Читать книгу "Иностранная литература №10/2012"

Мюнхен, 5 октября 58 года

Пауль, дорогой Пауль!

Я так долго молчала и все же постоянно думала о тебе, ибо молчание показалось мне более честным в то время, за которое я смогла бы написать тебе только одно письмо, где бы ни слова не было о том, что на самом деле происходило. И все же я очень мучилась, ведь я так боялась за вас в эти уже миновавшие беспокойные парижские дни!

Нынешние август и сентябрь: полные сомнений, и все то новое, что случилось. Помнишь, в тот послеполуденный час, когда мы вышли из твоего дома на рю де Лоншан, пили в кафе перно и ты пошутил – не влюблена ли я? Тогда это было не так, а позднее все произошло очень странным образом, только я не прибегну к таким словам. Несколько дней назад я вернулась из Каринтии, где провела последнее время… нет, я начну иначе, не стану тянуть. В эти последние дни, мои первые в Мюнхене, сюда приехал Макс Фриш, приехал, чтобы спросить меня, смогу ли я жить с ним вместе, и вот теперь все решилось. Я останусь в Мюнхене еще месяца на три, а потом перееду в Цюрих. Пауль, если бы ты был здесь, если бы я могла с тобой поговорить! Я рада случившемуся, я чувствую себя защищенной его любовью, добротой и пониманием, и я лишь иногда печалюсь о самой себе, потому что страх и сомнения не совсем покинули меня, они касаются только меня, а не его. Думаю, что имею право так сказать, ведь мы с тобой знаем – для нас почти невозможно жить с другим человеком. Но поскольку мы это знаем, поскольку мы не обманываем себя и не пытаемся обмануть другого, то может получиться что-то хорошее и доброе, если каждый день прилагать усилия, я теперь все же в это верю.

Хотела бы я пробраться в твои мысли, когда ты прочтешь это письмо. Думай обо мне хорошо!

Когда ты приедешь? Или мне приехать куда-то? Ты приедешь ко мне? Скажи! Я могу открыто видеться с тобой и всегда смогу, я этому очень рада.

Пошли мне свои стихи, всё, что есть нового! И вымолви хоть слово!

Ингеборг.

P. S.

Около двух месяцев назад я снова написала Эжену Вальтеру, я полагаю, что все теперь уладилось, я это сделала еще до того, как пришло твое письмо. Выехав из Неаполя, я хотела сделать остановку в Риме и навестить принцессу, но я была тогда не в состоянии видеть людей, все вокруг, и просто не смогла. И без того здесь, в Мюнхене, приходится подчиняться обстоятельствам (мне придется еще месяц отработать на телевидении), снова люди вокруг, почта, скопившаяся за три месяца, я совершенно потеряла голову, все путаю и привожу в беспорядок.

Зато здесь побывал Клаус, он поднялся по лестнице как раз в тот момент, когда я стояла с чемоданами перед дверью, только что с вокзала, и он был счастлив, рассказывал о Париже и Трире, это было прекрасно, и мы провели вместе два вечера, прежде чем он вместе со своими картинами вернулся в Вену. Сколько раз я в наших разговорах произносила имя Пауль…

И.

…беспокойные парижские дни! – В сентябре 1958-го по Парижу в преддверии референдума о судьбе французских колоний прокатилась волна терактов.

…теперь все решилось. – Ингеборг Бахман жила со швейцарским драматургом и прозаиком Максом Фришем (1911–1991) с ноября 1958-го по осень 1962 года.

…Эжену Вальтеру… – Эжен Вальтер (Юджин Уолтер; 1921–1998) – американский сценарист, поэт, издатель, с 1950-го жил в Париже и Риме, где редактировал журнал “Боттеге оскуре”.

Париж, 9 октября 1938 года

Моя дорогая Ингеборг!

Я должен подумать что-то доброе, для тебя, говоришь ты, – я охотно это думаю, думаю так, как, предваряя меня, думает твое письмо, из которого однозначно говорит доброе. Защищенность, доброта, любовь и готовность к пониманию: ты обо всем этом говоришь, и уже сама способность-к-такому-говоре-нию – порука, что для тебя это сбудется. Возможно, говорю я себе, тебе не стоит так надолго задерживаться в Мюнхене: три месяца это долгий срок.

Удавалось ли тебе и работать? Не забывай, ты хотела мне что-то послать, прозу или стихи.

