Читать книгу "Пушкин путешествует. От Москвы до Эрзерума"

Незримые нити связывают Флоренцию, подобную вневременному перекрестку человеческих судеб, с Бобруйском и Парижем, Одессой и Москвой, Санкт-Петербургом и Михайловским.

Одна из ветвей пушкинского древа протянулась в этот прекрасный город, укоренилась и дала там свои плоды. Недаром в переводе с итальянского «Флоренция» значит «цветущая».

В романе «Мастер и Маргарита» есть такие строки: «…Вопросы крови – самые сложные вопросы в мире!.. Есть вещи, в которых совершенно недействительны ни сословные перегородки, ни даже границы между государствами».

Что ж, размышления Михаила Булгакова подтверждены жизнью и самой Анны Тури, и судьбами ее детей, да и всей многовековой историей рода.

Родословие поэта словно дало счастливый случай выверить эту истину, еще не вполне осознанную и не возведенную в ранг закона, позволив мысленно прикоснуться к пушкинскому древу.

Франция

Желал бы я провести сие время в Париже, что, может быть, впоследствии мне уже не удастся.

Пушкин – графу Бенкендорфу

Так уж случилось, что 6 июня 1999 года, в долгожданный день пушкинского двухсотлетия, что так пышно отмечался в России, я оказалась в Париже. Как будто сам Александр Сергеевич предрек:

 
И скоро силою вещей
Мы очутилися в Париже…
 

Вот уж поистине «силою вещей» и силой необычных обстоятельств. Дело в том, что я рискнула послать полное пушкинское родословие президенту Франции Жаку Шираку, памятуя, что он некогда переводил «Онегина» на французский. Каково же было мое изумление, когда вскоре в своем почтовом ящике я обнаружила письмо от президента со словами благодарности и добрыми пожеланиями!

Неожиданно для себя я получила приглашение Российского культурного центра в Париже участвовать в юбилейной пушкинской выставке. Сам же русский Центр связан общими программами с Ассоциацией «Новый мост», возглавляет которую… мадам Бернадет Ширак, супруга французского президента. Круг таинственным образом сомкнулся – и я. очутилась в Париже.

И, наверное, не менее удивительным было, что утром того памятного дня я дозвонилась до Надежды Георгиевны Бэр, далекой наследницы поэта.

Позже узнала, что звонить в воскресные дни домой кому-либо во Франции не принято и почитается чуть ли не посягательством на частную жизнь. Выходные предназначены только для семьи и посвящены сугубо житейским делам. Своим телефонным «вторжением» я нарушила все незыблемые правила, годами спрессованные в жесткий этикет.

…Незнакомый женский голос отозвался на другом конце Парижа. Я назвала свое имя, рассказала о книге и ее будущей презентации. Спросила мою собеседницу, возможно ли сегодня увидеться с ней?

– О нет, – сдержанно ответила Надежда Бэр, – воскресный день я провожу с мужем…

Договорились о встрече в понедельник. Итак, у меня полностью свободный день. Пушкинский день в Париже!..

Я бродила по самым поэтическим парижским уголкам: Латинскому кварталу и набережной Сены, Люксембургскому саду и каштановым аллеям Тюильри, Монмартру и Елисейским Полям.

После предъюбилейной Москвы, перенасыщенной пушкинскими изображениями, Париж производил какое-то странное впечатление: было непонятно, почему на бульварах нет привычных транспарантов с изображениями лиры, гусиных перьев и прочих поэтических атрибутов, а в витринах дорогих бутиков и кафе не видно портретов поэта? Словно попала в некий ирреальный мир…

Французская столица жила своей обычной празднично-туристической жизнью, и ей, конечно же, не было никакого дела до юбилея Александра Сергеевича.

Собор Нотр-Дам. Фотография

И все-таки три портрета Пушкина – три явления поэта! – в тот день в Париже мне удалось увидеть: один – за задним стеклом промчавшегося мимо «Рено», второй – в витрине выставочного центра на улице Новый мост и третий – в газетном киоске на Елисейских полях на первой полосе «Русской мысли».

