Читать книгу "Иностранная литература №10/2012"

<Париж> 23.X.59.

Дорогой Макс Фриш,

гитлеризм, гитлеризм, гитлеризм. Те самые фуражки.

Вы уж взгляните, пожалуйста, что пишет господин Блёкер – первейший немецкий критик нового поколения, милостью господина Рихнера; автор, ах, сочинений о Кафке и Бахман.

Всего доброго!

Ваш Пауль Целан.

Пауль Целан

78, Рю де Лоншан (16 округ)

Париж, 23 октября 1959

(Надписано)

В редакцию литературного приложения к газете “Тагесшпигель ”, Берлин

Поскольку я, как бы ни обстояли теперь дела в Германии, не могу допустить, чтобы один из ваших, надеюсь, многочисленных читателей сказал по поводу появившейся в вашем выпуске от 11 октября сего года рецензии на мои стихотворения (рецензент: Гюнтер Блёкер) то, что тут необходимо сказать, я это сделаю сам: это, как и моя большая свобода по отношению к немецкому языку – родному для меня, – возможно, объясняется моим происхождением.

Я пишу вам письмо: ибо коммуникативный характер языка сдерживает и отягощает меня меньше, чем других; я действую в пустоте.

“Фуга смерти” – а сегодня я вынужден признаться, что являюсь ее легкомысленным автором – в самом деле представляет собой графическую фигуру, в которой звук не поднимается до того рубежа, где он может принять на себя смыслообразующую функцию. Существенно тут не мировоззрение, а комбинаторика.

Освенцим, Треблинка, Терезиенштадт, Маутхаузен, убийства, отравляющие газы: даже там, где мое стихотворение вспоминает о них, получаются лишь упражнения в контрапункте на нотной бумаге.

Сейчас действительно самое время разоблачить того, кто, хотя и не вполне утратил память, пишет стихотворения по-немецки – это, возможно, объясняется его происхождением. Для разоблачения настоятельно рекомендуется употреблять такие проверенные выражения, как “увлеченный комбинаторикой интеллект”, “лишенный аромата” и тому подобное. Впрочем, некоторые авторы – это, возможно, объясняется их происхождением – в один прекрасный день сами себя разоблачают; тогда достаточно вкратце намекнуть на уже имевшее место саморазоблачение; после чего можно спокойно продолжать писать о Кафке.

Но, возразите вы, под “происхождением” рецензент подразумевает всего лишь место рождения автора этих графических фигур. Я вынужден с вами согласиться: реальности Блёкера – и не в последнюю очередь дружеские советы в конце его рецензии – определенно свидетельствуют в пользу такого толкования. Значит, мое письмо – скажете вы теперь, как бы ставя точку, – не имеет ничего общего с вышеупомянутой рецензией. Я и на сей раз с вами соглашусь. Действительно. Ничего общего. Ни малейших точек соприкосновения. Ведь я действую в пустоте.

(Пауль Целан)

P. S. Всё в этом письме, что подчеркнуто, вышло из-под пера вашего сотрудника Блёкера.

Второе приложение: копия рецензии Гюнтера Блёкера “Стихотворения как графические фигуры”.

…милостью господина Рихнер а… – Макс Рихнер (1897–1965) – заведующий литературным отделом цюрихской газеты “Ди Тат”; одним из первых на Западе опубликовал в 1948 году несколько стихотворений Целана. Какое отношение он имеет к Блёкеру, непонятно.

…сочинений о Кафке и Бахман. – В сборнике статей Гюнтера Блёкера “Новые реальности” (Дармштадт, 1957) имеется эссе о Кафке. Блёкер с самого начала писал рецензии на произведения Бахман; его рецензия на радиопьесу “Добрый бог Манхэттена” появилась в газете “Цайт” 17.10.1958.

Утикон, 6.11.59

Дорогой Пауль Целан!

