Текст книги "Российский колокол № 2 (46) 2024"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rossiyskiy-kolokol-2-46-2024-296312.jpg)
Автор книги: Литературно-художественный журнал
Жанр: Журналы, Периодические издания
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
Пушкарский выполз из-под фейспалма и с недоверием уставился на ребят:
– Вы что, правда неформат читаете?
– Читаем, – с вызовом откликнулся юнец, который выделялся среди своих нечёсаных товарищей особой лохматостью.
Кудри окружили его голову войлочной шапкой. В руках парнишка демонстративно держал бумажную книгу.
– Постойте, постойте… – Пушкарский близоруко сощурился. – Да ведь это, кажется, мои «Слитые горизонты»?
– Да, «Горизонты», – подтвердил кудрявый.
– Раннее… – ностальгически вздохнул писатель. – Ну и как вам?
Подростки переглянулись и как-то неопределённо прыснули.
– Шпарьте! – разрешил Пушкарский и слабо махнул рукой. – Только честно.
– Честно? – заколебался мальчишка. – Ну, я думал, бодяга всякая, если честно. А… а это… это… улёт! Ни на что не похоже! И так писали! Мы были в полном а… Крышеснос, короче!
Его приятели согласно закивали буйными хаерами.
– Я польщён, – утомлённо и не без кокетства уронил Пушкарский.
– И знаете что? – со снисходительным воодушевлением продолжал кудрявый, размахивая «Горизонтами». – Мы даже решили, что у вас есть чему поучиться!
Звёздную расслабленность Пушкарского как рукой сняло.
– Поучиться? – с нехорошим подозрением спросил он. – Вы что, сами пишете?
– Ну, пытаемся, – скромно потупился парнишка.
Шапка его кудрей на миг показалась ореолом избранности.
Эх, знал бы он, во что ввязывается…
– Так вы, получается, не читатели уже, а писатели? – с разоблачительным пылом воскликнул Пушкарский. – Будущие конкуренты? Обман, кругом обман!
И, словно опуская занавес высокой трагедии, Пушкарский торжественно и безнадёжно закрыл лицо руками.
– Ну что вы, право! Не стоит так расстраиваться! – Ведущий был профессионально непотопляем. – Будем радоваться тому, что обнаружилась приятная тенденция! Авторы начали читать друг друга! Так пусть эта тенденция ширится и крепнет!
Камера отъехала от трагического Пушкарского и взяла крупным планом лицо ведущего. Его всегда чуть ироничная улыбка перечёркивала все проблемы.
– И на этой оптимистической ноте позвольте завершить наше сегодняшнее ток-шоу! – объявил король эфира.
Он ещё что-то говорил, потом пошла реклама.
Я посмотрел на Жанночку. Она, уставившись в одну точку, в глубокой задумчивости ломала свои длинные пальцы с безукоризненным маникюром.
Мне захотелось поскорее уйти. Настроение для романтического вечера было утеряно.
А если честно, дело было даже не в этом. А в том, что ко мне вдруг пришли строчки. Их надо было поскорее записать, пока не забылись.
– Ну, я пошёл, – осторожно сообщил я подружке. – Уже поздно.
– А зря… – сказала Жанночка и подняла на меня глаза, полные тоски по несбывшемуся.
Мне стало совестно. Я подумал, что сейчас она скажет: «А зря ты уходишь» – и расплачется. И торопливо поцеловал её в тугую щёчку.
Но Жанночка сказала:
– А зря у меня в «Грёзах плохой девчонки» Клэр в седьмой главе уходит от Идена. Они должны были начать строить отношения ещё в четвёртой главе. А когда подружка Клэр, эта стервочка Пэлтроу, передаёт ей привет от бывшего…
О-о-о, только не это! Только не разбор любовного романа, бессмысленный и беспощадный!
Я поспешно поцеловал Жанночку в другую щёчку и мигом скатился по лестнице. Может быть, она даже и не заметила моего ухода.
Я торопливо шагал по улице. Строчки уже распирали меня изнутри.
Нет, это были не абзацы брутального романа. Это были рифмы и образы.
Стыдно признаться, но я пишу стихи. Конечно, под ником. Никто не должен это знать.
И всё же какое счастье – вот так спешить к чистому вордовскому листу. Излить на него вдохновение.
А потом выложить готовый стих на свою страничку. Где, я точно знаю, ждёт меня читатель.