Я говорю сердцу, чтобы оно пожелало тебе счастья, – оно и так желает, охотно, без подсказки: ему ведь слышно, как ты надеешься и веришь.

Пауль.

…9 октября… – На почтовом штемпеле указано другое число: 8 октября.

Мюнхен

Воскресенье, 26. ю. 1938

Пауль!

Спасибо тебе! Ты видел все дальше, чем я, и сказал мне, не знаю почему, что мне надо уехать отсюда раньше, и вот я на самом деле скоро уезжаю из Мюнхена, 15 ноября. Я скучаю по покою и порядку, а здесь одно сплошное беспокойство, слишком много равнодушия, столько помех, которые я с каждым днем ощущаю все сильнее.

Сначала у меня будет в городе своя квартира (Цюрих, по адресу: семья Хонеггер-Лафатер, Фельдэгштрассе, 21), но потом, весной, перееду в сельскую местность, неподалеку от города.

У меня здесь были трудные дни, много сомнений, бездна отчаяния, но все страхи надо адресовать лишь реальности и растворять их в ней, а не накапливать в голове.

Ты мне не сказал, когда приедешь, когда мы сможем увидеться. Ты не прислал своих стихов! Не убирай от меня свою руку, Пауль, пожалуйста, не убирай!

И напиши мне о себе, о своих днях, мне нужно знать, на чем ты стоишь.

Твое прекрасное, милое письмо, еще раз и еще много раз я радуюсь ему – никакой “тишины”.

Ингеборг.

…никакой “тишины”. – Аллюзия на стихотворение Целана “Тишина!” (“Тишина! Я вонзаю шип в твое сердце…”).

<Париж> 2.XII.58.

Дорогая Ингеборг,

посылаю тебе копию одного сообщения о моем боннском вечере. (Отрывок из письма некоего студента.) Скажи мне, пожалуйста, что ты об этом думаешь.

Пауль.

“…Другие высказывали мнение, что Ваша манера произносить заголовки стихотворений напоминает комика Хайнца Эрхардта. (Я с этим мнением не согласен.) Но главным образом всех возмутила пафосность того места, где речь идет об “осанне”. Уже после окончания вечера мне на глаза попался несправедливый критический выпад в форме карикатуры. На ней был изображен согнувшийся скованный раб, сопением выражающий протест против своих цепей. Под рисунком значилось (здесь-то и начинается подлость): осанна Сыну Давидову!”

…о моем боннском вечере. – Вечер Целана состоялся 17.11.1958 в Боннском университете.

…Жана Фиргеса. – Жан Фиргес (р. 1934) – бельгийско-немецкий литературовед и прозаик, первым написал докторскую диссертацию о поэзии Целана. Публикуемый здесь отрывок из письма Фиргеса (от 19.11.1958) Целан в тот же день послал писателям Вальтеру Хёллереру, Генриху Бёллю, Паулю Шаллюку и Рольфу Шрёрсу.

…речь идет об “осанне”. — В стихотворении “Стретта”: “…эти // хоры, некогда, эти / псалмы. О, о– / санна”. Перевод Ольги Седаковой. (Прим. перев.)

Цюрих

<Цюрих> 10.XII.58

Пауль!

Размышляю над твоим вопросом и над этим письмом, не могу записать всего, о чем думаю, начну, пожалуй, с конца. Считаю, что на твой вопрос нет ответа – ни для тебя, ни такого, который кто-то мог бы дать за тебя в качестве возражения на эту публикацию: ей место в корзине для мусора. Нам ведь известно, что такие люди существуют, в Германии ли или где-то еще, и мы бы очень удивились, если бы все они вдруг разом исчезли. Скорее вопрос тут в том, готов ли ты, входя в зал, заполненный людьми, которых ты специально не отбирал, все-таки читать для тех, кто хочет тебя слушать и кому стыдно за тех, других. Практически лишь с этой позиции можно что-то сделать, принять какое-то решение.

Я не знаю, как изгнать зло из мира, не знаю также, нужно ли его просто терпеть. Но ты ведь существуешь, ты здесь, и ты оказываешь какое-то воздействие, а твои стихи действуют сами по себе и защищают тебя – вот в чем ответ и противовес такому миру.