Написал Вам уже четыре письма, очень длинные, а потом еще и пятое, короткое, ни одно не отправил. Однако не ответить Вам я не могу. Что же мне написать Вам? Мое политическое согласие с Вами, на которое Вы, естественно, можете рассчитывать, лишь заслонило бы собой то, что особенно задело меня в Вашем коротком письме, – Вашу личную проблему, о коей мне не приличествует рассуждать, в особенности потому, что Вы представили ее мне не как таковую, а как проблему политическую, объективную. Поверьте мне, я пребываю в подлинном замешательстве, и письмо к Вам занимает меня уже несколько дней, я потратил на него все утренние и все вечерние часы. Вы удостаиваете меня кредитом доверия, предполагая, что я не являюсь антисемитом. Поймете ли Вы, если я скажу, что не знаю, как таким кредитом распорядиться? Я не имею ни малейшего представления, в чем еще удостаиваете Вы меня доверием. Мой жизненный опыт подсказывает, что с точки зрения человеческих отношений ничего хорошего не получится, если, как это могло бы произойти между Вами и мной, я просто признаю Вашу правоту, и я обеспокоен тем, что мне отводят достаточно ограниченную роль надежного противника нацизма. Ваше письмо, дорогой Пауль Целан, не адресует мне вопроса, оно дает мне шанс хорошо зарекомендовать себя, если я отреагирую на критику Блёкера так же, как Вы. Именно это и вызывает во мне неприятие. После стольких несостоявшихся писем я хотел было написать Вам: да, Вы правы, Вы правы. Я хотел подчиниться. Как же мне трудно дается это подчинение, дорогой Пауль Целан. Помните нашу встречу в Сильсе: я так обрадовался, увидев Ваше лицо и услышав Ваш голос, после того как Ваше имя – а оно для меня давно уже было именем поэта – стало играть важную роль в моей самой что ни на есть личной жизни. Я тогда боялся Вас, теперь я снова Вас боюсь. Способны ли Вы на дружбу? Даже в том случае, если я в чем-то не согласен с Вами? Могу Вас заверить, что меня тоже ужасают симптомы гитлеризма, укажу далее на то, что новые угрозы, как нам обоим известно, едва ли можно распознать по признаку схожести с гитлеризмом прошлого. Однако если мы хотим мыслить политическими категориями, нам, как мне кажется, следует абстрагироваться от всех ситуаций, к которым может быть примешан вопрос о том, как нам следует относиться к литературной критике вообще. Не знаю, бывает ли так с Вами, но со мною бывает: я радуюсь, когда выясняется, что критик, задевший мое самолюбие, с политической точки зрения представляет сомнительную фигуру. А что меня, к примеру, обижает больше всего, так это не разгромная рецензия, а звучащие в ней полутона признания, которые показывают: критик (как бы ублюдочно он ни выражался) почуял мою сегодняшнюю слабину или пределы, которые мне вообще не дано переступить. С определенного возраста, а именно с той поры, когда наш путь уже отмечен некоторыми достижениями, мы меньше страдаем от какой-то случайной неудачи, чем от вдруг обнаружившихся пределов наших возможностей как таковых, и я могу предположить, что от этого страдает даже человек, чьи возможности огромны и необычны, то есть такой человек как Вы. Не обижайтесь на меня, дорогой Пауль Целан, если я позволю себе вспомнить, сколь болезненно действует на нас публичное непонимание и в том случае, когда нет причины подозревать критика в антисемитизме. ГИТЛЕРИЗМ, ГИТЛЕРИЗМ, ГИТЛЕРИЗМ. ТЕ САМЫЕ ФУРАЖКИ! – пишете Вы. Я считаю, что рецензия Блёкера нехороша, она не свободна от двусмысленных выражений, в этом я с Вами согласен, хотя позволю себе заметить и другое: и Ваш ответ на рецензию, хотя он являет собой шедевр словесного остроумия, тоже нехорош. Ваш ответ принуждает меня (хотя я уважаю Вас добровольно, без принуждения) уважать Вас, то есть безоглядно поверить в то, что Вы, дорогой Пауль Целан, совершенно свободны от побуждений, которые воздействуют на нас всех, от побуждений, связанных с тщеславием и оскорбленным самолюбием. Ибо если в Вашем гневе содержится хотя бы искорка этих чувств, то взывать к памяти о лагерях смерти, как мне кажется, непозволительно и чудовищно. Впрочем, кому я это говорю! Когда Вы превращаете литературную критику, подобную блёкеровской, в политический феномен, то с одной стороны, как я полагаю, это справедливо, с другой же – нет, и одна проблема представляет другую в ложном свете. Мне нелегко отправлять это письмо, которое может привести к тому, что Вы от меня отвернетесь или же отмолчитесь, что означало бы конец нашей дружбы, еще по-настоящему не начавшейся. Возможно, в том, что я понимаю под дружбой, Вы вовсе и не нуждаетесь, не желаете ее, но дружба – единственное, что я готов предложить.