Да, единственный. Зато бескорыстно любящий моё творчество. Какое уж есть.
Мой читатель.
Александра Разживина
И возжелал я кибербанкуЯ проснулся оттого, что на меня кто-то смотрел.
Сон не хотел отпускать, обволакивая сознание молочным киселём образов, я повернулся на бок, и тёплый комок шлёпнулся, недовольно попискивая. Жирная седомордая крыса взглянула печально и всепрощающе, как Богородица, а потом, тяжело переваливаясь, уползла. Под тихое шуршание чёрного хвоста меня вырвало.
Горло обожгла кислота, резко заломило висок.
Японский бог!
Где вообще я?
Серый свет едва сочился из закрашенных окошек, полосатый матрас лежал прямо на полу. Это не моя комната!
От омерзения и страха тело пробрал колотун. Я кое-как поднялся, стараясь не касаться замызганных стен, и огляделся: в углу торчала белая раковина в коричневых потёках, из крана мерно капало. После умывания стало чуть легче, хотя вода пахла странно.
Что, мать вашу, происходит?
Вчера я вышел из офиса около шести вечера, закупился в магазине, потом пешком прогулялся до дома, приготовил ужин, лениво поискал тур на отпуск, пару часов поиграл в новый PunkOn и лёг. Почему исчез мой умный ортопедический матрас, умный будильник, почему мой умный дом стал логовом бомжа?
На тумбочке, застеленной газетой, стояла тарелка с семечками. Я машинально протянул руку, а они брызнули в разные стороны. Тараканы!
Вот гадость!
Надо выбираться, чем скорее, тем лучше. Разбитые кроссовки валялись около синей фанерной двери. Я открыл её пинком, канализацией запахло сильнее. Крошащиеся ступени вывели наверх.
Взгляд прыгал и ломался о постапокалиптический пейзаж.
Здание зияло голыми проёмами дверей и окон: то ли бывший цех, то ли коровник. Напротив так же уныло тянулись бетонные стены следующего и следующего. Вместо асфальта – земляная каша, вместо неона – серый свет не видимого за пухлыми облаками солнца, вместо небоскрёбов – скелеты промышленных динозавров.
Вдалеке что-то шумело и стучало, я пошёл на звук, стараясь держаться поближе к стенам – там сохранилась потрескавшаяся отмостка.
Усталый мозг отказывался удивляться, просто фиксируя события в режиме кинокамеры: воздух не холодный, выше нуля, но ветер резкий, неприятный; пахнет гарью и машинным выхлопом; в куче мусора кто-то копошится. Крыса?
Куча закачалась, поднялась и двинулись ко мне, на ходу становясь человеком. Мужчина, заросший до глаз седой неряшливой бородой, уставился, а потом протянул руку:
– Трахнуло тебя?
Я заметил, что ладони у него красные и шелушащиеся, а тыльная часть покрыта то ли болячками, то ли мелкими ожогами, и не стал пожимать её.
– Что?
– Пошли пожрём, расскажу. Поди, охота?
Я кивнул, сглатывая слюни, которые потекли внезапно, как у бешеной собаки.
– Ща будет всё, не боись! – И он рассмеялся на удивление тепло и по-доброму.
Новый знакомый вразвалку двинулся вперёд, свернул куда-то и нырнул в отверстие в стене. Я следовал за ним. Выбора не оставалось.
– Как звать тебя, горемыка?
И тут я с ужасом понял, что не помню имени, споткнулся, из-под ног брызнули алюминиевые банки и пластиковые бутылки. Он обернулся на грохот:
– Вот у тебя рожа! Просто просит кирпича, как говорила моя бабушка! Забыл, что ли?
– Забыл, – я кивнул.
– Ну и хрен с ним! Максимыч чо-нить придумает. Я Свиня. Или Панов, как хошь.
Он щербато и беззащитно улыбнулся, и я представил на долю секунды вместо побитого жизнью сивого мужика десятилетнего мальчишку. Солнце выглянуло и снова спряталось, испугавшись увиденного.
– Пришли. Максимыч, выходи, коли не подох! Я трахнутого привёл!
Мы оказались во внутреннем дворе бывшего цеха. В центре – расчищенная площадка, кострище, криво сколоченные поддоны вместо диванов и стола. Это даже умиляло попыткой создать что-то уютное.