Почти случайно, – так хотелось посидеть в тиши после суетного дня, – зашла в собор Парижской Богоматери, знаменитый Нотр-Дам. И попала на воскресную вечернюю службу.

Величественные аккорды органа заполнили собой все огромное пространство. Мощные, взмывающие вверх звуки вновь и вновь, казалось, пытались пробиться сквозь монолит каменных сводов и вырваться наконец-то за их пределы, к свету. И будто в согласии с неземной музыкой вспыхивали и переливались всеми красками драгоценные витражи…

Роман Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери» Пушкин читал в счастливейшие дни жизни в Царском Селе: в конце мая – начале июня 1831 года. Возможно, и в свой день рождения! «Во всем этом вымысле много изящного», – признавался он позднее. И добавлял, что от некоторых сцен «дух захватывает». Значит, хотя бы мысленно, поэт все-таки побывал в Нотр-Даме.

«И тогда привычное сновидение перенесло его в дальний Париж…»

На мгновение показалось, что торжественная месса в знаменитом соборе и вся божественная красота вокруг – в честь Пушкина. Быть может, так, потаенно, Париж почтил память русского гения?

В далеком 1717-м Петр Великий, будучи в Париже, оставил там своего питомца Абрама Ганнибала, дабы тот в совершенстве изучил артиллерийские и фортификационные науки.

Сколько трудов написано о годах обучения прадеда поэта в военной школе Ла-Фер, о службе его в армии короля Франции Людовика XV и участии в войне с Испанией! Но все эти академические тома не в силах соперничать с небольшим, всего в несколько десятков страниц романом, где удивительная жизнь Абрама Ганнибала, полная взлетов и падений, счастливых случайностей и гонений, воссоздана и преображена гением его великого правнука.

Первые страницы «Арапа Петра Великого» посвящены жизни «царского негра» в Париже и его страстной любви к француженке-графине.

«Сильнейшие узы привязывали его к Парижу. Молодой африканец любил». И как ни тяжело было Ганнибалу оставлять милую ему Францию, но, повинуясь воле своего высокого покровителя, он вернулся в Россию, северную страну, чтобы в будущем немало порадеть для ее блага.

Вот они, пушкинские мечты в зеркальном отражении: из Парижа в холодный Петербург (с душевной тоской!) отправляется его темнокожий прадед. «Путешествие не показалось ему столь ужасно, как он того ожидал. Воображение его восторжествовало над существенностию. Чем более удалялся он от Парижа, тем живее, тем ближе представлял он себе предметы, им покидаемые навек. Нечувствительным образом очутился он на русской границе. Осень уже наступала, но ямщики, несмотря на дурную дорогу, везли его с быстротой ветра…»

Александр Николаевич Пушкин, внук поэта (в центре), Серж Лифарь (справа) с балеринами Гранд-Опера. Париж. 1937 г. Фотография

Жизнь Абрама Ганнибала, в отличие от не покидавшего границ отечества правнука, изобиловала чужеземными странствиями: он видел и Константинополь, и Париж, и Копенгаген…

Как полна необычных совпадений история, как любит оставлять знаковые «зарубки» на бесконечной спирали событий! Спустя ровно двести лет как Абрам Ганнибал «послан был в Париж», в 1917-м, его далекие потомки покинули большевистскую Россию и навсегда обосновались во Франции, ставшей родиной для их детей и внуков.

Мне предстояла встреча с Надеждой Бэр, урожденной Воронцовой-Вельяминовой, внучкой «царского арапа» в девятом колене и прапра-правнучкой Пушкина.

…Ее парижский адрес у меня есть. Доехать нужно до станции метро «Алезия», а там, на улице с тем же названием, и нужный мне дом. Пытаюсь разобраться в хитросплетениях парижского метро: его схема напоминает фантастическую многоножку, «скроенную» из разноцветных линий. Страшно лишь поначалу – главное, понять, что ориентироваться нужно на конечные станции каждой из линий. Утешаюсь, что здесь не так безнадежно, как в токийской подземке, где все указатели пестрят иероглифами, тайнописью для непосвященных.

