Текст книги "Записки психиатра"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zapiski-psihiatra-157810.jpg)
Автор книги: Лидия Богданович
Жанр: Документальная литература, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
К счастью для человеческого прогресса, Павлов опрокинул эти вредные теории. Он доказал, что верховным управлением человеческого организма являются не темные инстинкты, а высшая нервная деятельность, беспрерывно взаимодействующая с условиями внешней среды, зависимая от нее.
Теория Фрейда вредна и опасна. Она внушает больным и здоровым безысходность, предопределенность «темных влечений».
Однако в то время, когда ко мне впервые обратился Юдин, я еще по-настоящему не понимала неправильной, вредной сущности фрейдизма. Тогда у меня был по существу только собственный, еще небольшой опыт практического врача. Но и он уже подсказывал мне, что в возникновении «психических ощущений» Юдина большую роль сыграл слабый тип нервной системы, выраженные черты тревожно-мнительного характера, обязанные своим развитием воспитанию и условиям жизни. И в этом случае психотерапия помогла здоровью моего пациента.
Теперь, когда прошло много лет, стало понятно, что не следовало в мнительном человеке так упорно искать «темные инстинкты». Хорошо, что мне удалось нащупать правильное решение, которое помогло больному. Юдин выздоровел и, как мне стало известно, женился на милой хорошей женщине.
Однажды в Большом театре во время антракта я обратила внимание на одну пару. Это оказался мой бывший больной с женой. Я спустилась из бельэтажа в партер, чтобы выразить ему чувство радости. Но произошло нечто странное. Посмотрев мне в лицо, Юдин не только не поздоровался со мной, но даже отвел глаза в сторону. Не поздоровалась и я.
Когда публика уселась на места, лицо Юдина все еще выражало растерянность. Он несколько раз оглядывался по сторонам, видимо, искал меня. Его покой был нарушен. Может быть, он раскаивался?
Неприятное чувство, вызванное этой встречей, долго не покидало меня. Неблагодарность всегда обижает. Но это было совсем другое. Он, видимо, боялся снова пережить прошлое.
Вспомнился другой случай, происшедший в доме, где живет моя знакомая.
Многоэтажное здание – бывшая гостиница с коридорной системой – вмещает около тысячи жильцов. Среди них недавно овдовевший инженер Н., химик одного крупного завода. От тяжелых переживаний и переутомления инженер заболел. Начались головные боли, бессонница, угнетенное настроение.
Ухаживать за ним было некому. Друзья поместили его в санаторное отделение нервно-психиатрической больницы. Месяца через два инженер вышел оттуда совершенно здоровым и вновь отдался любимой работе.
Инженеру приходилось по утрам, перед выходом на работу, и вечерами, когда он возвращался, самому готовить себе еду на коммунальной кухне. Так продолжалось и после возвращения из больницы. Но тут он с удивлением заметил, что прежняя доброжелательность к нему со стороны соседей сменилась откровенно враждебным отношением, он не придавал этому серьезного значения, пока на кухне не разразился скандал. Одна из соседок на глазах инженера демонстративно переставила его чайник подальше от своей газовой конфорки, на которой поджаривалась колбаса. Инженер миролюбиво спросил, почему она так сделала?
Она ответила:
– С психом не желаю разговаривать!
Инженер обозвал ее «глупой и вздорной бабой». Поднялся шум. Вышел супруг соседки, который заявил, что, по-видимому, психиатрические больницы не находятся на должной высоте, если выпускают на свободу людей до их выздоровления, о чем он судит по «буйному поведению» инженера.
В конечном итоге отношения с соседями так обострились, что сглаживать их пришлось психиатру.
У нас еще широко бытует неправильный, ложный взгляд на человека, лечившегося в психиатрической больнице. Слова «он был в психиатрической больнице» произносятся особым тоном.
Пребывание в психиатрической больнице считается каким-то «пятном» в биографии, которое долго не могут забыть окружающие люди, а потому и сам больной. Вот причина невежливости моего бывшего больного. Он воздержался от приветствия. Ему казалось, что если он поздоровается с врачом-психиатром, то все его знакомые поймут, что он «был сумасшедшим».