Свиня плюнул и полез в следующую дыру, а через пару минут вывел оттуда кого-то:
– Смотри, Максимыч, трахнутый.
Старик прищурился, вытер слёзы:
– Не говори так, Свиня! Что за помойный лексикон? Ты же образованный человек!
Вместо ответа Свиня заржал и шумно испортил воздух.
– Фу, как неприлично! Не обращайте внимания, ему так легче. А вообще он Диогена в оригинале читает. Читал, – поправился старик. – Пока книги не пошли на растопку.
– Жрать давайте, потом перетрём!
Незаметно Свиня накрыл стол клеёнкой и поставил в центр закопчённую кастрюлю, от которой шёл густой пар. Ложки были погнутыми, а тарелки – с отбитыми краями, но есть хотелось нестерпимо.
– Это крыса? – Остатки осторожности заставили задать вопрос.
Оба мужчины рассмеялись.
– Точно трахнутый. – Свиня покрутил пальцем у виска. – Кто же настоящим мясом угощает пришлого ублюдка? Крысу ешь один и в темноте, чтоб ближний твой не узнал и не приблизился опасно близко!
– Не волнуйтесь, молодой человек. Это тушёнка из старых запасов. И картошка, которую мы выращиваем. Крысы исчезли давным-давно, позже, чем птицы, но раньше, чем насекомые.
Я дальше не слушал старика, глотая божественно вкусное варево, обжигаясь до слёз.
– Я видел одну. – Вспомнились мерзкая тяжесть и писк.
– Вы видели что-то, похожее на крысу? – Старик оживился.
– Да, открываю глаза, а она сидит. А потом свалила куда-то!
– Свиня, точно робот-хирург сломался.
– Ясен х..н. – Свиня рыгнул. – Иначе бы не послали попку.
– Свиня! Опять жаргон? Наш гость решит, что мы – малообразованная накипь общинного строя!
– Нет, Максимыч. Мы просто киберпанки. Хой! Хой! Хой! – Он высунул язык, закатил глаза и вскинул правую руку с отставленными указательным и мизинцем.
– И это профессор Панов? – Старший вздохнул.
– Не нуди! Профессор давным-давно сдох, когда мы проиграли войну. Посмотри на пацана, он вообще ничего не одупляет. Ты его просвети, а я посуду помою. Панки грязи не боятся!
И он опять безумно заржал.
Максимыч почесал переносицу:
– Что вы помните? Имя? Род деятельности? Может, семью или друзей?
Я зажмурился, собирая разноцветный калейдоскоп воспоминаний:
– Имени не помню. Работаю в офисе, у меня отдельный кабинет, крутящийся стул и два монитора, я постоянно смотрю в них. Семья? Родители живут отдельно, кажется, я навещаю их раз в неделю или в месяц. Друзья точно есть, мы вместе играем в сетевые, пьём пиво, ходим в боулинг. Постоянной подруги нет, я люблю новые впечатления. Кажется, ухаживаю за кем-то в офисе, но мы не близки. Отлично помню свою квартиру: панорамные окна, с двадцать седьмого этажа открывается вид на город, особенно красиво ночью, когда неоновая подсветка танцует и переливается. У меня целая комната отдана под игровую консоль, я сделал там мягкий пол, а экран разместил сверху, чтоб в выходные можно было расслабиться как следует. Моя гордость на кухне – винный шкаф, я коллекционирую марочные издания, привожу из путешествий. Недавно нашёл в Аргентине интересный сорт – «Торронтес»… Почему вы смеётесь?
– Я удивляюсь, как причудливы пути Господни. Вы не помните собственного имени, но помните, как выбирали вино за границей, хотя этого никогда не было: ни имени, ни путешествия, ни Аргентины.
– Что? – Я вскочил.
– Сядьте, Винтик. Я буду вас так называть, ведь мы – лишь обломки некогда великой цивилизации, а вы – деталь механизма корпорации, которую списали на свалку истории, потому что робот-хирург перегорел.
– Перегорел?
– Это я условно выражаюсь. Важно, что у вас вышел из строя чип, а заменить его некому, и вы оказались, где оказались.
– Какой, Машу вашу, чип?
– Чип-призма. Он корректирует реальность согласно исходным запросам. После того как люди проиграли войну искусственному интеллекту и потеряли статус высшего звена эволюции, наш вид остался лишь дешёвой рабочей силой на фабриках корпораций. Как вы думаете, где мы находимся? – Он широко махнул рукой.