Очередной переход… Беспомощно кружу по пересадочной станции, пытаясь попасть на нужную мне линию. Будто в лабиринте. И вдруг слышу русскую речь: «Куда вам нужно?»

Отрываю глаза от карты-схемы. Мужчина лет сорока в потертом светлом костюме и с большой пластиковой сумкой повторяет свой вопрос.

– До «Алезии» не доедете – ветка перекрыта. Бастуют работники, у них на прошлой неделе погиб контролер. Идите за мной. Тут пешком не так далеко.

По дороге разговорились. Петр, как представился незнакомец, живет в Париже уже лет десять, но постоянной работы нет и в будущем не предвидится. И пока мы шли, он на все лады проклинал коммунистов и демократов, новых русских и всех французов заодно. Видно, несладко живется Петру из подмосковной Балашихи в славном городе Париже. Испытание эмиграцией проходят далеко не все. Но и я приглашена в гости в семью, где об эмиграции знают не понаслышке.

…Дверь открыла сама Надежда Бэр – моложавая стройная женщина. Вхожу в полумрак большой гостиной и словно попадаю в давно забытый мир: старомодные кожаные кресла, секретеры и бюро старинной работы с множеством затейливых безделушек, пожелтевшие гравюры с видами пушкинского Петербурга на стенах.

– Вот только сегодня забрала гравюры из мастерской, – заметив мой взгляд, поясняет Надежда, – старые стали, нуждались в реставрации. Отец ими очень дорожил…

Георгий Михайлович Воронцов-Вельяминов, отец Надежды, всю свою жизнь проработавший инженером в одной из французских компаний, был хорошо известен в России. И не только как потомок поэта, но и как автор оригинальных пушкиноведческих трудов и бескорыстный даритель фамильных раритетов. Это он передал пушкинскому музею в Петербурге драгоценную реликвию – печатку Наталии Николаевны Пушкиной с вырезанными на ней инициалами «Н. Н…» и, по семейному преданию, подаренную ей мужем. Он первым привез в Михайловское из Парижа старинную бутылку из-под шампанского, воспетого Пушкиным, – знаменитой фирмы Моэта.

Надежда Георгиевна вздохнула:

– Знаете, после смерти отца, а это случилось внезапно, а потом – и матери, я сняла их портреты со стены. Нельзя же все время смотреть на них и плакать. Я храню их образы в сердце…

Потомки поэта на свадьбе Дамиана Бэра. Париж. 1998 г. Фотография

В ее памяти живы светлые воспоминания детства, и самые дорогие из них связаны с отцом. Помнится, как вечерами отец читал главы из «Пиковой дамы», а они с сестрой Аней, забравшись в кресла, слушали его. Было немного страшно, замирало сердце, и казалось, что свершается некое великое таинство, неподвластное их детскому разуму… Однажды отец принес домой целую кипу пластинок с записью оперы «Евгений Онегин». Сама собой сложилась семейная традиция: перед сном включали проигрыватель, и сестры слушали гениальную музыку, соединенную с пушкинскими стихами.

Родители сделали все, чтобы дочери не забыли русский язык. Дома говорили только по-русски. И Надежда, и Анна ходили в так называемую четверговую школу, где по четвергам, а это были дни, свободные от занятий во французской школе, занимались русским языком.

Наде шел четвертый год, когда не стало дедушки Миши. Запомнился ей этот горький день, запомнился и любимый дедушка, такой страннонеподвижный…

– У деда Михаила Павловича трудная судьба. Счастливым было, пожалуй, только детство. Прошло оно в Белоруссии, в Вавуличах, родовом имении…А как любили окрестные крестьяне его матушку Наталию Александровну за незлобивость, всегдашнюю готовность помочь ближнему не только словом, но и делом!

Моя прабабушка была очень талантливой – увлекалась поэзией, рисовала – сохранились ее романтические пейзажи. А вот ее стихи не уцелели. Если хотите, я вам покажу фотографию, где она совсем молодая…

Еще бы не хотеть – ради одного этого стоило ехать в Париж! Из книжного шкафа извлекается на свет пухлый альбом. На первых страницах – портреты Александра Сергеевича и Наталии Николаевны, их детей, внуков.

