Читать книгу "Маньчжурия. 1945"

А секунду спустя Шапранов вложил в нос «Хо-Ха» длинную, густую очередь, и даже без бинокля я увидел, как летят в стороны обрывки броневых листов с носа БТР! Бронетранспортер отчаянно задымил, а второй номер Димы принялся спешно менять магазин на тридцать бронебойно-трассирующих патронов калибра 13,2 миллиметра… Однако очереди последних, активно используемых против авиации, не только помогают пристреляться к цели, но и выдают позицию расчета. И пулеметчики оставшихся двух БТР сосредоточили ответный огонь на нашем «гочкисе».

Отчаянно вскрикнув, матрос, так и не успевший зарядить пулемет, рухнул наземь со вспоротой веером пуль грудью…

Чэнь не спешил – китайский коммунист очень тщательно целился по кажущемуся столь малым на расстоянии в полкилометра БТР. Но, выручая моряков, он, наконец, выстрелил; зеленый трассер устремился в сторону следующего по центру «Хо-Ха» и ожидаемо разминулся с «коробочкой». Но он же позволил взять Гэншэну требуемое упреждение… Заметив светлячок бронебойного снаряда, занервничавший мехвод отчаянно вильнул в сторону, пытаясь увести машину из-под прицела ПТР. Однако он лишь подставил борт под второй выстрел – и в этот раз «народный мститель» не промахнулся! Мощный бронебойно-трассирующий снаряд калибра двадцать миллиметров прошил тонкую бортовую броню напротив движка, словно лист бумаги. «Хо-Ха» проехал еще пару метров с сильными рывками, после чего замертво замер на месте…

Однако второй выстрел Чэна совпал с коротким свистом японской мины, рванувшей всего в десяти метрах от зенитного пулемета.

– Володя, минометчики заработали! Нужно подавить их, срочно!

Я вновь прижал окуляры бинокля к глазам, пытаясь найти положение вражеских минометчиков. Малый калибр (всего пятьдесят миллиметров) и небольшие размеры в сущности карманной артиллерии японцев создают обманчивое впечатление слабости миномета «Тип 89». Но между тем он имеет хорошую прицельность, а практически килограммовые мины взрываются, едва коснувшись земли… Я не нашел вражеских расчетов среди спешащих в атаку цепей японских солдат, заметно оторвавшихся от БТР, но поймал короткий, едва заметный дымный след второй мины за замершим слева «Хо-Ха».

Она взорвалась еще ближе к «гочкису», и теперь болезненно вскрикнул сам Шапранов, только-только вставивший магазин в пазы приемника…

– Володя, они за третьим броником встали, он расчеты и довез! Попробуй с насыпи снять!

– Есть, командир!

– Чан! Бей по третьему БТР!

Но Чэнь молчит. Он и Конюх вынуждены прятаться на дне окопа, сбросив вниз тяжеленный ПТР: пулеметные очереди сразу двух бронемашин скрестились на бруствере огневой точки китайца. И тяжелые пули калибра 7,7 миллиметра этот самый бруствер дырявят так, что комки земли летят во все стороны, не давая отважному расчету поднять головы… Удивительно, но с борта уже подбитого Гэншэном бронетранспортера, не просто дымящего, а явственно горящего с носа, открыл огонь какой-то отчаянный пулеметчик.

Я открыл было рот, чтобы приказать снайперам снять вражеского стрелка, но слова замерли на губах: на моих глазах осназовец, действующий в паре с Володей и бегущий вслед за ним к фронтальной насыпи, вдруг резко рухнул на бок. Я успел услышать лишь отзвук металлического лязга – пуля ударила точно по каске бойца, не оставив ему ни единого шанса…

– Снайпер! У японцев действует снайпер!!!