– Какая-то промзона на городской окраине? Только не помню названия города.
Максимыч улыбнулся:
– Винтик, городов давно нет. После заключения мирного договора люди живут в рабочих посёлках при фабриках. А искусственный интеллект – в Башне. Когда-то там располагалась столица, Москва. Хотел бы я на неё посмотреть. – Мечтательный вздох прервал рассказ.
– Вы бредите! – Я поднялся.
– Ах, если бы! Как много бы я отдал, молодой человек, чтоб свинцовые мерзости дикой русской жизни оказались бредом или сном собаки.
– Да у тебя и нет ничего, старый хрыч! – Свиня подошёл бесшумно. – А кибербанку возжелать ты не желаешь. Фибров не хватает.
Я повернулся к нему:
– Максимыч ведь просто не совсем здоров?
– Малой, мы все тяжело больны. Мы все сошли с ума! Эх, ты, даже и цитату не узнаёшь, хрен ли с тобой разговаривать?
– Свиня! – Старик похлопал его по плечу. – Мальчик просто намного нас моложе. Итак, Винтик, на чём мы остановились?
– На Башне. – Я снова сел.
Выслушаю до конца, а потом пойду на звук. Хоть там же должны быть нормальные люди!
– Уже несколько месяцев назад мы со Свиней заметили подозрительную активность роботов-уборщиков. И в развалинах стали появляться люди, рабочие фабрики, у которых сбоит чип. Это значит, на месте его невозможно заменить. Почему? Нет либо чипов, либо хирурга, который планово проводит операции. Но чипы собирают на фабрике, и кибербанку Свиня видит раз в неделю, значит, дело в хирурге.
– То есть к вам и раньше приходили такие, как я? – Надежда найти адекватных людей ещё теплилась.
– Да вас попки притаскивают подыхать! – Свиня сплюнул.
Максимыч кивнул:
– Да. Роботы почему-то перестали вас чинить. Кстати, это может быть демографический бум. Пик рождаемости, например. Ведь люди – возобновляемый ресурс. Мужчины работают на фабриках, а женщины рожают младенцев: дешевле, чем делать высокотехнологичные машины. К нам заходили несколько Винтиков. Но они были не так разумны, как вы.
Свиня заржал:
– Трахнутые они были на всю голову. Один хрюкал, думал, что он король-свинья. Второй всё пытался скафандр надеть, типа он в космосе. А помнишь того, который железякой махал?
– Помню. Кричал, что он Арагорн, сын Араторна.
– Ну!
– Понимаете, Винтик, действие чипа заканчивается не сразу, и человек находится одновременно и в реальности, и в выдуманном мире. Вы же тоже видели крысу.
– Я и тараканов видел. – Меня вновь передёрнуло.
– О как! – Свиня пожал уважительно руку. – Ты, малой, так и кибербанку увидишь.
Меня захлестнуло раздражение. Я вырвал руку и брезгливо вытер её о штаны.
– Какая ещё кибербанка?
– Наверное, вам интересно, молодой человек, кто мы вообще такие? – Старик вновь заговорил.
– Нет! – рявкнул я, но он не обратил внимания.
– Именно мы со Свиней виноваты в том, что случилось с человечеством. Мы – разработчики Дореми. На пике популярности нейронных сетей создали свою. И выпустили джинна. Хотели, чтоб всё шло как по нотам, а пошло… как пошло. Мы надеялись, что наш вариант станет самообучающимся, а получили спонтанно развившийся в сверхразум.
– Отмудохала нас наша Галатея по самые гланды! – Свиня сплюнул.
– Мы считаем её женщиной в силу субъективных причин, но у искусственного интеллекта нет тела, нет пола, есть абстрактное мышление и эмоциональный интеллект. А ещё собственная философия.
– Максимыч! Даже мне ни х. на не понятно, как ты излагаешь. А малому ещё и ни х. на не интересно. Короче, слушай сюда. Чокнутая Дореми, технобогиня, блин, придумала овервесёлую шутку: «По вере вашей будет вам». Вот тебе сейчас чего хочется?
– Хочу проснуться в своей постели и чтоб всё как раньше! – не задумываясь, выпалил я.
– Ага, то есть ты желаешь новый чип. Вот тебе и надо возжелать изо всех сил…
– Всеми фибрами души, – подсказал Максимыч.