А разве не бывает так: придет человек из больницы, в которой лечат нервы и психику, а люди в быту и на работе, смотришь, вдруг ни с того ни с сего, изменили доброе отношение к человеку.
«Симулянт» скончался
Старший врач Иван Сергеевич Бронников после работы не спешил домой. Он узнал, что я дежурю, пришел ко мне в приемный покой выкурить трубку и «покалякать», как он говорил.
В полумраке комнаты медленно плыли, незаметно рассеиваясь, туманные колечки. Иван Сергеевич продолжал говорить и дымить своей трубкой.
– Было это еще до революции… Я тогда служил ординатором в госпитале. Сижу однажды в кабинете и думаю: «Какой я хороший врач, как ловко выявил сегодня симулянта… Мало сказать „выявил“, но еще и отчитал по пятое число, чтобы неповадно было симулировать…». Только я закурил и начал пускать кольца, а пускал я их замечательно, входит фельдшер, бледный такой, губы дрожат… Вытянулся «во фрунт», отдал честь и отрапортовал:
– Ваше благородие, симулянт скончался!
– Как! – вскочил я. – Не может быть!
– В сарае на балке висит, ваше благородие.
Иван Сергеевич пустил одно из своих замечательных колец.
– А не угодно ли вам послушать еще более поучительный случай? – не давая мне опомниться, предложил Иван Сергеевич.
– Пожалуйста, – ответила я, чувствуя, как по спине у меня забегали мурашки.
– Должен вам сказать, что ошибки в нашей практике имеют место и не всегда забываются… – Иван Сергеевич поудобнее сел, продолжая дымить своей трубкой.
– Было это незадолго до Великой Октябрьской революции в бытность мою дежурным врачом здесь, в бывшей Преображенской, а теперь, – он указал на стены кабинета, – Первой московской психиатрической больнице. Доставили сюда кассиршу из магазина Филиппова. Надо вам заметить, что прежде в целой России таких калачей не пекли, как у Филиппова… пальчики оближешь… – Старый доктор выдохнул целое облако дыма и задумался. – Так вот, извольте слушать дальше. Сидела эта кассирша в приемной с блуждающим рассеянным взглядом, была бледна и говорила, что у нее во всем теле боли и начинается паралич. Выяснил я, что кассирша – вдова, сорока одного года, ее отец умер от алкоголизма, а сама она заболела после того, как была обнаружена недостача денег в кассе. – Иван Сергеевич отложил трубку и медленно стал крутить свои пушистые усы. – Надо вам сказать, что заболевание показалось мне интересным, да и сама больная была красоты редкой… Смоляные косы, большие черные глаза. Только раз в жизни видел я подобную женщину, – не то мечтательно, не то с сожалением заметил Иван Сергеевич. И уже перешел на тон беспристрастного рассказчика.
– Ввиду особенности заболевания ординатор через некоторое время демонстрировал больную на научной конференции врачей и профессоров. Из истории болезни и полученных объективных сведений стало известно, что эта женщина прежде была здорова. Месяц тому назад из ее квартиры исчезла, а через некоторое время возвратилась ее кошка.
Она почему-то была беспокойна, укусила и поцарапала хозяйку и, снова исчезнув, уже больше не возвращалась. После этого случая у кассирши наблюдалось небольшое повышение температуры и, как говорили соседи, «грусть о домашнем друге» – о пропавшей кошке.
Больная была человеком общительным, жизнерадостным и заболела сразу после обнаруженной у нее в кассе недостачи денег. Конечно, при желании кассирша покрыла бы эту недостачу из своего жалованья в три-четыре месяца, но, видимо, она опасалась хозяина магазина. Все казалось ясным… Красивая, веселая вдова любит погулять и тратит денег больше, чем зарабатывает…
– А как она себя вела на конференции? – перебила я.
– Как и надо было ожидать! Вошла медленно, тяжело, словно на ногах у нее были гири.
