Читать книгу "Иностранная литература №10/2012"

31, Рю дез Эколь,

Париж, 30 октября 1951 года

Моя дорогая Инга!

Эта жизнь, кажется, сплошь состоит из упущений, и, наверное, лучшее, что тут можно сделать, – не искать слишком долго ее разгадку, иначе ни одно слово так и не сдвинется с места. Письма, которые ставили перед собой такую задачу, под моими пальцами, судорожно нащупывающими путь, снова возвращались в ту область, откуда я пытался их вытащить. А в результате я глубоко виноват перед тобой, и это посланьице из Лондона – единственное, что я могу противопоставить твоим письмам, подаркам, усилиям, – пока еще витает у меня в голове. Так что прости, и давай наконец поговорим.

Я бы хотел кое о чем рассказать, что-то сообщить – это, видимо, самая отчетливая моя потребность. В Лондоне: умиротворение, домашний уют, сады и книги, время от времени – прогулки по городу. Встреч никаких, кроме разве что встречи с Эрихом Фридом – освежающей, вернувшей мне жизнь благодаря его сердечности и теплоте. У него, бесспорно, ярко выраженное, сильное поэтическое дарование. Из других представителей “интеллектуальной Вены” я видел только Ханса Флеша, которого Э. Ф. – в тот вечер, когда я читал у него стихи, – пригласил к себе. С Хильдой Шпиль я, к сожалению, не повидался, она в тот момент была еще в Австрии. Я оставил у Эриха Фрида рукопись, и несколько дней назад, очевидно, она наконец попала к госпоже Шпиль. (Как я мог заключить по нескольким строчкам ее письма.)

Трудная встреча с Парижем: поиски комнаты и людей – и то и другое разочаровывает. Болтливые одиночества, растаявший снежный ландшафт, приватные тайны, нашептываемые всем и каждому. Короче, увеселительная игра с мрачными материями – поставленная, разумеется, на службу литературе. Иногда стихотворение кажется маской, существующей лишь потому, что другие порой нуждаются в какой-то штуковине, за которой они могут спрятать свою нежно любимую повседневную рожу.

Однако хватит ругаться – наша Земля не станет от этого круглее, а в Париже и этой осенью во второй раз цветут каштаны.

Дорогая Инга, я должен поблагодарить тебя и Клауса за публикацию двух моих стихотворений в “Ворт унд Вархайт”[11]11
  Mais il les [a] bien publié entre parenthèses, ce cher Hansen-Löve… – Но он их, конечно, опубликовал, зажав скобками, этот милейший Хансен-Лёве…


[Закрыть]: может, они и таким путем доберутся до чьих-нибудь ушей, которые не законопачены наглухо. Тебя наверняка порадует, что теперь и берлинский журнал “Дас Лот” принял несколько моих стихотворений; они будут напечатаны в ближайшем, февральском, номере. Кроме того, кое-что из моего вот-вот должны перевести на шведский. Надеюсь, когда-нибудь переведут и на немецкий.

Видишь? Я еще держусь, обхожу окрестные дома, бегаю по пятам за самим собой… Знать бы мне только взаправду, который час пробил! Но взаправду ли он лежал перед моей дверью – тот камень, который я пытаюсь отвалить? Ах, слово приходит только по воздуху и приходит – я опять этого боюсь – во сне.

Не знаю, Инга, показывал ли тебе Клаус те два стихотворения, которые я ему послал в последний раз. Но вот одно новое, “последнее”, – надеюсь, не самое последнее. (Боже, не будь таким скаредным на слова!)

А ты, Инга? Ты работаешь? Расскажешь мне немного об этом, да? И о своих планах? Я замучил себя угрызениями совести, потому что в письме из Леваллуа отговаривал тебя от запланированного путешествия через океан – беру свои слова обратно, мое суждение было тогда очень поверхностным.

Давай мне знать обо всем, о чем можно сообщить, и сверх того посылай иногда какое-нибудь тихое слово – из тех, которые всплывают, когда человек одинок и может говорить только с далями. Я тоже буду так делать.