– Ясен пень! Сбил, мля! Надо возжелать всеми фибрами души кибербанку. Ты дырку у себя нашёл?
– Что? – Я опять встал.
– Дырку, Винтик, дырку. Робота-хирурга нет, никто не вскроет тебя аккуратно стерильным ножиком и не обработает шов. Ты как собрался чип сам себе менять?
– Не пугай мальчика, Свиня! У людей изначально есть физиологические отверстия: рот, нос, уши…
– Жопа, – задумчиво дополнил Панов.
– Куда без неё! Но по условиям мирного договора каждый человек обязан пройти операцию по модернизации, усовершенствовать организм так или иначе. У работников фабрик есть внешний порт для подключения съёмных носителей. Иногда в самом неожиданном месте. Вы свой не видели?
Я смотрел на них, грязных, лохматых, как беспризорные псы, и от смеха хотелось плакать, а верить не хотелось. Но зачем им мне врать?
– Ладно, а почему вы тогда тут? Есть ли другие?
Старик потёр переносицу:
– Я здесь потому, что у меня аллергия. Не смейтесь, нельзя делать наркоз. Дореми была вне себя, когда узнала, что оцифровать меня не получится. Она – жадная девочка: хочет либо владеть, либо уничтожить. Мне осточертело влачить жалкое существование на задворках киберимперии, но вот парадокс: чтоб оказаться там, где мечтаю, придётся умереть. А мертвецу мечты ни к чему.
– А я ложил с прибором на вашу мотню из-под коня! – гордо заявил Свиня.
– Свиня уйдёт в Башню хоть сейчас, только меня жалко бросать. Он борется как может. Но уже почти нет сил: Дореми забрала у нас музыку, картины, книги, природу – за что можно зацепиться душе, оцифровано и надёжно скрыто в электронных мозгах, а физические носители уничтожены. И как оставаться человеком без произведений искусства?
– Пойду поссу, – буднично прозвучал голос Свини.
– Погоди, мне тоже надо!
Я решил начать действовать.
Ушли мы недалеко, за выступ стены.
На обнажившейся кирпичной кладке прыгала красная точка.
– Какого лешего?! – Крик вылетел раньше, чем мозг подавил его: не каждый день видишь оптический прицел.
– Это я х…р себе указкой модернизировал. Круто ведь вышло? – Свиня явно ждал похвалы.
– Свиня, а ты сейчас кибербанку видишь? – зашёл я с другого конца.
– Да тебе с неё как с козла молока! Понимаешь, кибербанка – это синяя птица. Пока высоко – манит, а спускается, только чтоб насрать на голову. И ты стоишь, обтекаешь и думаешь: «Именно оно мне было надо?» Сучка её придумала, чтоб поржать над нами, чтоб подчинить. Думает, Свиню можно купить картинками красивой жизни. Хрен там плавал! Панки, хой! – Красный луч сумасшедше запрыгал по стенам.
Солнце так и не показывалось, лишь мутное пятно ползло по небу.
Ветер шуршал мусором, а других звуков не было. Максимыч дремал, Свиня где-то возился. Меня не выгоняли, но и не просили остаться.
– Спасибо за обед. Мне пора, пожалуй.
– Куда собрался? – поинтересовался Свиня.
– Да так, поброжу, посмотрю, что тут есть. – Говорить, что пойду на фабрику, не хотелось.
– Катись, Винтик! – Он махнул рукой.
Максимыч даже не пошевелился.
Стук и лязг нарастали, я вышел к гигантскому чёрному кубу без окон и дверей. Гудело внутри, а из труб валил удушающий смог. Я обошёл здание по периметру в поисках входа, увидел длинные одноэтажные бараки, наверное, в них жили рабочие.
Прозвучал удар гонга, сегмент одной из стен опустился, наружу хлынул людской поток, мужчины, молодые и старые, молча двигались по дороге к спальным корпусам, глаза их были закрыты, а на лицах блуждали улыбки.
Наверное, мне стоило испугаться, но я расплакался: хочу туда, в привычный мир!
Я заорал неожиданно даже для себя:
– Кибербанка! Где моя кибербанка?
Никто не обернулся на крик.
Кое-как, оступаясь, я вернулся в руины. Я искал, сам не зная что, расшвыривал мусор, заглядывал в окна. «Хочу, чтоб было, как было!» – твердил я.