Словно в ответ мне зарычал вдруг оживший «гочкис». Дима всадил короткую очередь в борт неподвижного БТР, разом заткнув разгулявшегося пулеметчика, а затем двумя длинными достал последний «Хо-Ха». Вначале лейтенант обездвижил «коробочку» – во все стороны полетела резина передних колес! – а затем крепко приложился по кабине. Очередь бронебойно-трассирующих пуль прошила ее точно на уровне сиденья мехвода…

Но она оборвалась слишком резко… Переведя взгляд на станковый пулемет, я увидел тело распластавшегося на земле лейтенанта.

И следом еще две мины легли вблизи «гочкиса», отчетливо звякнул металл…

– Ну, твари!!!

Вражеский снайпер действует чересчур результативно. Понимая опасность, исходящую от опытного стрелка с четырехкратной оптикой, я лихорадочно ищу его на линии БТР. Ну не мог он вести столь точный огонь из «Арисаки» из следующих позади цепей!

Просто не мог!

Наконец, в поле зрения попадает едва заметное, короткое движение, и, внимательно присмотревшись, я разглядел стрелка, только-только передернувшего затвор винтовки.

– Снайпер у крайнего справа БТР! Залег слева в десяти метрах от машины, дым его прикрывает!

Хлесткие выстрелы «светок» ударили едва ли не залпом. На моих глазах японский снайпер дернулся один раз, другой – и уже совершенно безвольно распластался на земле… А еще как-то подозрительно затихли минометы.

– Володя?!

Голос выдает охватившее меня напряжение, но целехонький чукча уверенно, громко ответил:

– Готово, командир. Минометчики упокоились навеки! А я еще бронебойными по трубам приложил, для порядка…

– Слава богу!

Вот опять… Я привалился спиной к окопу, стерев тыльной стороной ладони обильно проступивший на лбу пот. С ударной группой врага покончено! И как же хорошо, что Гольтяев предложил устроить засаду на дороге – ума не приложу, чем бы закончилась эта схватка, если б танки остались в строю…

Но расслабляться рановато. Атакующая нас японская рота – явно не меньше – развернулась в стрелковые цепи и наступает едва ли не в полный рост. Но это пока, до первых пулеметных очередей… После залягут и откроют ответный огонь. А пулеметов у врага явно не меньше нашего!

– Володя, зови сюда оставшихся стрелков и расчеты, японцы атакуют по фронту, наверняка извещены о минном поле!

– Есть, командир!

– Морячки, проверьте лейтенанта и пулемет. И если кто сможет, пусть встанет у «гочкиса». Снайпера и минометчиков мы заткнули!

Но морпехи и без моей команды кинулись к своему командиру.

А я обратился к бронебойщикам:

– Чэнь, вы там как? ПТР исправен? Огонь вести можете?

Китаец ответил после небольшой паузы:

– Все нормально, товарищ капитан, к бою готовы!

– Тогда заряжайте осколочные и ждите. Без команды не палить…

Между тем перед строем японцев выскочил человек с саблей наголо и что-то громко закричал. Вражеские солдаты ответили оглушительным криком «Банзай!» и устремились вперед легкой рысью, набирая скорость и склонив винтовки с примкнутыми штыками параллельно земле.

А ведь на нервы реально действует – еще бы, такая орава сорвалась в штыковую, готовясь одним лихим ударом смять горстку моих бойцов! Я вдруг вполне себе красочно представил, как косо заточенные японские штык-ножи рвут мое тело, но тут справа раздался радостный крик:

– Жив лейтенант! Пуля по касательной голову задела, только по виску чиркнула… Оглушен, но жив! Да еще одна пустяковая рана – руку осколком легонько задело!

– Отлично! Несите его к раненому осназовцу на склад. Леха, перевяжешь! А что с «гочкисом»?

– Да, похоже, все, товарищ капитан. Его осколками как раз сильно уделало, ствол поврежден…

Жаль. Вот это жаль… С крупнокалиберным станкачом мы бы японцев на полкилометра к себе не подпустили… Но ничего. Четыре ручника это тоже немалая сила.

– Снайперы – огонь по командирам и вражеским пулеметчикам, выбивайте расчеты!