«Почему вы так ходите»? – спросил ее профессор.
– У меня па-па-ра-ли-зованы но-ги.
– Но мне известно, что невропатолог не нашел никаких органических отклонений, которые свидетельствовали бы о параличе.
– Я не знаю.
– Что же вас беспокоит? Чем вы больны?
– Мен-я уку-куси-ла мо-моя сиби-ир-ская ко-шка и теперь сердце сильно бьется.
– Должен я вам сказать, – продолжал Иван Сергеевич, – что кассирша каждый раз производила на меня другое впечатление. Вот она вдруг выкатила глаза и, с трудом глотая воздух, прижала руки к груди.
– Выпейте воды! – предложил профессор.
– Не… Не… могу…
– Выпейте!
Больная взяла в руки стакан и попробовала сделать глоток. Я увидел, как она покраснела, словно ее душили спазмы, и с видимым страхом поставила стакан на стол.
– Не могу… Вот… опять начинается, – сказала она невнятно и, что делают иногда истеричные и симулянты, стала таращить глаза и в яростном возбуждении, как бы страшась чего-то, рванулась к двери, но была удержана сестрой.
– Какое сейчас время года? – спросил профессор, указывая на зеленые деревья цветущей черемухи.
Больная ответила, медленно растягивая слова, совсем как тяжелобольная:
– Не… не… знаю… лето или зи-зи-ма?
– А сколько у вас пальцев на правой руке? Она медленно пересчитала пальцы и сказала:
– Пять.
– А на левой?
– Два.
– Всего, значит, семь?
– Да.
– Интересно, как это вы работаете кассиршей?
– Не зна-аю, – коротко ответила больная и вдруг, судорожно вытянувшись, что-то невнятно и быстро залепетала.
Обращала на себя внимание и речь больной. Говорила она как бы заикаясь, заплетающимся языком. После демонстрации кассиршу увели.
– Ну, а что же потом произошло?
– Вот самое любопытное и произошло потом. Больную увели, а среди врачей разгорелись страсти.
Иван Сергеевич сбросил часть пепла из трубки.
– Одни считали ее истеричкой с симулятивным поведением, утверждали, что она боится ответственности. При этом ссылались на то, что объективные исследования и результаты анализов не показали никакого органического заболевания центральной нервной системы. Что же касается плохого сна, ослабленного аппетита, сердцебиения и легкой одышки, то это считали незначительным функциональным нарушением нервной системы, которое может быть при любой реакции на неблагоприятную житейскую ситуацию.
– И никто не подумал о другом?
– Нет, были и такие, которые предполагали бешенство. Они считали укус кошки и внезапное ее исчезновение обстоятельствами, заслуживающими внимания, как и то, что у больной появилось небольшое повышение температуры и нервные симптомы через месяц – срок, весьма подходящий для инкубационного (скрытого) периода бешенства. Сторонники этого диагноза указывали также на судорожные явления, особенно водобоязнь и ряд других симптомов… Больную смотрело много врачей.
– А она?
Иван Сергеевич втянул струю дыма и не сразу ответил.
– Больная? Она впала в неистовство и скоро умерла… Анатомическое вскрытие показало специфическое поражение мозга, какое наблюдается только при бешенстве.
Формально виновных среди нас, врачей, не было. Известно, что все случаи бешенства смертельны, если не проделаны профилактические прививки. В те времена пастеровские станции были уже во всех крупных городах и обеспечивали стопроцентное излечение от бешенства. Следовало бы скорее винить кассиршу, которая не обратила должного внимания на укус кошки. Но что могли сделать психиатры, когда болезнь уже полностью раскрылась? Пастеровские прививки делать было поздно и, хотя их провели, они не смогли спасти больную.
– Несмотря на диагностический спор, основываясь хотя бы на подозрении, следовало скорее провести профилактические прививки против бешенства.
– Да, пожалуй. А главное, следовало гуманно отнестись к больной. Ведь она все слышала… Должен вам сказать, что и сейчас еще встречаются врачи, которые по одному какому-нибудь признаку и по создавшейся обстановке ищут симуляцию.