Что легче легкого в такой час!

Пауль.

Вода и огонь

 
Ведь бросил же в башню тебя и тисам я слово сказал,
и вырвалось пламя оттуда,
    и мерку на платье сняло тебе, платье невесты:
 
 
Ясная ночь,
ясная ночь, что придумала нам сердца,
ясная ночь!
 
 
И за морем светит далёко,
и будит луны в проливе Зунд
                          и кладет их на пенящиеся столы,
омывая от времени:
мертвое, стань живым,
серебро, миской и плошкой стань, словно ракушки!
 
 
Стол бушует, волнуется, час за часом,
ветер наполнил бокалы,
море катит нам пищу:
блуждающий глаз, грозовое ухо,
рыбу, змею —
 
 
Стол бушует, волнуется, ночь за ночью,
надо мной проплывают знамена народов,
рядом к суше гребет люд на гробах,
подо мной все небеснеет и звездйтся,
                                         как дома в Иванов день!
 
 
И я гляжу на тебя,
объятую пламенем солнца:
вспомни время,
     когда ночь вместе с нами на гору взбиралась,
вспомни то время,
вспомни, что был я тем, что я есмь:
мастер темниц и башен,
дуновение в тисах, пирующий в море,
слово, к которому ты упадешь, догорев[12]12
  Перевод Алёши Прокопьева.


[Закрыть].
 

…из Лондона… – Пауль Целан регулярно навещал в Лондоне своих родственников, эмигрировавших туда из Румынии.

…с Эрихом Фридом… – Эрих Фрид (1921–1988) – австрийский поэт и переводчик, с 1938 года жил в Лондоне и был редактором на Би-би-си.

…Ханса Флеша… – Ханс (Иоганнес) Флеш-Бруннинген (1895–1981) – австрийский писатель-экспрессионист и переводчик, с 1934 года жил в Лондоне и работал на Би-би-си.

С Хильдой Шпиль… – Хильда Шпиль (1911–1990) – австрийская писательница и журналистка, в 1936—1963-м жила в Лондоне; она первой в немецкоязычном регионе написала рецензию на стихотворения Пауля Целана. Целан в письме от 19.09.1951 благодарил ее за эту рецензию так: “В немногом, сказавшемся мне, Вы разглядели то, что для меня самого отчетливо являлось лишь в редкие мгновения неуверенной надежды: контур и образ; я это воспринял как одно из тех удостоверяющих подтверждений, в непосредственной близости от которых раскрывается дверь, ведущая в бытие”.

Я оставил у Эриха Фрида рукопись… – Речь идет о рукописи первого поэтического сборника Целана “Песок из урн”, датированной 1950 годом и уже значительно дополненной по сравнению с опубликованным в 1948 году текстом.

…во второй раз цветут каштаны. – Аллюзия на стихотворение Пауля Целана “Темный глаз в сентябре”: “…Во второй раз цветет каштан…”

…в “Ворт унд Вархайт”* (и примечание Целана)… – Фридрих Хансен-Лёве (1919–1997) – датский публицист, член редакционной коллегии венского журнала “Слово и правда”.

…опубликовал, зажав скобками… – Пауль Целан имеет в виду, что стихотворения были напечатаны как “заполнение промежутка” между двумя статьями на социально-политические темы.

…теперь и берлинский журнал “Дас Лот”… – Три стихотворения Целана, в том числе “Вода и огонь”, были опубликованы в журнале “Лот” только в июне 1952 года.

…в письме из Леваллуа… – В северо-восточном пригороде Парижа Леваллуа-Перре Целан отдыхал летом 1951 года.

Вена, 10 ноября 1951 года

Милый Пауль!

Твое письмо так обрадовало меня, ты и представить себе не можешь, я даже спрашиваю себя, был ли ты мне когда-либо более близок, чем в эти дни, – потому что ты, впервые в своих письмах, на самом деле пришел ко мне. Не пойми неправильно мою радость, ведь я почувствовала, как много горечи в твоих словах, – меня лишь радует, что ты в состоянии написать мне об этом.