От всего сердца Ваш

Макс Фриш.

Кирхгассе, 33

Цюрих, понедельник. /9 ноября 1959 года/

Дорогой Пауль!

Я ненадолго съездила в Германию и вернулась больная – грипп, жуткая головная боль, поэтому не получилось написать тебе сразу. А вот теперь по другой причине не получается написать тебе так, как обычно, поскольку я узнала, что Макс написал тебе письмо, и это навалилось на меня – навалились мои страхи и беспомощность. Я могла бы воспрепятствовать отправлению его письма, но по-прежнему считаю, что не имела на это права, и вот теперь мне придется провести следующие дни в ожидании и неопределенности.

Я хочу вернуться к исходной точке и ответить тебе – независимо от всего этого, – но ответ мой не складывается, и не потому, что я лишена самостоятельности, а потому, что на первую проблему наваливается проблема вторая.

Ответил ли тебе Блёкер в какой-либо форме, и что он ответил? Мне хорошо известно, что он иногда запросто и самым легкомысленным образом может обидеть своей критикой, так он поступил и со мной, когда вышла вторая книжка моих стихов. Существует ли в случае с твоей книгой какая-то другая причина, не в антисемитизме ли тут дело? Получив твое письмо, я тоже так подумала, но не уверена полностью, поэтому и спрашиваю, ответил ли он тебе. Позволь, я начну о другом: Пауль, я порой боюсь, что ты вообще не замечаешь, насколько люди восхищаются твоими стихами, сколь велико их воздействие, и как раз твоя слава (позволь мне произнести это слово вслух, первый и последний раз, и не отмахивайся от него) служит и будет служить причиной тому, что многие будут стараться принизить ее, любым способом, и, наконец, существуют ведь и нападки беспричинные – словно все необычное, выпадающее из ряда, для людей невыносимо, словно они этого не желают терпеть. Мне бы лучше всего сейчас позвонить тебе, поговорить обо всем, но я боюсь подойти к телефону, ведь поговорить можно лишь очень коротко, да я и не знаю, как ты сейчас отреагируешь на мой звонок.

25 и 26 ноября я буду во Франкфурте, а потом – еще через две недели, в декабре, – выступлю с лекциями там же.

Если бы нам удалось повидаться! Если ты не сможешь хоть раз приехать зимой во Франкфурт, я попытаюсь приехать в Париж.

Дорогой Пауль, как мало в моем письме того, что волнует меня сейчас. Если бы твои чувства смогли дополнить написанное мною, пока я тебя снова не увижу!

Твоя

Ингеборг.

/9 ноября 1959 года/ — Дата вписана рукой Пауля Целана.

…съездила в Германию… – Ингеборг Бахман принимала участие в собрании “Группы 47” в замке Эльмау в конце октября 1959 года.

…Макс написал тебе письмо… – Письмо от 6 ноября 1959 года, по поводу которого Целан записал в своем дневнике: “Трусость, изолганность, низость”.

…выступлю с лекциями там же. – С конца ноября 1959 года Ингеборг Бахман читала во Франкфуртском университете лекции о поэтике.

Париж, 12 ноября 1959 года

Я написал тебе 17 октября, Ингеборг, – попав в беду.

23 октября, не дождавшись ответа, я, еще не справившийся с этой бедой, написал Максу Фришу. Потом, поскольку беда продолжалась, я пытался связаться с тобой по телефону, много раз – но напрасно.

Ты – как я узнал из газет – поехала на встречу “Группы 47” и там снискала большой успех рассказом “Всё”.

Сегодня утром пришло наконец твое письмо, сегодня во второй половине дня – письмо от Макса Фриша. Что ты мне написала, Ингеборг, ты знаешь сама.

Что написал Макс Фриш, ты тоже знаешь.