Частые, точные выстрелы СВТ прорезают японскую цепь, на моих глазах падает офицер с саблей. Но набравшую разгон роту гибель нескольких командиров не останавливает… Вскоре японцы приблизились к нам на триста метров – и частый, хаотичный огонь вражеских винтовок стал вроде бы точнее… По крайней мере, очередная пуля опасно свистнула прямо над моей головой.

– Пулеметы – огонь!

Все четыре «Тип 11» ударили разом, заревев длинными очередями на подавление. Сам же я крепко прижал приклад «Арисаки» к плечу и тщательно прицелился под ноги выбранной мной жертвы… За триста метров цель сливается с мушкой винтовки, а ствол обязательно задерет при выстреле. Хорошо хоть японец упрямо бежит вперед, представляя собой отличную фронтальную цель. Взяв полфигуры влево, упреждением на ветер, я мягко, на выдохе потянул за спуск.

Выстрел!

Японец упал, а я торопливо передернул затвор, досылая очередной патрон в казенник. Отдача у японской «мелкашки» действительно очень слабая…

Еще одна цель. Тщательный прицел, выстрел… Готов!

Натолкнувшись на стену огня бьющих длинными очередями пулеметов, японцы наконец-то залегли, потеряв не менее тридцати человек. Впрочем, основные потери пришлись на огонь моих снайперов, но все же… Однако неожиданно резко замолчал пулемет на правом фланге наших позиций, затем еще один. Я сильно напрягся, не понимая, как и когда враг подавил целых два расчета, но тут раздался зычный крик одного из морпехов:

– Капитан, нельзя бить из них длинными! Клинит!!!

Е-мае. Да любой пулемет клинит после длинных очередей на перегреве! Вот только ручные «дегтяревы» еще могли бы повоевать… Стандартная ведь тактика – вначале прижать врага длинными, сорвать атаку, а уж потом начать прицельно выбивать залегших солдат противника короткими очередями… Но к непривычным для бойцов японским «Намбу» ни матросы, ни осназовцы подстроиться просто не успели.

– Попробуйте устранить неисправность! Наверняка ведь гильза пошла наперекос в перегретом стволе, можно выбить! Нет – так стреляйте из винтовок!

Частые выстрелы снайперских «светок» стучат, словно автоматные очереди. Снайперам крепко помогает пристрелявшийся Чэнь, посылая во врага осколочно-фугасные снаряды своей мини-пушки… Он хорошо приложился по расчету, попытавшемуся открыть ответный огонь: близкий взрыв подкинул «Тип 96» вверх, а оба пулеметчика замерли в грязи неподвижными куклами. Второй, видимо, уже последний расчет врага заткнули снайперы… Но японцы, уже почуявшие слабость нашего огня, вдруг поднялись в едином порыве и бросились вперед – дико, яростно крича:

– Банза-а-ай!!!

Упертые, драть их в гриву!

– Приготовить гранаты к бою! Кто без пулеметов остался, срочно взять ППС!

Вот только вряд ли рванувшую вперед роту остановят гранаты и последние патроны автоматов. Бить длинными из оставшихся в строю «Намбу» также бессмысленно – те вскоре заклинят, как и первые два…

Я отложил в сторону трофейную винтовку, перевесив ППС со спины на грудь, и уже начал раскручивать колпачок на ручке гранаты. Снайперы беспощадно бьют японцев, но кажется, с таким темпом стрельбы у них вскоре закончатся патроны… А вражеская рота, не считаясь с потерями (осталось не более восьмидесяти человек!), упрямо рвется вперед, не обращая внимая на товарищей, падающих едва ли не с каждым выстрелом СВТ!