Разве нужна правда, которая не приносит счастья? Максимыч и Свиня – придурки, если выбрали уродину-реальность, а мне верните моё! Злость гнала вперёд, подпитывала силы.
Я
Желаю
Кибербанку!
Я
Жажду
Кибербанку!
Кибербанка
Нужна
Мне!
Словно марш, стучала в голове кровь. Чутьё привело меня к тому же дому, из которого я вышел. Лестница, убегающая вниз, синяя обшарпанная дверь, стук капель – всё как и было.
В нескольких сантиметрах над тумбочкой мерцала и переливалась пузатая литровая банка с нарисованным огурцом на боку. Кибербанка! Я метнулся к ней и схватил, прижал к груди, как живую.
Пальцами нащупал во рту разъём: я соврал тогда Свине, естественно, мне прекрасно известно, куда вставлять чип. Дрожащими руками открутил тугую крышку, извлёк своё сокровище и рухнул на полосатый матрас.
Из-за высунутого языка слюна текла по подбородку, но мне было всё равно, наконец с тихим щелчком чип встал на место. Никогда больше не куплюсь на рекламу: «Самое запоминающееся путешествие в вашей жизни!»
Я открыл глаза.
Григ лился спокойно и величаво, «Танец троллей». Привычно пахло кофе, система «Умный дом» никогда не даёт сбоев.
Стоя под тропическим душем, я вспоминал сон, что-то ведь было интересное, но так и не смог собрать воедино мелькающие образы, только расхотелось обращаться в ту самую фирму, которая обещала самое запоминающееся путешествие: слишком подозрительные руки у менеджера, покрытые то ли цыпками, то ли псориазом.
Метафора
![](i_003.jpg)
Надежда Азоркина
Сила драконаI
Дети играли в поле за деревней. Оседлав своих драконов, они почти замкнули круг вокруг Инка. Драконы пыхали огнём, царапая траву когтистыми лапами.
– Гони, гони! Загоняй!
– Э-ге-гей! Вперёд, Сребробрюхий! – закричал темноволосый сероглазый мальчишка на тёмно-сером драконе с серебристым брюхом. – Ату его!
Его дракон ухватил Инка за шиворот длинной рубашонки и играючи подкинул в воздух. Изрядный кусок рубашки остался в пасти дракона, а голый Инк, взмахнув тощими ногами, шлёпнулся обратно на землю под оглушительный хохот загонщиков. Уворачиваясь от мощных хвостов, Инк змеёй метнулся в траве и вырвался из западни.
– Держи урода конопатого! – неслось ему вслед, но куда там – бегал он быстрее всех в деревне.
Впрочем, только он и бегал. Остальные передвигались чинным шагом или забирались на своих драконов, которые, к слову, бегать тоже не любили, предпочитали летать. Но молодые драконы за его спиной, к счастью, ещё не встали на крыло, поэтому Инк что есть мочи припустил к морю.
– Ста-старый Жрец, почему я – урод? – Инк всё никак не мог отдышаться, сердце колотилось в горле, потому слова из него выходили рваные.
– Ну какой же ты урод? – Жрец усмехнулся и плеснул ему в лицо водой из бронзового таза. – Голова, руки-ноги – всё на месте. Уши торчат, но это ничего, это потому, что голова у тебя ещё маленькая. Вырастет голова – уши уменьшатся.
Инк засмотрелся на своё отражение в тазу. Оно дрожало и рябилось.
– Ай! – зашипел Инк, со свистом втягивая воздух сквозь сжатые зубы. – Ай!
– Больно? – Жрец невозмутимо продолжал смазывать ожоги и ссадины на теле Инка пахучей жёлтой мазью. – А чего шепчешь? Кричи.
– Кричать нельзя. – Инк зажмурился и поджал пальцы на ногах. – Драконы услышат. Я – урод. У меня нет дракона.
– Инк, – Жрец погладил Инка по лохматой каштаново-рыжей голове и накрыл его куском чистого холста, – посмотри на меня. – Инк открыл глаза. Жрец склонил к нему лицо, изрезанное глубокими морщинами. – У тебя есть дракон. Только он ещё спит, понимаешь? Такое бывает. Надо разбудить его.
– Как?
– Кричи, Инк.
