертали по-гречески.

По-гречески! Следовательно, ее можно прочесть, можно понять!

Один из наполеоновских генералов, страстный поклонник эллинистической культуры, тотчас приступает к переводу. Это, констатирует он, относящееся к 196 году до н. э. постановление верховных жрецов Мемфиса о восхвалении царя Египта Птолемея V Эпифана за его пожертвования.

Вместе с другими трофеями французов после капитуляции осажденной англичанами Александрии плита попала в Британский музей в Лондоне. Но Египетской комиссии удалось своевременно снять с нее (как, впрочем, и с других находок) слепки и изготовить отливки.

Отливки доставили в Париж, и ученые занялись их исследованием и сличением, в первую очередь – сличением. Ибо что могло быть важнее заключения об аутентичности текстов? Именно такая мысль прежде всего приходила в голову.

Ключ к расшифровке. Розеттский камень с надписью на трех языках – двух вариантах египетского (иероглифами и демотическим письмом) и на греческом – позволил наконец расшифровать египетские иероглифы. С Розеттским камнем неразрывно связано имя Жана-Франсуа Шампольона, которому удалось расшифровать иероглифы в 1822 г.

Впрочем, об этом в свое время писал еще журнал «Курьер Египта». Еще на его страницах доказывалось, что плита является ключом к вратам исчезнувшего царства, что благодаря ее находке появилась возможность «объяснить Египет с помощью самих египтян». Вряд ли после перевода греческой надписи составит большой труд определить, какие иероглифы соответствуют тем или иным греческим словам, понятиям и именам.

И тем не менее лучшие умы того времени спасовали перед этой задачей. Над ней ломали головы не только во Франции, но и в Англии, где находился камень, Германии и Италии. Но все усилия оказались тщетными, ибо исследователи, все до одного, исходили из ложных предпосылок. Все они, без исключения, жили теми представлениями об иероглифах, которые частично восходили еще к Геродоту. И эти представления с поистине чудовищным упорством, присущим многим заблуждениям человечества, затуманивали ученые головы.

Для расшифровки иероглифов требовался чуть ли не коперниковский переворот, наитие провидца, смело рвущего с традиционными представлениями, способного, словно молния, озарить тьму.

Когда семнадцатилетний Шампольон был представлен братом своему будущему учителю Сильвестру де Саси, человеку маленькому, незаметному, но широко известному за пределами Франции, юноша не испытал ни смущения, ни робости и, так же как когда-то при встрече с Фурье, очаровал собеседника.

Де Саси был недоверчив. Вооруженный к сорока девяти годам всеми достижениями науки того времени, он вдруг увидел перед собой молодого человека, с невероятной смелостью приступившего в своей книге «Египет при фараонах» к осуществлению плана, время которого, как заявлял сам де Саси, еще не настало.

О чем же он находит нужным сказать в своих воспоминаниях? Умудренный жизнью человек, он пишет о «глубоком впечатлении», которое произвела на него эта встреча! Удивляться здесь нечему. Книга – де Саси видел тогда только введение к ней – уже через год была почти полностью готова. Таким образом, де Саси уже признает за семнадцатилетним Шампольоном те заслуги, которые все остальные признали лишь семь лет спустя.

Шампольон с головой уходит в учебу. Презрев соблазны парижской жизни, он зарывается в книги, бегает из института в институт, выполняет тысячу и одно поручение гренобльских ученых, буквально засыпавших его письмами, изучает санскрит, арабский и персидский – «итальянский язык Востока», как называет его де Саси, – а между делом еще просит в письме брату прислать ему китайскую грамматику – «чтобы рассеяться».

Он так проникается духом арабского языка, что у него даже меняется голос, и в одной компании какой-то араб, приняв его за соотечественника, раскланивается с ним и обращается к нему с приветствием на своем родном языке.

Познания Шампольона о Египте, которые он приобрел лишь благодаря своим занятиям, настолько глубоки, что поражают известнейшего в то время путешественника по Африке Шарля Соннини де Манонкура. После одной из бесед с Шампольоном тот удивленно воскликнул: «Он знает страны, о которых у нас шел разговор, так же хорошо, как я сам».