Если добегут – просто сомнут числом, изорвут штыками на куски. После таких потерь пощады от них не жди…

Неожиданно на левом фланге наступающего противника встала цепочка разрывов – всего трех, но ударивших практически одновременно. Вязкая грязь погасила разлет осколков легких гранат, да и пятьдесят граммов тротила в штатных боеприпасах к мортиркам Дьяконова дают не шибко сильное фугасное действие… Но три разом бахнувших взрыва оглушили вражеских солдат, а ударившие с тыла очереди трофейного «Тип 96» заставили залечь десяток-другой японцев.

Молодец Пашка!

– Пулеметчики, давите правый фланг японцев! Бейте длинными, сейчас их нужно просто прижать к земле!

Расчеты с еще исправными «Намбу» послушно выполнили мой приказ – и длинные, бьющие на подавление, сильно рассеивающиеся очереди «Тип 11» свалили еще пару-тройку солдат, заставив товарищей последних инстинктивно броситься наземь… В итоге к проходу в минном поле успело прорваться не более сорока японских солдат, центровая группа. И в этот же миг я, рванув кольцо шнурка, выпавшего из ручки гранаты, бешено закричал:

– Гранатами, огонь!

Моя «колотушка» полетела во врага с секундной задержкой, следом к самураям устремилось еще шесть гранат. Справа ударили очереди ППС, а я уже сворачиваю крышку с рукояти второй «колотушки»…

Трофейные японские гранаты, скопированные с немецких М-24, ударили друг за другом, каскадом. Увы, от оригинала они отличаются меньшим зарядом взрывчатого вещества и меньшей эффективностью. И все же, все вместе они дали значительное число осколков, а сразу несколько взрывов подряд оглушили противника, сорвали его наступательный порыв… А следом в гущу потерявшей скорость и напор толпы полетело еще семь гранат разом!

У японцев был шанс прорваться на бегу, не теряя темпа, но теперь по скученной в проходе минного поля группе сосредоточили огонь снайперы и осназовцы с ППС. Кто-то из солдат Хирохито еще попытался бежать вперед или оттолкнуть от себя опасную, словно гадюку, «колотушку»… А кто-то шарахнулся в сторону, выскочив на минное поле.

Взрыв противопехотки совпал с гулом подрыва «колотушек», множа панику и сумятицу – и поредевший едва ли не вполовину взвод японцев наконец-то покатился назад! Словно подбадривая противника к отступлению, перестали стрелять снайперы. Впрочем, те просто экономят оставшиеся патроны…

Сил нет. Я привалился спиной к грязной стенке окопа, ощущая во рту резкий, металлический привкус крови. Кажется, прокусил губу от напряжения… Ничего не хочется – ни командовать, ни узнавать о потерях. Даже просто двигаться не хочется!

Какое-то время я просто сижу в окопе, размышляя о том, что последний бой по степени напряжения вряд ли уступает большинству схваток на Восточном фронте… Хотя, по совести сказать, никогда такого и не было, чтобы мне приходилось сдерживать напор полноценной роты с горсткой бойцов численностью в два отделения!

Из ступора меня вывел Сергей, нырнувший в окоп:

– Вася, я вышел на связь, доложил о прошедшем бое. Мне ответили, что штурмовая группа прорвала фронт и скоро будет у нас. А за ней развивает прорыв танковый батальон с десантом на броне. Выходит, наши действительно зашли без артподготовки… Вот только новый приказ тебе не понравится – мы должны объединиться со штурмовой группой и следовать в Муданьцзян. Командование требует перехватить снаряды, вывезенные со склада.

– Вот как?

Я невесело, зло усмехнулся, но, глубоко втянув воздух ноздрями, выдохнул уже спокойнее. Дело с химическими снарядами действительно нужно довести до конца, тут генерал-майор прав… И потом, основную задачу, поставленную еще в Берлине, с нас ведь никто не снимал.

Так что… Муданьцзян – значит Муданьцзян.

Глава 12

Я глубоко вдохнул и столь же глубоко выдохнул очень влажный, практически густой после ливня воздух, потом обернулся к моим новоиспеченным батарейцам – несмотря на весь их опыт и оставшуюся за плечами войну с немцами, люди волнуются. Еще бы, только-только победили нацистов, сокрушили упрямо сопротивляющуюся нечисть – и снова в бой!