23 декабря

Рождество совсем близко, мне нужно торопиться. Сегодня утром пришла посылочка от вас; я положу ее завтра утром под рождественскую елку, только потом открою. На прошлой неделе я вам тоже кое-что послала и очень надеюсь, что все дойдет в целости и вовремя. Сразу после Нового года я на несколько дней поеду к своим родителям, надо кое-что обсудить с ними. Мой брат собирается на практику в Израиль. Он принял решение самостоятельно, и меня это радует, по поводу и без повода.

Завтра буду думать о вас. Об Эрике, который сделает этот вечер всамделишным. Нам это удается с трудом.

С любовью.

Ингеборг.

P. S. Получила письмо от принцессы; она послала Нелли Закс 100 долларов, оплатила публикацию Гейма и высылает чеки другим авторам. Прошу тебя, напиши мне, получил ли ты от нее что-нибудь! Я в любом случае, не дожидаясь твоего письма, напишу ей несколько слов, чтобы все было в порядке: она сама просила меня напоминать ей обо всем, так что это будет выглядеть вполне естественно.

Цюрих, 8 февраля 1939 года

Пауль, письмо не сразу написалось, потому что мне пришлось пережить несколько трудных дней, весьма волнительных, а тут еще и грипп, ничего серьезного, но у меня ни на что нет сил, не могу работать, а ведь перед этим все так хорошо шло. И вот теперь опять: холостой ход, сомнения, подавленное состояние.

Непременно хочу увидеть тебя и прикидываю лишь, что удобнее, Базель или Страсбург, на этот раз, в первый раз после такой перемены в моей жизни. Не лучше ли нам повидаться в Цюрихе? Причина в том, что для Макса было бы легче, если бы ты с ним встретился; он уже давно просил меня, чтобы мы не исключали его из своего круга. Не знаю, получается ли у меня все объяснить – он знает, что ты значишь для меня, и никогда не будет возражать против наших встреч, в Базеле, Париже или где-то еще, но я не должна вести себя так, чтобы у него возникло ощущение, будто я с ним тебя избегаю или его – с тобой.

Скажи, как ты к этому относишься! Могу предположить, что тебе будет нелегко, возможно, даже тяжело поддерживать с ним контакт, но ведь познакомиться друг с другом все же можно. И нисколько не сомневайся, не бойся, что у нас с тобой в Цюрихе будет мало времени друг для друга.

Я пока не говорила Максу, что мы с тобой собираемся увидеться, потому что должна сначала услышать ответ от тебя.

Прошу тебя, Пауль, теперь о другом, поскольку мне надо кое-что сказать тебе по поводу телефонного разговора: ты ставишь меня в трудное положение только в том случае, когда начинаешь предполагать, что я могла что-то понять неправильно. Говори мне все, что хочешь сказать, и обдуманное, и необдуманное, для меня все годится – все правильно и все годится.

Твой Блок великолепен, ненарочито необуздан – вулканический взрыв немецкой речи, вызывающий изумление. Я счастлива им, он весь – целое и единое!

Скоро выйдут твои стихи, снова связанные с нашим с тобой временем. (Не забудь позаботиться об обложке, тут порой случаются неприятные сюрпризы.)

Думаю о тебе сильно и много!

Ингеборг.

…стихи, снова связанные с нашим с тобой временем. – Имеется в виду сборник “Решетка языка”, в четвертом разделе которого содержатся стихи, написанные между октябрем 1957-го и январем 1958 года.

<Париж> 2 марта 1959 года

Дорогая Ингеборг,

прежде всего позволь поздравить тебя с премией. Тут ведь приложили руку слепые, однако один из них, должно быть, оказался зрячим – а может, даже многие.

О себе я мало что могу сообщить. Ежедневно сталкиваюсь с подлостями, их мне подносят в изобилии, на каждом перекрестке. Последнего “друга”, который премировал меня (и Жизель) своей лживостью, зовут Рене Шар. Почему бы и нет? Я ведь переводил написанные им стихи (к сожалению!), поэтому дело не могло обойтись без его благодарности, которую я имел удовольствие испытывать на себе и раньше – правда, в меньших дозах.

 
Ложь и подлость. Почти повсюду.
Мы одиноки и беспомощны.
Передай привет Максу Фришу —
Пусть тебе будет хорошо и легко —
 

Твой Пауль.

…с премией. – За радиопьесу “Добрый бог Манхэттена” Ингеборг Бахман в 1959 году получила премию Союза слепых ветеранов войны.

…Рене Шар. – Что конкретно имеет в виду Целан, неясно. Встреча между ним и французским поэтом Рене Шаром (1907–1988) состоялась 27.01.1959.