Спустя всего лишь год Шампольон до того хорошо овладевает коптским языком («Я говорю сам с собой по-коптски…») и демотическим письмом, что практики ради транскрибирует демотическими знаками ряд коптских текстов. А через 40 лет (надо же было случиться такой невероятной истории!) некий незадачливый ученый опубликовал один из этих текстов как египетский документ времен императора Антонина, снабдив его глубокомысленными комментариями… Вот вам французский вариант истории Берингера и его книги об окаменелостях.

При всем том Шампольону приходится туго, отчаянно туго. Если бы не самоотверженная поддержка брата, он бы умер с голоду.

Он снимает за 18 франков жалкую лачугу неподалеку от Лувра, но очень скоро, задолжав за жилье, обращается к брату, умоляя помочь. В отчаянии, что не может свести концы с концами, он приходит в полнейшее замешательство, когда получает ответное письмо, в котором Фижак сообщает, что ему придется продать свою библиотеку, если Франсуа не сумеет сократить расходы.

Сократить расходы? Еще? Но у него и так рваные подметки, его костюм совершенно обтрепался, ему стыдно показаться в обществе!

В конце концов он заболевает: необычно холодная и сырая парижская зима дала толчок развитию болезни, от которой ему суждено умереть. И все-таки два раза ему повезло. Удача заставила его несколько воспрянуть духом.

Императору нужны солдаты. В 1808 году начинается всеобщая мобилизация: в армию забирают всех, включая шестнадцатилетних. Шампольон приходит в ужас. Все его существо восстает против насилия. Он, который свято соблюдает строжайшую дисциплину духа, не может без содрогания видеть марширующих гвардейцев с их глупейшей, нивелирующей дух дисциплиной. Разве еще Винкельман не страдал от угроз милитаризма? «Бывают дни, – в отчаянии пишет Франсуа своему брату, – когда я теряю голову!»

Брат помогал всегда, помогает и на этот раз. Он пускает в ход свои связи, пишет заявления, рассылает бесчисленные письма, и в результате Шампольон получает возможность продолжать учебу, изучать мертвые языки – и это в то время, когда все вопросы разрешались силой оружия.

Второе, что его занимает, нет, чем он увлекается, порой забывая даже об угрожающей ему мобилизации, – это Розеттский камень. И странно: так же как впоследствии Шлиман, в совершенстве освоивший чуть ли не все европейские языки, долго не смел взяться за изучение древнегреческого, ибо чувствовал, что, начав, должен будет отдаться этому всей душой, так и Шампольон, постоянно возвращаясь мыслями к Трехъязычному камню, приближаясь к интересовавшему его предмету, словно по виткам спирали, подходит к нему все медленнее, все нерешительнее. Ему постоянно кажется, что он еще не в состоянии решить эту проблему, что он еще не вооружен всеми знаниями своего времени.

Однако, получив неожиданно новую, изготовленную в Лондоне копию Розеттской надписи, он более не в состоянии сдерживаться. Правда, он и на этот раз еще не приступает непосредственно к расшифровке, довольствуясь лишь сравнением Розеттской надписи и одного папируса, однако пробует – и это ему удается – «самостоятельно найти правильное значение для целого ряда знаков».

«Представляю на твой суд мои первые шаги», – пишет он брату 30 августа 1808 года, и впервые за скромностью, с которой он говорит о своем методе, чувствуется гордость юного первооткрывателя.

Но именно в этот момент, когда он сделал свой первый шаг, когда почувствовал себя на верном пути к успеху и славе, его, словно гром средь ясного неба, поразило одно сообщение. Между собой и целью он видел всегда только работу, труд, самоотверженные занятия и ко всему этому был готов. И вдруг неожиданная весть сделала бессмысленным не только то, чем он занимался, во что верил, на что надеялся, но и то, чего он уже достиг: иероглифы расшифрованы!