– С богом, братцы. Вперед!

После чего уже тише, едва ли не про себя начал читать:

– Живый в помощи Вышняго, в крови Бога Небеснаго водворится…

До войны я не был верующим. Да и сложно быть верующим молодому человеку в стране, где религия объявляется опиумом для народа, где один за другим закрывают храмы, а после взрывают их. Не все, конечно, не все. Но многие… Где священников нет, потому что арестовали, а прихожан пофамильно переписывают при посещении Пасхальной службы комсомольские активисты, чтобы после устроить головомойку на работе.

У нас была другая вера. В большое, светлое будущее для всех людей, вера в марксистско-ленинские идеалы и мудрость вождя, в братство народов, наконец.

22 июня 1941 года эта вера очень сильно пошатнулась…

Впрочем, немцы не сумели воспользоваться тем разочарованием, что неизбежно настигло народ с первыми серьезными поражениями на фронте. Да, какое-то время они пытались заигрывать с крестьянами, серьезно пострадавшими от коллективизации, пытались разыграть карту борьбы с «жидами-коммунистами» и подать нападение на СССР как «крестовый поход против большевиков» – сказочка для наивных белоэмигрантов. Многие из них поспешили счастливо обмануться, всерьез рассчитывая, что Гитлер воюет со Сталиным, чтобы сковырнуть последнего и дать уцелевшим «господам» реставрировать Царскую Россию. Ну да, ну да, немцы поперлись в СССР проливать свою кровь чисто на идеологическом альтруизме…

Вот только идеология нацистов прямо говорит о том, что славяне – рабская, недоразвитая нация, ничем не лучше негров Намибии. Так что они решили устроить славянам СССР геноцид не хуже, чем геноцид народу гереро в Африке.

Массовые грабежи и изнасилования в полосе наступления вермахта, расстрелы гражданских, посмевших укрыть у себя раненых бойцов РККА, а также мужиков и подростков, спрятавших у себя оружие, собранное на полях недавних боев, отрезвили многих обманувшихся крестьян. А удары по госпиталям, эшелонам и кораблям, эвакуирующим гражданских, в частности, детей, поразили страну своей циничной жестокостью, бесчеловечностью. Одна трагедия бомбежки детей на станции Лычково чего стоит…

Гитлер очень просчитался, когда отменил все нормы военного права на оккупированных территориях перед вторжением в СССР. Он рассчитывал, что армия «очистит территорию» от славян естественным путем. И, не сдерживаемые трибуналом, доблестные зольдаты вермахта действительно с размахом ударились в военные преступления! Что, однако, заставило бойцов РККА исступленно цепляться за свою землю. Даже когда никаких шансов не то, что на победу, а на выживание не оставалось, заставило тех, кто уцелел, но попал в окружение, развернуть партизанскую войну. А после первых же карательных акций в партизаны подались и простые крестьяне…

И то, что немцы принялись открывать храмы на оккупированной территории, было неспособно повлиять на ситуацию.

Руководство рейха совершило слишком много ошибок с началом нападения на СССР. Упивающиеся первыми победами, нацисты никак не сдерживали разгул своих зольдат на оккупированной территории, не наказывали, а наоборот, поощряли военные преступления. Огромное число пленных, попавших в руки фашистов в первые месяцы войны, были согнаны в жуткие, переполненные до краев концлагеря, где большинство из них погибли от бесчеловечных условий содержания… Хотя рейху в то же время очень сильно требовались рабочие руки.

Вот если бы Гитлер твердо придерживался формул: «мы воюем не с русским народом, а с жидами-коммунистами», «всю землю крестьянам, а рабочим достойный заработок на заводах рейха», «сдавайтесь в плен – в плену вас ждет достойная жизнь, заработок и свобода от тирании большевиков»… Его шансы на победу были бы куда выше.