…Фотография Наташи Пушкиной. Нежный девичий профиль с чуть припухшими губами. Имя свое – Наталия – получила в честь бабушки Наталии Николаевны.

Еще снимок, сделанный после свадьбы с Павлом Воронцовым-Вельяминовым, штаб-ротмистром 13-го гусарского полка, героем Русско-турецкой войны.

На другой, пожелтевшей от времени фотографии – вся большая семья Воронцовых-Вельяминовых. Хорошо виден старинный особняк с затейливыми резными башенками, с балконом-террасой. Давным-давно нет старого дома в Вавуличах, – только и остался этот снимок на память о разоренном родовом гнезде.

– Как-то друзья пригласили меня в Абрамцево под Москвой, – вспоминает Надежда, – и мне почудилось там, что похожий дом был у моей прабабушки. Верно, в таком же русском доме родился и мой отец.

Дамиан Бэр со своей избранницей.

Париж. 1998 г. Фотография

Я долго бродила по старому заросшему парку и вдруг наткнулась на сказочную избушку-беседку. Подошла и молодая женщина с детьми. И вот она обняла своих деток и с чувством начала читать знакомые строки:

 
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках…
 

Я была потрясена, даже слезы на глазах выступили: так любить Пушкина могут только в России! И передавать любовь по наследству!

Как тут было не согласиться… – Вот все говорят: вы потомки Пушкина, и уже за это вас любят, – Надежда резко вскинула голову, словно вступая в давний спор с невидимым оппонентом. – Но почему?! Мы этого не заслужили. Любой русский может называть себя потомком Пушкина, и подчас будет иметь на то больше прав, чем настоящие праправнуки, напрочь забывшие русский язык. Честно говоря, я не люблю встречаться с журналистами, которые ищут лишь фамильное сходство и отказывают тебе в самодостаточности…

Надежда Георгиевна перелистывает альбомную страницу. Со старого снимка с надорванным уголком сквозь круглые очки строго и пристально смотрит юноша с удивительно тонкими чертами лица.

– Феодосий Воронцов-Вельяминов, – пояснила Надежда, – младший брат деда. В 1914-м, когда началась Первая мировая, он хотел отправиться на фронт. Но были проблемы со здоровьем, сильная близорукость, и в армию его не взяли. Тогда Феодосий упросил брата Михаила, чтобы тот посодействовал ему попасть в действующую армию добровольцем. Дедушка помог.

А Феодосий, ему шел двадцать шестой год, и он готовился стать историком-востоковедом, в одном из первых боев в Восточной Пруссии погиб, как в песне, – «ведь был солдат бумажный…».

Всю свою жизнь дедушка считал себя невольным виновником ранней смерти брата, корил себя и очень переживал…

На той же альбомной странице – фотография и самого Михаила Павловича: вот он зимой в овчинном полушубке возится с огромным дворовым псом.

– Подождите, я покажу вам семейные реликвии, – Надежда ставит на журнальный столик две шкатулки, – их своими руками смастерил дед. Вот эту, из карельской березы, он украсил чеканкой – «русской тройкой». А этот ларец – для меня очень дорогой: это и послание деда, и его завещание нам, внукам.

На крышке деревянного ларца – инкрустированный герб Воронцовых-Вельяминовых. Рядом две даты: 1027 и 1927. Девятьсот лет знаменитому роду, берущему свои истоки в глубинах Древней Руси! Помнил Михаил Павлович и на чужбине о славной родословной, словно незримой пуповиной соединявшей его с Россией.

Примечательна и надпись славянской вязью на ларце: «Великая смута на Руси и рассеяние во языцах». Как же болело сердце у правнука поэта, как скорбела его душа за все неправедное, что творилось в родном отечестве! Взяла в руки заветный ларец: дерево – материал благодарный, памятливый, годами хранит тепло рук мастера.