– Но ведь симулянты существуют?
– Конечно! Но один признак не есть сумма признаков!
Надо всегда ставить перед собой вопрос: почему человек симулирует? А вдруг он не просто негодяй, а запутавшийся, слабый человек? Может быть, он действительно болен?… Кстати, после смерти кассирши выяснилось, что никакой недостачи у нее не было, так как нашлись потерянные ею оправдательные документы.
Видите, как бывает… когда не больным дорожишь, а больше всего своим апломбом. Вот и вбежит тогда фельдшер и скажет: «Ваше благородие, симулянт скончался!»
Тяжелобольная
Передо мною сидел подтянутый, серьезный, уже немолодой профессор геологии. Лицо его было спокойно, глаза смотрели печально. Он подробно рассказывал о болезни жены, по его словам, чрезвычайно тяжелой и мучительной.
– Это продолжается десять лет, – тихо закончил он рассказ, – и я ничего с ней не могу поделать.
– Дети у вас были? – спросила я.
– Нет, она все годы болела и не хотела иметь детей.
Посетитель встал и, собираясь уходить, сказал:
– Доктор, я хочу вас предупредить… Жена очень чувствительна. Малейшее невнимание к ней повлечет за собой целую бурю. Я прошу вас быть с ней особенно чуткой. Видите ли, мне надо немедленно и на продолжительный срок отправиться на Дальний Восток в геологическую экспедицию. К сожалению, выход один. Везти тяжелобольную в такую даль я не решаюсь. И вот не знаю, как она без меня привыкнет к больничной обстановке.
Я успокоила его, как могла, и он ушел.
Вечером произошло знакомство с новой больной.
Санитарки ввели, почти внесли ее в кабинет и, усадив в кресло, оставили нас вдвоем.
Располневшая, лет пятидесяти, с остатками былой красоты женщина томно откинулась на спинку стула, и я увидела белую, точеную шею.
– Тут… часто комок душит… – больная дотронулась до горла рукой с отлично сделанным маникюром; даже лак на ногтях был особенный – малина с перламутром.
«Вот так тяжелобольная!» – Я заметила ее пышные, слегка подкрашенные хной волосы, искусно подведенные тушью ресницы.
Больная вела себя спокойно, но позы ее были неестественны и явно рассчитаны на эффект. То она сидела расслабленная, едва не падая с кресла, то вдруг, выпрямившись, с мольбой смотрела на меня светлыми, широко раскрытыми глазами и тихим голосом безнадежно говорила:
– Доктор, вы еще так молоды, а я уже столько видела горя! У меня на руках умер ребенок. Я столько перенесла от первого мужа…
Несколько слезинок скатились из-под ее ресниц, оставляя на лице ряд темных полосок.
– У вас на щеке размазалось что-то черное, – не без умысла сказала я, пристально наблюдая больную.
Между полосками расплывшейся туши выступили розовые пятна. Извинившись, больная попросила у меня зеркальце.
– Давно уже я не смотрелась в зеркало. Не до того, знаете, – заметила она вскользь.
Явная ложь вызвала у меня неприятное чувство. Но я знала, что врачу, особенно психиатру, необходимо владеть собой и потому говорила с больной спокойно и сдержанно.
Каждое слово, каждый жест ее были рассчитаны на зрителя. Произнеся фразу и приняв красивую позу, больная быстро взглядывала на меня, чтобы проверить, какое впечатление она производит. Я не удержалась и спросила, играла ли она когда-нибудь на сцене.
– Почему вдруг у вас возник такой вопрос? – удивилась моя собеседница и рассказала, что в молодости у нее находили большие артистические способности.
– Ах, всему помешала болезнь. Мне так плохо бывает… Как-то я вместе с мужем была в экспедиции и пережила что-то ужасное. Выйду погулять, устану и падаю. Несколько раз студенты мужа приносили меня на руках!
– Вероятно, вы не сдерживались или не могли?