Ты также знаешь – точнее, знала когда-то, – что я пытался выразить в “Фуге смерти”. Ты знаешь – нет, знала раньше, – а потому должна теперь вспомнить, что “Фуга смерти” для меня, помимо прочего, вот что: надгробная надпись и могила. Кто пишет о “Фуге смерти” так, как написал этот Блёкер, – оскверняет могилы.

У моей мамы тоже есть только такая могила.

Макс Фриш подозревает меня в тщеславии и честолюбии; на мои написанные в беде фразы – да, там была всего одна фраза: но я (по глупости) верил, что за ней угадывается много других! – он отвечает различными aperçus[18]18
  Остроумными замечаниями (франц.).


[Закрыть] и предположениями касательно всяких проблем, возникающих у “писателя”, – например, “нашего отношения к литературной критике вообще”. Нет, я должен, хотя и думаю, что Макс Фриш сохранил копию своего письма – сам я тоже сейчас пишу под копирку… – процитировать еще одну его фразу: “Ибо если в Вашем гневе содержится хотя бы искорка этих чувств (имеются в виду “тщеславие и болезненное честолюбие”), то взывать к памяти о лагерях смерти, как мне кажется, непозволительно и чудовищно”. Это пишет Макс Фриш.

Ты же, Ингеборг, пытаешься утешить меня моей “славой”.

Как ни тяжело мне, Ингеборг, – а такое дается тяжело, – я прошу тебя больше мне не писать, не звонить и не посылать никаких книг; ни сейчас, ни в ближайшие месяцы – еще долго. Ту же просьбу я направляю через тебя Максу Фришу. И, пожалуйста, не ставьте меня в положение, когда я вынужден буду посылать ваши письма обратно!

Я, хотя перед глазами у меня стоит многое, не хочу продолжать это письмо.

Я должен думать о маме.

Я должен думать о Жизели и нашем ребенке.

Я искренне желаю тебе, Ингеборг, всего доброго! Пусть у тебя все будет хорошо!

Пауль.

…написал Максу Фришу. – См. письмо 201.

…письмо от Макса Фриша. – См. письмо 203.

…Я должен думать о маме. – Мать Пауля Целана, Фридерика Анчель (1895–1942?), была убита зимой 1942/1943 г. в Михайловке, немецком концентрационном лагере на Украине.

<Париж> 17.XI.59

Я беспокоюсь о тебе, Ингеборг.

Но ты должна понять: мой крик о помощи – ты его не слышишь, ты не в себе (где я надеюсь тебя застать), ты… в литературе.

А тут еще Макс Фриш, воспринимающий этот “случай” – на самом деле крик! – как нечто интересное в литературном плане…

Так что напиши, пожалуйста, или пошли мне – телеграммой – телефонный номер своей квартиры на Кирхгассе.

(Пожалуйста, не звони: у нас гость, Рольф Шрёрс…)

Пауль.

…квартиры, на Кирхгассе. – Квартира Ингеборг Бахман в Цюрихе.

Цюрих, 18.11.1959

Среда, полдень,

только что экспресс-почтой пришло твое письмо, Пауль, слава богу. Я снова могу дышать. Вчера я в отчаянии попыталась написать Жизели, не дописанное письмо лежит передо мной, не хочу приводить ее в смятение, но передаю ей через тебя мою искреннюю просьбу отнестись ко мне по-сестрински, с чувством и пониманием, которое может донести до тебя мою беду, весь конфликт – и всю мою несвободу в том письме, плохом, я это знаю, лишенном жизни.

Последние дни здесь, с тех пор как получила твое письмо, – все было ужасно, во взвешенном состоянии, на краю разрыва, друг другу нанесено столько ран. Но я не могу и не имею права говорить о том, что происходит здесь.

А вот о нас с тобой я говорить должна. Нельзя такому случиться, чтобы ты и я еще раз потеряли друг друга, – меня это уничтожит. Ты говоришь, что я не в себе, а… в литературе! Нет, прошу тебя, это не так, куда завели тебя твои мысли? Я там, где я была всегда, только вся потерянная, готовая рухнуть под давящим грузом, как тяжело нести на себе даже одного человека, впадающего в одиночество под воздействием болезни и саморазрушения. Я знаю, мне надо быть еще сильнее, и я смогу.