Но он просчитался, и в 1942-м уже не осталось ни одной семьи, не потерявшей кого-то из родных и любимых. И бойцы шли сражаться, заряженные справедливой ненавистью к врагу, поголовно имея к фашистам личные счеты…

Да, немцы просчитались. Но повторюсь, фашисты очень поверили в себя с началом нападения на Союз, решили, что можно особо и не кокетничать на завоеванных землях. Однако же хмельная эйфория первых успехов слетела с нацистов, когда в тылу наступающих войск началась полноценная война, а намертво вцепившиеся в свою землю красноармейцы дотянули до зимних холодов. До первого серьезного контрудара под Москвой… Но тогда заигрывать было уже поздно – те же крестьяне ненавидели фрицев куда сильнее власти, согнавшей их в колхозы. А сотни тысяч пленных, способных встать к заводским станкам, были мертвы…

Тогда немцы забросили все пряники куда подальше, достали кнут – и больше не убирали его до конца войны. Чтобы эффективнее бороться с партизанами, бьющими по жизненно важным для вермахта коммуникациям, на селе ввели круговую поруку. Стали практиковать набор заложников и массовые расстрелы за успешные диверсии и удары «лесных призраков». Так немцы называли нас, партизан… Порой это давало плоды, но чаще всего оборачивалось против фашистов. Крестьяне стали уже массово пополнять отряды советских иррегуляров…

Отец Николай, ставший приходским батюшкой в небольшом сельском храме (заново освященном после нескольких лет службы сельском клубе), прекрасно видел, что представляют собой нацисты. И ради чего открывают православные приходы в России… У себя в Германии они нередко преследовали собственное духовенство – особенно когда совестливые ксендзы пытались вести антивоенную проповедь и осуждали гонения на евреев, концлагеря. Хотя в то же время с папой Римским Гитлер показушно дружил…

Но разделяя боль и страдания своего народа, отец Николай стал нашим связным. Именно через его сельский храм партизаны могли относительно безопасно получать передачки от крестьян, передавать и получать сообщения от подполья, действующего на железнодорожных станциях. Как-то раз отец Николай, рискуя жизнью, укрыл двух раненых подпольщиков от облавы, чем заслужил настоящее уважение от партизан, окончательно став «своим». И он же научил меня основным «воинским» молитвам, псалмам «Живый в помощи», «Да воскреснет Бог» и «Господь просвещение мое и Спаситель мой». Он рассказал мне об основах веры и ответил на те вопросы, что волновали, наверное, любого новоначального верующего в России…

– Отец Николай, вот ты говоришь – на все Божья воля. Ну тогда ответь, почему все такие набожные беляки проиграли в Гражданскую, а? Почему победили большевики, устроившие гонения на Церковь? И почему сейчас Господь помогает Гитлеру завоевать СССР?!

Батюшка, невысокий и жилистый мужчина лет пятидесяти со строгим лицом, неожиданно мягко усмехнулся, погладив окладистую бороду пшеничного цвета:

– Давай по порядку. Вот ты говоришь «набожные беляки». Правильно говоришь, что набожные… Вот только набожность и вера – это отнюдь не одно и то же. Христа требовали распять набожные законники-фарисеи, хотя и понимали, кого распинают… Вера – она в поступках, понимаешь? Не спорю, были среди представителей Белого движения и искренне верующие люди, но… Но русское общество отвернулось от Бога задолго до начала Отечественной войны.

Сделав небольшую паузу, подбирая слова, батюшка вскоре продолжил:

– Может, слышал, читал рассказ Куприна «Поединок»? Нет? А там очень наглядно показаны грехи общества того времени – от адюльтеров, то есть измен замужних дам, до «рядового», повседневного убийства на дуэли. Конечно, это не все грехи, но что говорить о вере, если «верующие» позволяют себе блудить до свадьбы и изменять супругам, убивать друг друга на дуэли и кончать жизнь самоубийством по решению офицерского суда чести? Или даже из-за отречения императора? Когда делают аборты, убивая живого младенца в материнской утробе с благословения матери и при безвольном молчании отца, не способного защитить дитя… А то и по его требованию. Где здесь вера?