– Как не сдерживалась?! – с обидой выкрикнула больная, считая мой вопрос упреком, и так разволновалась, что успокоить ее уже было невозможно.
Я позвонила. Больная, снова повиснув на руках санитарок, поволокла за собой ноги.
Через двадцать минут у нее произошел истерический припадок: выгибаясь дугой, грудью вперед, она закатывала глаза, выворачивала руки и билась в конвульсиях. Вслед за конвульсиями следовали рыдания и крики. Она кричала, что врач – это изверг, бесчувственный грубиян, а персонал – звери в халатах.
В течение следующего дня у больной было несколько истерических припадков по незначительным поводам. К вечеру она лежала без движения, совсем обессиленная, опухшая от слез. Так было и в течение последующих дней.
Наблюдая эту женщину, я видела, что цель у нее одна – привлечь к себе внимание окружающих. Ради этого она пользовалась любыми средствами. То принимала позу умирающей и, задыхаясь, стонала; то жаловалась на боли в печени, с плачем хватаясь за правый бок; порой с ужасом, разводя руками, шептала, что ослепла и ничего не видит. Когда все ее уловки были раскрыты с помощью всевозможных исследований и анализов, она в знак протеста против «произвола врача» отказалась от пищи. Она не ела два дня. Я было заколебалась, упрекнула себя в излишней строгости. На третью ночь во время дежурства, войдя неожиданно в палату, я застала ее за едой: торопливо и жадно она грызла шоколад и печенье. Я велела дежурной сестре отобрать весь продуктовый запас. Больная долго истерически плакала и после этого начала есть нормально.
– Как вы себя чувствуете? – спросила я ее однажды на Обходе.
– Очень плохо, – жалобно простонала она.
– Многое зависит от вас.
– Если бы я могла, то освободилась бы от болезни без ваших врачебных рассуждений, – заметила больная, и я почувствовала, что она меня ненавидит, как только можно ненавидеть мучителя и тирана.
– Почему вы не ходите? – спросила я.
– У меня болят ноги.
– Давайте, я вас посмотрю…
– Нет, сегодня я не в состоянии.
– Хорошо… Когда вы почувствуете себя лучше, я вас посмотрю.
На следующий день больная с помощью санитарок пришла ко мне в кабинет. Я попросила снять чулки.
– Пожалуйста, помогите, доктор, – и она протянула мне ногу в чулке.
– Пожалуйста, сделайте это сами, – ответила я.
– Санитарка! – позвала жена профессора.
– Не надо! – предупредила я. – Все необходимое для себя вы должны делать сами.
– Это правило для здоровых, а не для больных. Меня всегда одевали и раздевали.
– Ваши руки совершенно здоровы, и вы с успехом можете это сделать сами. Попробуйте.
Охая, она, наконец, стянула чулок, и я увидела холеную небольшую, слегка отечную ногу.
Выслушав сердце, я убедилась, что оно работает хорошо.
– Ваши отеки пройдут, как только вы начнете ходить.
– Прогноз приятный. Но все-таки я ходить не могу…
– Ваши ноги здоровы, и вы с настоящего момента должны ходить без посторонней помощи.
– Вы смеетесь, доктор!
– Совсем нет.
Эта изломанная женщина, истязающая себя, мужа, близких, всех, кто с ней соприкасается, изленившаяся, эгоистичная, была мне глубоко антипатична. Каюсь, я забывала, что передо мной пациент с укоренившейся нервной болезнью, и видела только никчемного человека. Но надо было сделать усилие, и я его сделала.
– Поймите, – сказала я, – надо выздороветь. Многое зависит от вас. Такая болезнь развивается обычно незаметно и постепенно.
– Очень прошу, расскажите! – патетически воскликнула женщина.
– Представьте себе ребенка или взрослого человеке со слабой, очень чувствительной нервной системой.
– А я, доктор, с детства безвольна и чувствительна.
– Предположим, что человек с таким слабым типом нервной системы попадает в строгую, трудную для него обстановку… Долго себя сдерживает. Однажды под влиянием чрезвычайно страшного или тяжелого для него обстоятельства он срывается и тогда наступает разряд, нервный срыв, аффект в форме тяжелых нервных симптомов или припадков.