Я услышу тебя, но и ты помоги мне – услышь меня. Шлю тебе телеграмму с номером телефона и молюсь о том, чтобы мы нашли нужные слова.

Ингеборг.

…что происходит здесь. – Имеются в виду отношения Ингеборг Бахман с Максом Фришем.

Цюрих, 21.12.1959

Понедельник

20-12-1959

Дорогой Пауль!

Я долго не решалась написать и лишь поздравила тебя с днем рождения. Надеюсь, я что-нибудь придумаю или что-нибудь поможет мне найти слова, которые помогли бы нам всем, ведь дело касается не только тебя и меня, и я надеюсь также, что Клаус обрисует тебе всю трудность здешней ситуации лучше, чем это получилось бы у меня в письме. Вчера вечером мы примерно на час увиделись с Клаусом, поговорить удалось немного, под шум громкоговорителей в кафе между двумя поездами, и лишь после этого все снова обрушилось на меня: вопросы, вопросы, и у меня такое чувство, будто я теперь знаю обо всем не больше, чем прежде, несмотря на то что милый Клаус очень старался все рассказать. Пауль, по этой причине мне придется сказать о некоторых вещах очень прямо, чтобы не осталось недомолвок и никакой неопределенности. Тот совет, который я не могла дать во время нашего телефонного разговора, – ты помнишь? Сначала вот что: все началось с того, что ты посчитал письмо Макса недостойным ответа и что оскорбление, связанное с твоим, содержащимся в письме ко мне, обидным отказом от письменного общения с ним, остается для него в силе и теперь, когда ты и я нашли друг для друга слова примирения. Макса же это не коснулось, ведь именно его письмо было главной причиной случившегося; больше того, это наводит его на еще худшие мысли, и по отношению ко мне тоже, поскольку ситуация выглядит так, будто мне есть дело только до тебя, до твоей беды, до наших с тобой отношений. Тогда, после твоего первого письма и раздора, которое оно вызвало между Максом и мной, так что я опасалась буквально за все, я смогла добиться только одного – чтобы мы с ним об этом молчали (и стало еще хуже: тягостное молчание между мною и Максом). А недавно Хильдесхаймер, который был здесь проездом, рассказал мне, что ты назвал поведение Макса “подозрительным”; мы говорили с глазу на глаз, и я Максу не стала это передавать, но рассказ Хильдесхаймера привел меня в ужас: я в таком случае не могу понять, чего ты от меня ждешь и как это молчаливое приятие оскорбления, этот стыд должны согласоваться с требованиями человека, с которым я живу, хотя бы самыми элементарными. Порой у меня все настолько путалось в голове, что я хотела уйти отсюда, навсегда, и не хотела тебя больше видеть – из-за этого, а еще и потому, что считала: либо я вас обоих сохраню, либо обоих потеряю, и оказывалась перед невозможным выбором. Но возможность существует, она должна существовать, вот только в одиночку ее не создать. Думаю, ты должен написать Максу, как бы там ни было, но написать с той четкостью, которая породит определенность. И я знаю, для него непереносимо – думать, что я должна загладить конфликт, который возник между вами.

Пауль, я догадываюсь, какую трудную пору ты пережил, но догадываешься ли ты, что произошло здесь, со мной, – в этом я порой сомневаюсь. Я и Клаусу не все смогла рассказать, это было невозможно.

А еще эти нагрузки, Франкфурт, работа днем и ночью несколько недель подряд, ведение хозяйства на два дома, без прислуги, все сошлось вместе так, что хуже не бывает, – я порой удивляюсь, что еще держусь на ногах. Дальше так невозможно, и как только закончится семестр, мы уедем в деревню, в Южную Швейцарию или Северную Италию, насовсем, – если только удастся до того времени продержаться.

А еще впереди Рождество. В Каринтию я не поеду, нужно работать, праздника у меня не будет. Сегодня во второй половине дня я написала Жизели – не осложняй ее жизнь, будьте счастливы, и у вас есть Эрик, я часто думаю о нем и о том, что он есть на свете.

Ингеборг.

…между двумя поездами… – Клаус Демус во время деловой поездки 19.12.1959 был в Париже и посетил Целана, а затем сделал остановку в Цюрихе.