Я согласно кивнул, признавая всю правильность слов священника.

– Наконец, едва ли не все лидеры Белого движения – за редким, редким исключением! – были причастны к свержению царя. Включая генерала Алексеева, организатора заговора, они предали его в дни февральского бунта, оставив без поддержки армии… Ну а касаемо гонений на Церковь – так не в первый же раз на Церковь устраивают гонения. За распятым на кресте Христом целые поколения первых христиан, начиная с апостолов, подвергались гонениям язычников-римлян. Их убивали в амфитеатрах на потеху беснующейся толпе, травили дикими зверями, казнили, распинали… Но это лишь укрепило истинно верующих. Разве не то же самое случилось и теперь?

Немного помолчав, отец Николай продолжил:

– Теперь о главном. Господь не помогает Гитлеру и его нацистам. Но когда целый народ грешит, отвергает Бога и предает его, Господь также отступает от народа, перестает его оберегать, защищать. Как человек дает власть над собой нечистому духу, совершая смертные грехи и не каясь, не пытаясь себя исправить, так и целый народ страдает от лукавого без Божьей защиты. И только искупительные скорби, приводящие к осознанию своей греховности и раскаянию, скорби, что заставляют людей искать Бога и молить его о помощи, способны обратить людей к покаянию и молитве… И тогда Господь вновь обращается к людям, вновь помогает им, защищает.

Вполне себе логично звучит.

– Думаешь, матери сейчас не молятся о своих чадах, сражающихся на фронте? Пусть даже и тайком? Твое поколение, хоть и родилось в лихое, безбожное время, но вас все же крестили. Крестили воинами Христовыми! А значит, и материнская молитва о вас, и ваша собственная молитва способны дойти до Господа… В бою ведь редко бывает, чтобы в момент наивысшего напряжения рискующий собой воин не обращался к Богу, верно? Хотя хватает и тех, кто ищет спасения в суевериях…

Отец Николай испытующе посмотрел на меня, после чего утвердительно кивнул:

– Сам о том знаешь.

Я согласно склонил голову, после чего осторожно спросил:

– Думаете, Гитлер победит?

Батюшка вновь по-доброму так улыбнулся, покачал головой:

– Будущее известно только Богу, но это будущее зависит от нас самих. Не только от самоотверженности и жертвенности в бою, но и от осознания греховности, и от личного покаяния всех нас… От нашей молитвы – и наших поступков.

Чуть помолчав, отец Николай, однако, добавил:

– Россия не в первый раз переживает искупительные скорби. И дай Бог, что эти не станут последними, не обернутся гибелью страны и народа. Но лично я – я верю, что в этот раз молитвы тех, кто просит Господа о помощи, спасут нас. Что власти образумятся, церкви будут открыты, гонения на верующих завершатся. Тогда многие обратятся к Богу…

Слова отца Николая стали пророческими. В 1943 году по всему Союзу были открыты храмы, священников начали выпускать из лагерей, а в Москве провели Архиерейский Собор, на котором выбрали патриарха. На фронте же многие бойцы обзавелись крестами, которые порой вырезали из жестяных банок и освящали при случае… Возможно, кто-то воспринимал крестик как оберег или талисман, но ведь многие действительно молились!

Не берусь судить, но, по личным ощущениям, те бойцы, которые надевали крест, реже погибали. Может, мне просто кажется? Впрочем, история знает примеры, когда нательный крест спасал человека буквально – как Петра I в Полтавской битве, когда пуля попала именно в крест.