…Резко зазвонил телефон. Надежда вышла в другую комнату и вскоре вернулась. Оказалось, звонила из Италии ее родная сестра Анна. Когда во Флоренции я встретилась с Анной Тури, она поделилась со мной радостной вестью: у ее дочери Кати вот-вот должен родиться ребенок…

У Екатерины уже двое симпатичных белоголовых мальчуганов – Миккеле и Петро. Муж Кати, Матео Бикокки, итальянец, художник-график. А сама она – актриса театра. Задумала интересный проект: в детском госпитале актеры разыгрывают смешные сценки из больничной жизни – смех снимает у детей стресс, и лечение идет успешней…

Поистине этот день был полон для меня новыми знакомствами. Вернулся с работы Стефано, старший сын Анны. Стефано Тури – выпускник Флорентийского университета, но работу на родине оказалось найти трудно, вот он и перебрался в Париж к родной тетушке. И к своему кузену Гавриилу, младшему сыну Надежды Бэр, с которым у него помимо родственных теплые дружеские отношения.

Разговор продолжился, и теперь мы уже вчетвером рассматривали старый семейный альбом. Надежда показала детскую фотографию отца, сделанную в белорусских Вавуличах незадолго до революции. Сказала, что это ее самая любимая…

На залитом солнцем деревенском дворике белоголовый карапуз с ломтем хлеба в руке почти затерялся средь сбежавшихся к нему «хохлаток». Трехлетний Одик – это детское имя так и осталось за ним – безмятежно улыбается и ведать не ведает, как скоро круто изменится вся жизнь и каким испытаниям подвергнет его судьба.

То, что семья дедушки спаслась в том страшном 1917-м, считает Надежда Георгиевна, иначе как чудом не назовешь. В один из ноябрьских дней в дом к Михаилу Павловичу ворвались чекисты. Был поздний вечер, горела лампа в гостиной над круглым столом, а сам хозяин спокойно читал за ним газету.

«Где тут гражданин Воронцов-Вельяминов?» – раздраженно выкрикнул человек в кожанке. Михаил Павлович и бровью не повел, продолжая невозмутимо читать, а его супруга Евгения, бабушка Надежды, чуть слышно прошептала, что мужа нет дома. Незваные гости перерыли все комнаты и кладовки, обшарили чердак и подвал большого дома и, с грохотом хлопнув дверью, ушли. Той же ночью, переодевшись, Михаил Павлович вместе с женой и двумя малолетними сыновьями сумел сесть на последний поезд, отбывавший в Ригу. Оттуда перебрался в Германию, где работал на шахте. А затем, скопив тяжким трудом немного денег, перевез семью во Францию. Тернист путь русской эмиграции…

– Когда я вижу по телевизору беженцев, из какой бы страны они ни были, всегда представляю семью деда: вот так и они, нищие, бежали из России, потеряв там все. Но зла на свою родину ни мой дед, ни мой отец никогда не держали и только мечтали вернуться домой.

Пока Надежда Георгиевна рассказывала о злоключениях, выпавших на долю ее близких, Гавриил приготовил изысканный ужин. В комнате витали тонкие дразнящие запахи, а на большом овальном столе, сервированном со всеми премудростями французского этикета, уже были расставлены приборы и водружена запотевшая бутылка белого вина.

– Гавриил прекрасно готовит и понимает в этом толк, – Надежда Георгиевна довольно улыбнулась. – У него целая библиотека по кулинарии. Вот сейчас вы попробуете его блюдо – тушеное мясо с… брюквой под грибным соусом. Во Франции вдруг проснулся интерес к самым простым и забытым овощам.

Приготовлено все было отменно, и брюква, которую я пробовала впервые в жизни, напоминала какой-то заморский деликатес. Музы поварского искусства явно покровительствуют Гавриилу Бэру. Ведь и Александр Сергеевич, его великий предок, хоть и любил простую пищу, все-таки слыл гурманом. А французскую кухню жаловал особо. Как знать, не проявилась ли эта наследственная черта через поколения и у его далекого потомка?

Вероятно, лучше всех оценит кулинарные способности Гавриила его будущая супруга. Но пока Гавриил о женитьбе не помышляет. А вот его старший брат Дамиан в сентябре 1998-го женился.