…Хильдесхаймер… – Вольфганг Хильдесхаймер (1916–1991) – немецкий писатель и художник, член “Группы 47”, посетил Пауля Целана в Париже в конце декабря 1959 г.

19.02.1960

Февраль 1960 года

Цюрих

Дорогой Пауль!

После всего, что случилось, я считаю, что для нас больше не существует никакого продолжения. Для меня оно теперь невозможно.

Мне очень трудно говорить об этом.

Желаю тебе всего доброго.

Ингеборг.

…невозможно. – На сохранившемся конверте рукой Целана написано: “Браво, Блёкер! Браво, Бахман!”

/Poincaré 39–63/

Париж, 19 мая 1960 года

Я пишу тебе, Ингеборг.

Ты еще помнишь, что я сказал, когда видел тебя в последний раз, два года назад, в Париже, в такси перед твоим отъездом?

Я это помню, Ингеборг.

“Не растрачивай себя в авантюрах, Ингеборг”, – вот что я тогда сказал.

Ты растратила себя в авантюрах – а что ты этого даже не понимаешь, как раз и является… доказательством.

Всем, кто так охотно клевещет на меня, ты веришь на слово; а моего мнения даже не спрашиваешь. Всё, что обо мне налгали, для тебя имеет силу свидетельства. Меня же самого ты не воспринимаешь всерьез, не хочешь всерьез признавать, не хочешь ни о чем спрашивать.

Ингеборг, на чьей же ты стороне? Приходит такой вот Блёкер, приходит осквернитель могил, я пишу тебе, в отчаянье, а у тебя не находится для меня ни словечка, ни звука: ты уезжаешь на литературные чтения. (Но когда речь заходит о какой-то литературной премии, ты пишешь мне сразу же, “во вторник ночью”.)

И потом вдруг – а я ведь далеко не все перечислил – я получаю письмо, где “после всего, что произошло”, ты выражаешь дружеские чувства ко мне…

Тебе не стыдно, Ингеборг?

Я пишу тебе, Ингеборг.

Пишу, среди прочего, и потому, что должен сказать тебе: 24-го я еду в Цюрих, чтобы увидеться с Нелли Закс.

Я знаю, ты будешь встречать ее в аэропорту. Я охотно составил бы тебе компанию – но был вынужден сказать Нелли Закс, что меня такой возможности лишили.

Если ты, тем не менее, считаешь такое возможным, то скажи об этом Нелли Закс прямо сейчас и, пожалуйста, поставь в известность меня. Нелли Закс наверняка этому обрадуется.

Если ты хочешь, чтобы мы с тобой поговорили, сообщи мне, пожалуйста, и об этом.

Я не особенно хорошо о тебе высказывался, Ингеборг, в эти последние месяцы – если ты хоть на минуту опять станешь самой собой, ты поймешь, как и почему это получилось.

И – пожалуйста —: Не спрашивай сейчас, прежде чем отвечать или не отвечать мне, совета у других – Спроси себя.

Пауль.

…Poincaré 39–63… — Номер телефона Целана.

Всё, что обо мне налгали… – В начале мая 1960 года вдова поэта Ивана Голля, Клэр Голль (1890–1977), опубликовала материалы “Неизвестное о Пауле Целане”, обвинив Целана в плагиате, в заимствовании мотивов из поздних немецкоязычных стихов ее покойного мужа. Поскольку 19 мая стало известно о присуждении Целану литературной премии имени Бюхнера, в прессе началось бурное обсуждение этих обвинений.

… ”во вторник ночью”. — Начало письма Бахман от 29.12.1959 (см. № 153).

…”после всего, что произошло”… — Цитата из письма Бахман от 12.2.1960 (см. № 157).

…чтобы увидеться с Нелли Закс. – Немецкая поэтесса Нелли Закс (1891–1970), в 1940-м эмигрировавшая в Швецию, прилетела 24 мая 1960 года в Цюрих, чтобы оттуда поехать в Меерсбург (Германия) и 29.05.1960 получить там присужденную ей литературную премию имени Аннеты фон Дросте-Хюльсхоф. Целан встретился с Нелли Закс 25 мая в Цюрихе.