На фронт в 1944 году отправилась воевать колонна танков Т-34-85 «Дмитрий Донской» с довольно редким, сильным орудием ДТ-5 и огнеметные танки на базе «тридцатьчетверки», дошедшие до Берлина, а также эскадрилья самолетов «Александр Невский». И те и другие построили на пожертвования верующих…

Отцу Николаю посчастливилось дожить до этого времени и узреть, что власти СССР действительно образумились, позволили выбрать патриарха и отказались от поддержки «обновленцам».

А также отец Николай разделил судьбу многих новомучеников, когда пытался защитить жителей села, на которых обрушились украинские каратели… Набранные с западных областей полицаи, едва ли не через одного униаты – тот же Бандера сын униатского священника, – ортодоксальных православных считают непримиримыми врагами. И, пожалуй, вражда эта куда глубже и страшнее, чем классовая борьба Маркса и Ленина!

Добрый, правильный и честный был иерей Николай – царствие ему небесное…[8]8
  Образ отца Николая собирательный. Прототипом я вижу знакомого священника, отставного офицера, воевавшего в Афгане и не столь уж и давно вынужденного защищать несовершеннолетнюю дочь с оружием в руках. С ним, слава богу, все хорошо. Ну, а в качестве примера подобных священников на оккупированной территории – тех, кто реально помогал партизанам, – можете почитать об отце Федоре Пузанове, отце Василии Копычко, отце Иоанне Лойко, отце Александре Романушко… Это далеко не полный список. Но это биографии священников, послуживших прототипом отцу Николаю.
  Ну и, наверное, не лишним будет напомнить, что 22 июня 1941 года первым с призывом к народу защищать Русскую землю от нацистов обратился Патриарший местоблюститель митрополит Сергий.
  Что же касается уцелевших воинов, надевших кресты, – это уже исключительно мои домыслы, родившиеся из одного спора. Спорил я с человеком, занимающимся раскопками и перезахоронением павших советских бойцов и командиров. Я сказал об известном мне факте, что в Великую Отечественную бойцы во множестве делали себе самодельные кресты, даже вырезали их из жестяных банок. Он же отрицал это, аргументируя тем, что из поднятых при нем из земли людей с крестиками – считаный процент.
  Но если крестики люди надевали, а в земле лежит лишь ничтожная часть этих бойцов – выходит, остальные дожили до конца войны? Да, безусловно, это предположение, но в то же время спасение Петра I во время Полтавской битвы есть исторический факт, крест этот находится в Эрмитаже. И, насколько мне известно, подобный случай не единственный…
  Понятно, что нельзя воспринимать крестик как оберег, талисман или тотем. И как часть бронезащиты… Но думается мне, что в советских воинах, решившихся открыто исповедовать Господа, надев кресты, произошел серьезный нравственный сдвиг, и в качестве талисманов их бойцы точно не воспринимали…
  Что же касается молитвенного подвига тех, кто вымаливал у Господа спасение русского народа и России в Великую Отечественную, – почитайте про молитвенный подвиг преподобного Серафима Вырицкого…
  Да и талантливейший хирург (лауреат Сталинской премии за монографию «Очерки гнойной хирургии»!) святитель Лука Крымский оперировал в годы Великой Отечественной войны, не оставляя сана.


[Закрыть] Бандеровцы его расстреляли, деревню сожгли, казнив большинство жителей. А после вышли к партизанскому лагерю, где я принял свою последнюю схватку в качестве партизана. Тогда мой орудийный расчет выиграл отряду время, сдерживая карателей точным, убийственным огнем…

Вечная память павшим и жертвам этой войны. Память, что нельзя забыть и предать! Ни в коем случае нельзя…

Ну а мы попробуем еще пожить – с Божьей помощью! И воздать японцам за все то, что они устроили на китайской земле. Пусть земля-то и народ не наши, но зверствовали самураи так, словно жаждали перещеголять фашистов в СССР! И у нас, уверен, зверствовали бы не менее страшно, если бы не Хасан и Халхин-Гол, если бы в первые месяцы Отечественной войска с Дальнего Востока сразу перебросили на запад, оголив границу…

– Вперед, братцы, вперед! Не отставайте!