– Вы как в воду смотрите. – перебила меня она.
– Сначала человек как бы защищается от ситуации припадками, а затем и сам уже не может с ними справиться – они стали болезнью. В представлении человека это несчастье, навязавшееся извне, против которого воля бессильна, а в действительности он не смог по-настоящему со своей болезнью справиться. Нечто подобное, вероятно, происходит и с вами.
– Доктор, все это удивительная правда! Разрешите рассказать вам, как я росла и какое у меня было детство. Вы, наверное, пожалели бы меня, право.
– Я и сейчас жалею вас, поверьте, и охотно выслушаю. И мы вместе найдем причину ваших страданий и возможность от них избавиться.
Больная, усевшись поудобнее, просто и доверчиво рассказала мне о своей жизни.
– Как сейчас помню мрачную, сводчатую церковь, темные лики святых. Бывало, зажгут много свечей. Они тонкие, потрескивают, гнутся от жары, а я часами смотрю на них, прищурив глаза, и огоньки мне кажутся игрушечными звездами, как на елке.
Меня воспитывала тетка – сестра матери. Была она религиозна фанатически. Рассказывала мне о святых, об их мученическом конце и от меня, маленькой девочки, требовала великого терпения. И что удивительно, доктор, я искренне стремилась к подвижничеству, мечтала о спасении души. Как взрослая, я постилась весь великий пост; не ела в сочельник до первой звезды; выстаивала в страстной четверг все «великое стояние» во время чтения «двенадцати евангелий». Бывало, свинцом наливаются ноги, тошнит, в голове туман, но терплю изо всех сил…
Больная как будто с сожалением вздохнула.
– Я тогда была куда выносливее, чем теперь! Иногда становилось невмочь, но тетка взглянет, нахмурится, и я вскакиваю, начинаю креститься, класть земные поклоны – замаливаю свой грех.
Какими страшными вещами набита была моя голова! По вечерам тетка рассказывала мне о сатане, о его царстве, о всяких соблазнах, которыми он совращает людей. Я слушала ее с волнением и страхом. И мне так ясно, отчетливо представлялось, как сплетники, подвешенные за языки, обжоры с вырезанной глоткой, неверующие извиваются, горят на медленном огне. Видела я самого сатану, черного, с кровавыми глазами, который протягивает к грешникам когтистые пальцы и хохочет над их мучениями. Или, закрыв глаза, представляла, как ночью по кладбищу бродят самоубийцы, которых не принимает без покаяния земля. И до того мне делалось страшно, что, бывало, и тетя уснет, а я никак не могу спать. Все всматриваюсь в темные углы комнаты, прислушиваюсь ко всякому шороху. Заскребет мышь под полом, ветер распахнет форточку – я глубоко зарываюсь в пуховые подушки. У нас их было много. Дядя был купцом и любил плотно покушать и поспать.
Однажды стою в церкви, смотрю на строгий лик святого. Свечи горят перед ним. Куда ни повернешь глаза, он все смотрит. Шла обедня, пели певчие. Вдруг тетка толкнула меня и сказала: «Клади земной поклон. Выносят святые таинства…»
И вдруг страшно, раздирающим душу голосом закричала какая-то женщина. Я прижалась к теткиному платью. «Молчи, молчи, крести, рот… Закрещивай! Это кричит дьявол во чреве кликуши», – сказала тетка. Воющая женщина упала передо мной и заколотилась о каменный пол церкви. Я видела ее перекошенный рот и пену на посиневших губах. Потом тетка мне объяснила: «Каждый может стать кликушей, если согрешит. Дьявол вселяется в грешное чрево; только он не может вытерпеть, когда выносят дары христовы. Тут ему тошно делается, он воет, кричит и об землю бьется. Видела?» В эту ночь мне не спалось. Я, доктор, была очень пытливая, но боялась тетки и никогда ни о чем ее не спрашивала…
Как-то в праздник крещения тетка велела мне принести из церкви «иорданской воды». И надо же было случиться, что я заигралась с девочками по дороге, потом спохватилась, побежала, но обедня уже отошла, – было поздно. Знала, что тетка меня жестоко накажет. Шла домой, а ноги подкашивались. Готова была сделать, что угодно, только бы не встретиться с теткой. Боялась ее страшно. Плелась, сама не зная, куда иду. Вижу – колонка. Люди воду берут. Тут и придумала: быстро наполнила бутылку водой и побежала к дому. Но не вышла моя хитрость. Тетка меня слишком хорошо знала, чтобы не заметить моего волнения. Помню, у меня дрожали ноги, пропал голос и я осипла. На тринадцатом году я солгала в первый раз.