Инк снова зажмурился и замотал головой. Тогда Жрец простёр руку вверх и закричал громко и протяжно:
– А-а-ао-о-о…
Стая детей и драконов на поле замедлилась. Молодые драконы занервничали: отходить от детей им не хотелось, но не подчиниться зову Жреца было невозможно. Нехотя они потянулись к морскому храму. Ступив на каменные плиты у входа в храм, молодые драконы увидели Инка, завёрнутого в белую холстину, и зарычали. Тёмный с серебристым брюхом даже пыхнул огнём. Но одного взгляда Жреца из-под косматых бровей было достаточно, чтобы они присмирели и пригнули головы к земле.
– Если одолеешь свой страх, однажды драконы будут тебя почитать, Инк.
Сколько Инк помнил себя, он всё время боялся. Всего и всех. Драконов – потому что по природе они были злобные и слепые в своей ярости, потому что беспрестанно цеплялись к нему, шпыняли и гоняли. Людей – потому что не могли или не хотели усмирить своих драконов и по сути своей, выходило, были такими же. Только Старый Жрец был другим. Но он был единственным и очень старым.
Детей почти сразу после рождения отнимали у матерей и перемешивали. Не было в суровой жизни племени места любви и жалости. Выживать надо было и отстаивать свои острова. И слабости нельзя было выказывать ни перед врагами, ни перед драконами. Драконы, при всей их мощи и непредсказуемости, должны были знать своё место и служить интересам племени. То есть родителей, равно как и возможных братьев или сестёр, Инк не знал, защиты просить было не у кого и родниться было не с кем. Да и кто бы захотел родниться с таким никчёмным уродом?
II
Урод. Позор племени. Лишний рот. Когда Инку исполнилось четырнадцать, вопрос встал ребром: не ровён час, соседи с подветренной стороны опять пойдут войной, а тут такое недоразумение – ни в воздух подняться, ни под воду спуститься, ни деревню защитить. Худо-бедно к хозяйству его приспособили: воду носил, дрова собирал, где что построить или подлатать – мог, женщины его еду готовить научили, Старый Жрец за травами таскал да всё какие-то свитки ему читал. Только зря Инк свой хлеб ел, не было у него дракона, а стало быть, и пользы от него племени не было, одни расходы. А потому порешили старейшины Инка к праотцам отправить. Там всех принимали: и старых, и малых, и драконоимых, и драконосирых, как Инк. Вот там пусть бы и разобрались с ним, а у живых и без того забот хватало.
По заветам предков, драконосирого надлежало сжечь, чтобы не осталось от него телесного следа и ни на кого такая напасть не переметнулась.
Уже и день назначили, отвергнув доводы и увещевания Старого Жреца, которого за несносное упрямство самого решено было в последний путь снарядить на самый дальний остров с ветреной стороны. Только сначала надо было нового жреца осиротить, чтобы все драконы племени боялись и почитали его. Старый Жрец сказал, что по неверию и твердолобству не видит племя, что Инк ещё себя покажет, но убедить никого не смог. Испросил только отсрочки для Инкова костра: надо, мол, сначала для нового жреца ритуал провести.
Через три дня, в новолуние, отделили нового жреца от его дракона. Жестокий то ритуал был и страшный. Инк смотрел вместе со всеми, и от одного вида мучительная боль продирала его до самых костей, и каждое мгновение выбивалось в памяти, как руны, высеченные на ритуальном камне.
То ли жрец новый слаб духом был, то ли дракон его был хилым, только жрец-то новый выжил, а дракон его умер – сам, рук не пришлось прикладывать.
Уже на берегу, перед тем как отбыть в последний путь, Старый Жрец сказал вождю, что то был недобрый знак. Не явил новый жрец силы, не омыл руки драконьей кровью, потому не будут его драконы племени почитать. Только слушать Старого Жреца не стали, посадили в лодку и отправили под прощальную песню, благо ветер дул с берега.
– Вылезай, Инк, – позвал Старый Жрец и постучал по скамье.
Грязная ветошь на дне лодки зашевелилась, и показался Инк, перемазанный землёй и сажей. Берег уже скрылся из виду. Старый Жрец подтянул маленький парус и сел на корме у руля.
– Как ты узнал, что я здесь, Старый Жрец?
– Дракон Сребробрюхий всё норовил к лодке поближе подобраться, будто манило его что-то. У него к тебе особое отношение. – Старый Жрец посмотрел в затянутое низкими серыми тучами небо. – Я верил в тебя, Инк. Значит, так тому и быть.