Его избранницей стала симпатичная девушка Александра Фортунат-то. Русская по происхождению, хотя и с итальянской фамилией. Венчание по православному чину состоялось в храме Сергия Радонежского парижского Свято-Сергиевского подворья. А свадьбу отпраздновали в одном из средневековых замков. На семейное торжество собрались все родственники жениха – они же потомки поэта: Михаил Воронцов-Вельяминов, его сестра Ольга Бодело, Анна Тури со своими детьми и внуками. И, конечно же, друзья.

– Да вот, все они здесь на снимке вместе с молодыми, – Надежда протягивает мне свадебную фотографию. – Пожалуйста, если вам интересно, возьмите.

Да лучшего подарка и представить нельзя! На прощание мы все вместе сфотографировались в гостиной на фоне старой картины – живописного эскиза к давней театральной постановке, – сцене дуэли Онегина с Ленским: Гавриил и Стефано расположились в креслах, а мы с Надеждой Бэр стали за ними.

– В доме это был любимый уголок отца. Когда его не стало, я спросила совета у сыновей – не сменить ли нам эту квартиру, где столько воспоминаний? И они в один голос ответили: нет! Признаюсь, другого ответа в душе я и не ожидала… Здесь все – и стены, и вещи – помнят отца: и эти кресла, и книги, и гравюры, и даже этот букет засохших полевых цветов, собранный им когда-то в Михайловском.

Это его дом… Русский дом в Париже. И мой тоже.

…Надежда проводила меня до метро. Этому дню и завершиться было суждено самым неожиданным образом. На станции «Буасьер», где я должна была выходить, совсем пустынной в тот поздний час, по противоположной платформе прохаживался негр-полицейский с огромным ротвейлером на поводке. Черный человек и черная собака удивительно гармонировали между собой и казались неким единым фантастическим существом. Недолго думая я достала фотоаппарат, – какой должен быть кадр! – и вспышка выхватила из полумрака две фигуры: полицейского и собаки. В ту же злополучную секунду меня осенило: нельзя фотографировать полицейских! Да еще во время службы, да к тому же в метро! Я нарушила все правила! Но было поздно: полицейский резко повернулся и сделал мне знак рукой – стоять на месте!

Пришлось повиноваться. Гроза надвигалась – темнокожий страж со своим огромным злобного вида псом шагал прямо ко мне. Он был на редкость черен и некрасив и по всему чувствовалось, что еле-еле сдерживает гнев. Видимо, помимо всех правил, нарушенных мной, я нечаянно вторглась и в тонкую сферу расовых отношений – явно его мужское самолюбие было уязвлено.

Диалог был долгим и эмоциональным. Полицейский жестами требовал (и вполне законно!), чтобы я достала из портфеля фотоаппарат. Я в свою очередь всячески сопротивлялась этому, пытаясь объяснить, что хотела снять на память только пса-симпатягу. Оправдания были беспомощными, и дело принимало для меня совсем плохой оборот. Теперь-то уж точно пленка с такими редкими кадрами парижских потомков поэта будет неминуемо засвечена, а мне придется продолжить беседу в каком-нибудь полицейском участке. И кто только меня под руку толкнул?!

И вдруг, сама не зная почему, я стала объяснять чернокожему стражу порядка, что в Париже давным-давно жил прадед русского поэта Пушкина Абрам Ганнибал и что был он родом из Африки. Вряд ли мой невольный собеседник знал что-либо о Пушкине, а уж тем более о Ганнибале, но глаза его, до сих пор зло смотревшие на меня, вдруг потеплели, и он чуть заметно улыбнулся. Улыбнулась и я. Фантастика, да и только – самое несуразное мое объяснение неожиданно возымело силу! Что ж, случилось чудо – меня отпускали с миром. На прощание мы пожали друг другу руки, и мне даже было позволено погладить ротвейлера, дружески вильнувшего обрубком хвоста…

Спасибо тебе, безымянный африканец-полицейский с парижской станции «Буасьер»! Снимок, что я так опрометчиво пыталась сделать в метро, не получился, а вот фотографии далеких потомков твоего славного соплеменника, знаменитого «царского арапа», удались.

Знать бы Абраму Ганнибалу, что имя его спустя три столетия окажет столь магическое действие! И где?! В Париже…