Понимаю тебя, чувствую вместе с тобой, потому что нахожу в твоем письме подтверждение тому, что мне подсказывает собственное чувство. Ничтожность стремлений – а есть ли они вообще? – у окружающих нас людей, культурная жизнь, в которой я теперь тоже участвую, вся эта отвратительная суета, глупая и надменная болтовня, выставление себя напоказ, ходульная актуальность – все это день ото дня становится для меня более и более чуждым, я завязла в этом, и поэтому все вокруг выглядят в моих глазах как оживленный хоровод призраков.

Не знаю, чувствуешь ли ты, что у меня никого нет кроме тебя, кто бы укрепил мою веру в Иное, что мои мысли постоянно стремятся к тебе, не только к самому любимому человеку, который у меня есть, но и к тому, кто, будучи сам в безвыходном положении, удерживает позицию, которую мы вместе заняли.

Сначала я хочу ответить тебе: я рада публикации твоих стихотворений; тебе в самом деле не надо благодарить меня за “Слово и истину” – да, тебе вообще не надо меня благодарить ни за что и никогда, ведь в такие мгновения меня сильнее тяготит вина по отношению к тебе, я ее глубоко ощущаю, хотя и не могу точно определить, в чем ее суть. Было бы прекрасно, если бы ты установил контакт с Хильдой де Мендельсон; я ее очень люблю и до определенной степени ценю. – А теперь я хочу немного рассказать о себе, мой рассказ будет совсем банальным, но поверь мне, что мои мысли и дела не полностью исчерпываются тем, чем я занята вовне.

Тебе уже известно, что меня приняли на радиостанцию “Красный-белый-красный” в качестве “Script Writer Editor”[13]13
  Литературный редактор (англ.


[Закрыть]; я сижу в комнате, где еще два сотрудника и две секретарши; я и эти двое сотрудников обрабатываем театральные пьесы для радио; кроме того, я должна время от времени сама писать радиопьесы, еженедельно готовить рецензии на фильмы, читать и оценивать неимоверное количество рукописей, в массе своей очень плохих. То, чем я занимаюсь, не всегда плохо, для Австрии даже довольно рискованно то, что мы предлагаем нашим слушателям – от Элиота до Ануя, – однако мы, как ни странно, даже имеем успех. Ты, возможно, не одобришь того, что я столь ужасающе “прилежна”, я добилась определенного успеха и смогла обеспечить себе очень хорошее положение за короткое время, и, хотя моя работа меня во многих отношениях не удовлетворяет, я делаю ее с удовольствием и радуюсь тому, что могу работать. Я решила для себя – хотя не знаю, удастся ли это осуществить, – что останусь здесь на год, а потом уеду в Германию, перейду на немецкую радиостанцию – если я когда-нибудь полностью освою ремесло. Я случайно попала на радио, и до сих пор мне не приходило в голову сделать эту работу своей профессией, но теперь, когда я вижу, что мне дается шанс – причем не самый худший, если вспомнить, что нынче очень трудно овладеть сколько-нибудь приличной профессией, – я почти готова его использовать. Хочу спросить тебя, как ты к этому относишься, поскольку, строя такие планы, я думаю – пусть тебе это и покажется странным – о “нас”.

Дорогой Пауль, я знаю, что ты теперь меня больше не любишь, что ты больше не думаешь о том, чтобы взять меня к себе, – и все же я не могу иначе, не могу не надеяться, не работать с надеждой подготовить тем самым почву для совместной жизни с тобой, что дало бы нам определенную материальную стабильность, позволило бы нам – здесь ли, там ли – начать все заново.

Я больше не могу и не хочу ничего обещать и ни в чем тебя заверять. Скорее, я ищу какое-то доказательство, и мне все равно, примешь ты его или нет; возможно, в твоих глазах это ложное и плохое доказательство. Но я уверилась в том, что могу “обеспечить” именно “эту” сторону жизни лучше, чем ты, и, если я претендую на то, что люблю тебя, я должна суметь ее обеспечить.