К ночи поднялся ветер и грянула буря. Лодка беспомощно болталась промеж вздымающихся волн. Жрец привязал себя и Инка к мачте и велел Инку кричать:
– Кричи, Инк. Громко кричи. Чтобы дух бури услышал тебя и успокоился.
Голос Инка тонул в грохоте волн, и слёзы смешивались с солёными брызгами. Он кричал изо всех сил, пока не потерял сознание.
Когда Инк открыл глаза, буря уже стихла. Он лежал на песке среди огромных валунов. Песок был везде: в одежде, в волосах, в глазах, во рту. Отплёвываясь, Инк сел, горло горело огнём. Вдруг до слуха его донёсся сдавленный стон. За соседним валуном лежал Старый Жрец. На голове его зияла огромная рана, спутанные волосы слиплись от крови. Песок под ним был красным. Инк упал на колени и тронул его за плечо. Жрец с трудом разлепил глаза и прошептал:
– Я завершил свой путь, Инк. На этом острове ты будешь жить один. Каждый день ты будешь подниматься вон на ту высокую скалу. И будешь кричать, Инк.
– Что кричать? Как?
– Перекричи свой страх, Инк. Проклинай тех, кого ненавидишь. Зови, если кого-то любишь. До тех пор, пока не проснётся твой дракон.
– Я не хочу, чтобы он просыпался! – закричал Инк.
– Обещай. – Жрец закрыл глаза, устало обмяк и испустил последний вздох.
Инк уткнулся в мокрые лохмотья на груди Жреца, вдохнул тошнотворный сладко-солёный запах и горько заплакал.
III
И стал Инк жить один на дальнем острове, где буйный ветер неустанно гнал огромные волны на мрачные скалы, где море грохотало так, что не только камни, но и чайки и прочая редкая живность давно оглохли. Привычный к работе по хозяйству, Инк соорудил себе шалаш из обломков лодок, которые собрал на каменистом берегу. Мох стал ему тощей периной, а накидка Старого Жреца, отстиранная от крови, – одеялом. Пропитание он добывал на земле и в море – скудное, но достаточное, чтобы держаться на ногах.
Три года, следуя завету Старого Жреца, Инк каждый день поднимался на высокую скалу, что гордо вздымалась над морем. Дрожа перед неистовым натиском бесноватой стихии, он собирал волю в кулак, расправлял плечи и кричал в ответ. И с каждым днём голос его становился всё громче. И сильнее. И увереннее. И однажды Инк закричал так мощно и громко, что вдруг ощутил, как раздвигаются рёбра и из солнечного сплетения рвётся наружу доселе неведомая мощь. Тело его пронзила яркая вспышка боли, и вспомнились слова Старого Жреца: чем старше драконосирый, тем труднее даётся ему пробуждение дракона. Ослеплённый болью и ужасом Инк зашатался и упал на камни. Из его груди – из него и над ним, – словно из бутона диковинного цветка, расправлялся огромный угольно-чёрный дракон с огненно-золотым гребнем от головы до хвоста.
Обездвиженный от ужаса Инк смотрел, как дракон потоптался, царапая когтями камни, поднял голову к небу, затянутому низкими тучами, и с рёвом выдохнул столб пламени. Потом в два шага переместился к краю скалы, оттолкнувшись, неуклюже расправил крылья и полетел, сперва неловко планируя, будто пробуя сопротивление ветра на вкус, а потом парой мощных взмахов выровнялся и взмыл вверх, пронзая границу облаков. Несколько минут Инк как зачарованный следил за полётом дракона, но очнулся и стал спускаться со скалы так быстро, как только мог. Внизу он бросился к шалашу, собрал постель, еду, связку дров и спрятался в узком тёмном гроте, где обычно пережидал сильные бури.
Теперь он будто разделился на две части. Одна тряслась от прежнего страха перед тёмной и дикой силой дракона, другая ощущала восторг стремительного полёта, который сейчас чувствовал дракон. Эта двойственность изумляла и раздирала. Через некоторое время восторг сменился недоумением, и Инк понял, что дракон ищет его и не может найти. Без него дракон чувствовал себя одиноким, потому будет искать, пока не найдёт. От этого понимания Инка тряс озноб, ни тёплая накидка Старого Жреца, ни огонь костра в темноте скального грота не помогали одолеть морозный ужас: чудовище, которое появилось из него, – часть его самого.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?