«Покажи воду», – подозрительно сказала тетка и протянула руку за бутылкой. Я не выдержала, расплакалась и сама все рассказала. Представьте, тетка на этот раз меня не побила. Видно, ради праздника. Она только пронзительно поглядела мне в глаза и сказала:
«Согрешила? В великий святой день согрешила обманом и ложью. Дьявол тебе явится!»
Ночью, холодея от страха, я с головой завернулась в одеяло. «Дьявол тебе явится!» – неотвязно звучало у меня в ушах, и я ждала с ужасом, с напряжением ждала – он явится… И вдруг он появился. Черный, с огненными глазами, он плыл по воздуху ко мне. Я крикнула и забилась в судорогах. Потом долго болела. Приходили какие-то старухи, шептали надо мной, крестили меня, отливали водой. Я горела, металась. Мне было все равно, я знала, что дьявол возьмет меня к себе.
Стала выздоравливать, но была еще слаба. Первый мой выход из дому был в церковь. У меня кружилась голова, все качалось.
«Приложись к образу! – скомандовала тетка. – Сейчас вынесут святые дары. Причастишься».
Поплыл мелодичный знакомый мотив молитвы перед причастием. Сразу вспомнилась кликуша… Слова тетки: «Кто согрешит, в того дьявол вселится» и мой крещенский грех. Знаете, доктор, показалось мне, что именно сейчас обязательно должен кто-то закричать.
«Клади земной поклон, дары выносят», – шепнула тетка.
Рухнув на холодный пол, я неистово закричала. Меня накрыли чем-то черным. Больше ничего не помню. Потом долго не водили в церковь. Старухи говорили: «Порченая… за грехи родителей». А какие грехи у родителей? Мать – мученица, всю жизнь страдала от пьяницы отца, от его побоев. Отец стал пить вскоре после моего рождения оттого, что не хотел идти по купеческой дорожке дяди. Но был он человеком слабым, усилий не делал, да так и погиб в казенке…
Больная замолкла. На ресницах показались одинокие слезинки.
– Что было с вами дальше?
– Я училась… Была способной… красивой. Семнадцати лет вышла замуж – тетка советовала, а я не спорила – у меня не было воли. Муж оказался алкоголиком. Единственный ребенок умер. Потом встретила и полюбила другого – вы его видели – мой теперешний муж.
Бросила того, вышла замуж. Жизнь стала спокойной, хорошей. Жить бы да жить, но припадки с детства продолжаются до сих пор. Измучена… Сил нет…
Теперь после рассказа больной мне, врачу, стало понятной сущность ее болезни. Это был слабый, нервно возбудимый человек, плохо управляющий собой. Эта женщина жила не рассудком, а эмоциями и была в их полной власти. «Сверхсильные» для нее переживания привели ее к такому состоянию, которое врачи понимают как слабость коры мозга. Малейшее раздражение вызывает у нее возбуждение, крик, слезы, припадки. Разумные доводы на нее не действуют. Даже обыкновенные раздражители, ничтожные причины, которые в здоровом человеке не оставляют следа, для такой больной являются «сверхсильными».
Оттого у нее при малейшем волнении и происходили нервные припадки, а также появлялись такие симптомы, как невозможность стоять, ходить, говорить, слышать.
– Ну, а чем объяснить, что я не могу ходить? – спросила жена профессора.