Тебя нет здесь со мной, и мне от этого и легче, и тяжелее. Я до боли тоскую по тебе и все же иногда радуюсь, что у меня сейчас нет возможности к тебе поехать; я должна обрести еще большую уверенность, я должна обрести уверенность ради тебя.

Не отвечай мне на эти строки – разве что у тебя самого возникнет такая потребность. Пиши мне вообще, пиши, чтобы я знала тебя и не была такой одинокой в суете мимолетных дней и событий, среди множества людей и многих дел.

Только что у меня были Нани и Клаус. Нани нашла комнату неподалеку от Главной таможни и очень этому радуется. Два стихотворения, которые ты послал Клаусу, мне известны, я положила их к другим, что у меня были. Сегодня я перепишу для Клауса “Воду и огонь”, чтобы тебе не нужно было пересылать ему его.

Об этом стихотворении: оно для меня совершенно ново и неожиданно, у меня такое ощущение, словно вдруг прорвался поток ассоциаций и открылась новая дверь. Возможно, это самое прекрасное твое стихотворение, и я не боюсь того, что оно будет “самым последним”. Я несказанно счастлива и, погружаясь в твою темную пору, полна надежды на тебя. Ты часто ставил мне в упрек, что меня не трогают твои стихи. Очень прошу: отбрось подобные мысли – я говорю не об одном этом стихотворении, о других тоже. Порой я живу и дышу только ими и сквозь них.

Прими мои наилучшие пожелания и – если мне позволительно неуклюже воспользоваться твоим словом – “вспомни: что была я тем, что я есмь!”

Ингеборг.

Дорогой мой, этой же почтой отправляю тебе сегодня посылочку к Рождеству; надеюсь, она тебя хоть немного порадует. Желаю тебе всего самого-самого в Сочельник, и попытайся подумать о том, что я думаю о тебе.

Нани и Клаус очень ждут весточки от тебя.

16 дек. 1951 года

…с Хильдой де Мендельсон… – Речь идет о Хильде Шпиль, по мужу – де Мендельсон.

…на радиостанцию “Красный-белый-красный”… – Австрийская радиостанция “Rot-Weiß-Rot” была названа в соответствии с цветами национального флага Австрийской республики.

…писать радиопьесы… – Первая радиопьеса Бахман “Торговля снами” транслировалась по радио в феврале 1952 года.

… ”вспомни, что была я тем, что я есмь!”— Аллюзия на строку из “Воды и огня” Целана: “вспомни, что был я тем, что я есмь”.

<Париж> 16.02.1952

Дорогая Ингеборг!

Только потому, что мне очень тяжело отвечать на твое письмо, я пишу лишь сегодня. Это не первое мое письмо к тебе за то время, пока я ищу ответ, но, надеюсь, на сей раз – письмо, которое я еще и отправлю.

Я решился сказать вот что: Инга, не будем больше говорить о том, чего не вернуть: такие разговоры только растравляют старую рану, сердят и расстраивают меня, ворошат прошлое – а это прошлое часто казалось мне провинностью, ты это знаешь, я давал тебе возможность это почувствовать, даже понять, – они окунают все вещи в темень, над которой приходится потом долго сидеть, чтобы опять вытащить их оттуда, дружба же упорно не желает выступить в роли спасителя… Видишь, происходит противоположное тому, чего ты хочешь: немногими словами, которые время часто, но неравномерно приносит мне от тебя, ты создаешь неясности, и мне приходится вести с ними тяжбу, такую же беспощадную, как в свое время – с тобой.

Нет, не будем больше гадать о невозвратном, Ингеборг. И, пожалуйста, не приезжай ради меня в Париж! Мы только причиним боль друг другу, ты мне и я тебе – какой в этом смысл, скажи?

Мы достаточно друг о друге знаем, чтобы понять: между нами возможна только дружба. Другое непоправимо потеряно.