Вспомним историю, относящуюся к совершенно иной области – к длившейся десятки лет борьбе за Южный полюс, одной из самых волнующих страниц в летописи мировых открытий и исследований. Она чрезвычайно напоминает приключившееся с Шампольоном и в своем глубоком драматизме дает великолепное представление о том, какие чувства должен был испытать этот человек, когда узнал, что его опередили.

С невероятным трудом капитану Скотту и двум его спутникам удается подойти вплотную к полюсу. И вдруг, полумертвый от голода и усталости, но гордый тем, что первый достиг полюса, Скотт замечает на белоснежном покрове, где, по его расчетам, еще не ступала нога человека, флаг! Флаг Амундсена!

Этот пример, как мы уже говорили, более драматичен, ибо за ним – белая смерть. Но разве юный Шампольон не испытал того же, что и капитан Скотт? И вряд ли ему могло послужить утешением, что в век одновременных открытий случившееся с ним происходило с десятками других и все они испытали то же самое, что пережил впоследствии Скотт, когда увидел флаг Амундсена. Однако норвежский флаг был прочно водружен на полюсе и свидетельствовал о победе Амундсена, с расшифровкой же иероглифов дело обстояло несколько иначе.

О расшифровке Шампольон узнал на улице, по дороге в Коллеж-де-Франс. Эту новость рассказал ему приятель, даже не подозревая, чем Шампольон занимался на протяжении многих лет, о чем мечтал, над чем работал дни и ночи напролет, голодая, переходя от надежд к отчаянию. Видя, что Шампольон пошатнулся и тяжело оперся рукой о его плечо, приятель испугался.

«Александр Ленуар! – говорил приятель. – Только что появился его труд, небольшая брошюра „Новое объяснение“. Это полная расшифровка иероглифов. Ты можешь себе представить, чтó это означает?»

Кому он это говорит?

«Ленуар?» – переспрашивает Шампольон. Он пожимает плечами. Внезапно в нем загорается искра надежды. Ведь он всего лишь вчера видел Ленуара. Они знакомы вот уже год. Ленуар – крупный ученый, но звезд с неба не хватает. «Этого не может быть, – говорит он. – Никто об этом ничего не рассказывал. Даже сам Ленуар никогда не проронил об этом ни полслова».

«Тебя это удивляет? – спрашивает приятель. – Кто же раньше времени распространяется о подобных открытиях?»

Шампольон внезапно выходит из оцепенения: «Кто книготорговец?»

И вот он в лавке. Дрожащими руками отсчитывает монеты на пыльный прилавок. Распродано еще только несколько экземпляров. Он спешит домой, бросается на продавленный диван и начинает читать…

А затем на кухне вдова Мекран внезапно оставляет свои горшки: из комнаты ее квартиранта раздаются странные звуки. Она прислушивается, затем бежит, открывает дверь в его комнату…

На диване лежит Франсуа Шампольон. Все его тело вздрагивает, изо рта вырываются какие-то нечленораздельные выкрики… Он смеется! Он, несомненно, смеется, весь сотрясаясь в приступе истерического хохота. В руке он держит книгу Ленуара.

Расшифровка иероглифов? Нет! Здесь слишком рано водрузили флаг! Знаний Шампольона вполне достаточно, чтобы определить: все утверждения Ленуара – чистейший вздор, голая выдумка, авантюристическое смешение фантазии и ложной учености.

И все же удар был ужасен. Этого он никогда не забудет. Пережитое потрясение открыло ему глаза на то, до какой степени он внутренне сжился с идеей заставить заговорить мертвые изображения.

Когда он в изнеможении засыпает, его преследуют кошмарные сны, ему слышатся голоса египтян. И сон делает совершенно очевидным то, что ускользало от него за превратностями нелегкой повседневности: он – одержимый, маньяк, околдованный иероглифами. Все его сны завершает успех. Этот успех представляется ему вполне достижимым.

Но, беспокойно ворочаясь на постели, восемнадцатилетний ученый не подозревает, что пройдет еще добрый десяток лет, прежде чем он достигнет цели. Он не ведает, что его подстерегает один удар судьбы за другим и что однажды он, все помыслы которого заняты только иероглифами и страной фараонов, отправится в изгнание как государственный преступник.