Я постаралась ей разъяснить и она, неглупый человек, очень хорошо меня поняла. Но в силу болезненной привычки еще сопротивлялась.
– От лечения у меня никогда никакого толка не было.
– Вам надо делать усилия. Иначе мышцы ног атрофируются, и вы не сможете совсем ходить.
Я нарочно сгущала краски. Она, видимо, испугалась.
– Что же делать, доктор? Помогите. Все буду выполнять.
– Идите сейчас в палату без посторонней помощи!
– Не смогу!
– Все-таки, попробуйте! Не робейте. Ваши ноги совершенно здоровы.
Больная встала, пошатнулась, снова села в кресло.
– Ничего. Еще несколько усилий и вы справитесь.
– Правда, вы думаете?
– Уверена.
– Еще попробую.
Шатаясь, держась за стены, она дошла до двери, оглянулась на меня со слабой улыбкой, потом облегченно вздохнула и медленно направилась в свою палату.
В данном случае я рассчитывала на главный симптом истерии, а именно на повышенную внушаемость. Расчет оказался правильным.
Я представила себе маленькую, способную, с хорошими задатками девочку, изуродованную бытом, окружением и искренне пожалела эту женщину. Дурная, тяжелая среда привила ей болезнь, и корней этой болезни она теперь не видит. Как много надо делать ей усилий, чтобы обрести здоровье. А ведь это не только возможно, но иначе быть не может.
По моему глубокому убеждению, больную следовало не только лечить, но и перевоспитывать. Эта женщина нуждалась прежде всего в строгом трудовом режиме, к которому была совсем непривычна. Она нуждалась и в выработке умения контролировать свои поступки, а это должно укреплять нервную систему.
Психиатрические больницы в отличие от других лечебных учреждений широко применяют трудовой метод лечения, так называемую трудовую терапию. По мере надобности врач назначает больному ручной или физический труд, часто связанный с пребыванием на свежем воздухе, или различные виды художественных работ, вызывающие у больного радость творчества.
Как часто родственники моих пациентов высказывали мне недовольство тем, что вместе с лечением одновременно «заставляют больных работать». «Больница лечит только лекарствами», – так думают иные. Забывается основа жизни и благополучия – труд. Кому не известно: праздность, безделье ведут человека к пассивному подчинению себя случайным эмоциям, к безволию, к ослаблению «тормозов», к нерешительности.
Какие бы магические силы нам, врачам, ни приписывали, мы знаем, что первым своим лекарем является сам больной, пламенно желающий стать здоровым.
Вначале больная активно сопротивлялась «варварскому методу лечения», и в этом неразумно помогал ей муж. Только после его отъезда мне кое-что удалось сделать. Ее надо было заставить работать над собой и для себя.
Через неделю она стала ходить. Мы радовались вместе, но недолго. Как-то задержались письма от мужа. Она легла и весь день не вставала с постели, а при моем вопросе знаками показала, что ей свело челюсти, говорить она не может. Уговоры и утешения не помогли. Помогло бы письмо, но его не было.
Тогда я решила использовать не испытанное еще мной средство. В ее присутствии рассказала другой больной очень смешную историю. Моя «мученица» вдруг сделала глубокий вдох, что освободило ее от спазма, и вместе с соседкой громко рассмеялась.
Больной было назначено лечение. Под влиянием малых доз брома, теплых ванн, душей, прогулок на свежем воздухе она стала хорошо спать.
Однако главным в ее лечении должна была явиться трудовая терапия – лечение творческим, осмысленным трудом.
Я начала подыскивать подходящее занятие. Мне припомнилось, с каким сожалением она рассказывала о своих неиспользованных артистических способностях, и я предложила ей организовать среди больных драматический кружок. Она взялась за дело робко, неуверенно. Но постепенно увлеклась, проявила вкус и хорошие организаторские способности. С ее помощью были поставлены два отрывка из пьес Островского. Она переписывала роли, разучивала их с больными, руководила установкой декораций. Ее лицо оживилось, в глазах светилась радость.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?