Когда ты пишешь мне, я понимаю, что для тебя эта дружба что-то значит.

Еще два вопроса: д-р Шёнвизе уже раздумал делать радиопередачу по моим стихам? Мило ничего мне не написал, значит, и с приглашением в Германию ничего не выйдет?

От Хильды Шпиль я месяца два назад получил милое письмо, и на этом пока все кончилось; на мое письмо, где я спрашиваю, есть ли еще надежда найти издателя, она не ответила.

Я очень расстроен из-за этой истории с моими стихами, но никто не помогает. Tant pis[14]14
  Тем хуже (франц.).


[Закрыть].

Поскорее дай знать о себе, Инга. Я всегда радуюсь, когда ты мне пишешь. Я в самом деле радуюсь,

Пауль.

Бандероль я, к сожалению, не получил; наверное, она пропала.

…они окунают все вещи в темень… – Отсылка на стихотворение Пауля Целана “В темень обмокнуты вишни любви…”, которое, в свою очередь, обыгрывает строчку из Гёльдерлина. (Прим. перев.)

Другое непоправимо потеряно. – В начале ноября 1951 г. Целан познакомился с французской художницей-графиком Жизель де Лестранж, в конце 1952-го она стала его женой.

…д-р Шёнвизе… – Эрнст Шёнвизе (1905–1991) – австрийский поэт, в то время – руководитель литературной редакции на радиостанции “Красный-белый-красный” в Зальцбурге.

Вена, 10 июля 1952 года

Дорогой Пауль!

Пишу, не дождавшись письма от тебя. Попытайся написать мне поскорее, прошу тебя, мне очень хотелось бы знать, как ты поживаешь! Из Мюнхена я поехала еще и в Штутгарт и разговаривала там с д-ром Кохом, который очень расстроен твоим отказом. Он уже все подготовил для твоего выступления, которое, пожалуй, могло бы иметь важные последствия. С тобой хотел познакомиться Дингельдей, директор издательского объединения. Обязательно напиши Коху, чтобы все получилось с этими переводами и, возможно, с книжкой стихов. Не забудь также, что в этом очень заинтересованы “Франкфуртер Хефте” – издательство.

И в первую очередь: прямо сейчас отправь Ровольту рукопись. Я, разумеется, свою рукопись посылать не стала, потому что не хочу, чтобы нас снова “сталкивали” друг с другом, и чтобы не повторилась ситуация как в Ниендорфе. Моей вины там не было, а ты обвинил меня – что же скажешь на этот раз? Пойми, я не могу послать свою рукопись. На днях я дам Ровольту окончательный ответ.

Я снова виделась с Нани и Клаусом. Мне нелегко далось рассказать им о тебе и о тех днях в Германии; тем более трудно, что я не знаю, как ты теперь к этому относишься, с определенной дистанции. Мне и самой пока еще неясно, почему возникли тогда все эти трения и напряженность. Я лишь отчетливо вижу, что наш первый разговор уничтожил все мои надежды и старания прошлых лет, что ты сумел обидеть меня намного сильнее, чем я тебя когда-нибудь обижала. Не знаю, удалось ли тебе уже дать себе отчет в том, что ты мне тогда сказал, в тот самый момент, когда я приняла окончательное решение перебраться к тебе, вновь обрести тебя, отправиться с тобой в “джунгли” – неважно, в какой форме; и я не понимаю лишь одного: почему ты через несколько часов или дней, когда мне уже было известно, что ты уходишь к другой, стал упрекать меня в том, что я не была с тобой рядом в этих самых немецких “джунглях”. Ответь мне, как я могу быть рядом с тобой, если ты уже давно ушел от меня? Во мне все холодеет от мысли, что все произошло уже давно и я этого не почувствовала, что я была такой непонятливой.

Но я хочу попытаться сохранить дружбу, которую ты мне предлагаешь. Ей долго еще будет мешать то самое смятение, от которого долго еще будет несвободна и твоя дружба со мной.

Но я и теперь всем сердцем с тобой.

Ингеборг.

Нани очень сердится[15]15
  Она действительно осыпала меня упреками!


[Закрыть], что я не вернула ей рукопись, а отдала тебе. Пожалуйста, пришли нам ее поскорее.

Кроме того, для радиопередачи и для журнала “Фурхе” мне срочно требуются последние твои стихотворения, примерно десять или двенадцать. Проф. Фихтнер недавно звонил мне и спрашивал о них. Пусть там будут “Вода и огонь” и “Сделай горьким меня”, ладно?

…сд-ром Кохом… – Д-р Кох – главный редактор Немецкого издательского объединения, способствовавший публикации сборника Целана “Мак и память”.

…Дингельдей… – Хельмут Дингельдей – сотрудник штутгартского издательства “Крёнер”. Бахман ошибочно именует его директором Немецкого издательского объединения.

… “Франкфуртер Хефте”… — левокатолический журнал, основанный в 1945-м во Франкфурте-на-Майне. Стихи Целана публиковались в нем в первой половине 1950-х годов.

…Ровольту… – Эрнст Ровольт (1887–1960) – владелец крупнейшего немецкого издательства “Ровольт”, после 1945-го обосновавшегося в Гамбурге. С Целаном он познакомился в 1952 году на собрании объединения молодых немецких писателей – “Группа 47”.

…свою рукопись посылать не стала… – Речь идет о рукописи поэтического сборника Ингеборг Бахман “Отсроченное время”.

…ситуация как в Ниендорфе. – В Ниендорфе (Германия) в мае 1952 года состоялось собрание “Группы 47”, на которое были приглашены Пауль Целан и Ингеборг Бахман. Целан ревниво воспринял успех поэтессы, посчитав, что своим неуспехом он отчасти обязан ей.

…для журнала “Фурхе”… – независимый австрийский католический еженедельник, основанный в 1945 году.

“Сделай горьким меня”— Имеется в виду стихотворение “Пересчитай миндаль”.

Вена, 29 июня 1953 года

Прости, что я лишь сегодня благодарю тебя за стихи. Я не могла собраться с духом.

Нани и Клаус много рассказали мне о Париже, и теперь мне не так тяжело писать это письмо.

В августе уеду из Вены, поеду в Италию, обратно я не вернусь.

Мне теперь очень жаль, что я не смогла приехать в мае.

Для меня твои стихи – самое ценное из того, что я беру с собой.

Желаю тебе счастья и знаю, что оно к тебе теперь придет.

Ингеборг.

…поеду в Италию, обратно я не вернусь. – В августе 1953-го Бахман поселяется на острове Искья в Неаполитанском заливе, а в октябре переезжает в Рим, где живет до осени 1957-го. В эти месяцы и годы ее связывают близкие отношения с немецким композитором Хансом Вернером Хенце (р. 1926).

Париж, 20.10.1957

Кёльн. На Подворье

 
Время сердца, при
грезившиеся —
цифрами полуночи.
 
 
Что-то сказано в тишину, что-то умолчано.
Что-то своею дорогой ушло.
Изгнанное и Забытое
приют обрели.
……………………………………..
О, соборы.
О, соборы невидимые,
о, реки укромные,
о, часы глубоко внутри нас[16]16
  Перевод Алёши Прокопьева.


[Закрыть].
 

Париж, набережная Бурбон, воскресенье, 20 октября 1957, половина третьего

“Кёльн, На Подворье” – Ингеборг Бахман и Пауль Целан, которые участвовали в конференции “Литературная критика – под критическим углом зрения”, после ее окончания, 14 октября, встретились в Кёльне, в отеле на улице Подворье, где остановился Пауль Целан. Улица находится недалеко от собора и берега Рейна; она ведет от дворца архиепископа (“Подворья”) к Ратушной площади; в Средние века этот район был заселен евреями. 14 октября возобновились любовные отношения между Ингеборг Бахман и Паулем Целаном; эта связь продолжалась до мая 1958 года.