78, Рю де Лоншан

Париж, 14 апреля 1939 года

Дорогой Макс Фриш,

я вчера позвонил, неожиданно, в надежде, что Вы, как уже было однажды – но тогда я на это не рассчитывал, – окажетесь у телефона; я хотел попросить у Вас совета, договориться о встрече и разговоре, в Цюрихе или в Базеле, хотел спросить, что можно сделать – ведь что-то делать надо! – в связи с такой ложью, и подлостью, и гитлеризмом, распространяющимися шире и шире: ибо несколько часов назад я получил письмо от Генриха Бёлля, в очередной раз показавшее мне, сколько низости таится в душах людей, от которых, как мы легковерно полагаем, – но кто, если хочет сохранить веру в человека, откажется от легковерия? – что-то “зависит”.

Увы, стоит поставить им на вид то, что они в действительности делают и чем являются, как они мгновенно предстают в своем истинном облике. Такой (отнюдь не новый) жизненный опыт я теперь приобрел и относительно Бёлля. Не то чтобы я не был к этому готов; но что все получится именно так, так однозначно в своей подлости, – этого я, видит Бог, не ждал.

И потому я позвонил, чтобы спросить Вас и Ингеборг: можно ли мне со всеми этими вопросами и недоумениями – которые известны и Вам, причем с давних пор и во всяческих обличьях! – приехать в Цюрих, примерно через неделю? Пожалуйста, скажите, удобно ли это вам: я могу – в самом деле – приехать и позже (а до того момента и после него продолжать жить со своими вопросами), скажем, в мае, по пути в Австрию (где мы хотим провести лето), или в июне.

Извините, пожалуйста, за спешку и за отрывочность этих строк и примите мой самый сердечный привет.

Ваш Пауль Целан.

…письмо от Генриха Бёлля… – 2.12.1958 Целан послал Генриху Бёллю копию отрывка из письма Фиргеса (см. письмо № 112), на что Бёлль ответил (лишь 3.04.1959), что по-настоящему выскажется об этом инциденте в своем следующем романе. На раздраженное письмо Целана (от 8.04.1959) Бёлль ответил столь же раздраженным письмом, а 10.08.1959 Целан мог прочесть во “Франкфуртер алльгемайне цайтунг” очередную часть печатавшегося с продолжениями романа Бёлля “Бильярд в половине десятого”. Рассказчик там вспоминает о своем дяде, двадцатилетием учителе: “…а в сумерках, гуляя вдоль болота, грезил о девичьих губах, о хлебе, о вине и о славе, которую должны были принести ему, в случае удачи, его стихи; вот какие сны снились ему на заболоченных тропках два года подряд, пока кровохарканье не оборвало жизнь учителя и не унесло его к темному берегу; после него осталась тетрадка стихов в четвертушку листа, черный костюм, перешедший по наследству ко мне…” Чуть ниже рассказчик описывает себя самого в юности, и этот портрет будто списан с фотографий Целана: “…я был хрупкий, можно сказать, маленький и походил не то на молодого раввина, не то на художника; волосы у меня были черные, и весь я был в черном; нечто неуловимое в моей внешности обличало во мне провинциала” (глава четвертая; перевод Л. Черной). (Прим. перев.)

…по пути в Австрию… – Пауль Целан отдыхал в Криммле под Зальцбургом с 26 мая по 28 июня 1959 года, совершая оттуда короткие поездки в Вену и Инсбрук.

Утикон, 16.04.59

Уважаемый и дорогой Пауль Целан!

Только что получил письмо от Вас. Перед этим я отнес на почту письмо Инги к Вам. Приезжайте поскорее! Прошу снисхождения, если это письмо не очень похоже на непосредственную реакцию. Письмо с непосредственным откликом я написал Вам вчера вечером, но госпожа решила, что в нем содержится одно неуместное придаточное предложение, мелочная, болтливая фраза, касательно “фольксвагена”, на котором Вас встретят и привезут к нам, а в мои привычки не входит дезинфекция подобных “непосредственных” писем. Мы, следовательно, повздорили! – в остальном же письмо, которое я скомкал и выбросил, было попыткой сообщить Вам, что я воистину рад предстоящей встрече, что я с некоторых пор желаю этой встречи, что я испытываю при этом некоторую робость, поскольку знаю о Вас много, от Инги, и одновременно очень мало, робость не из-за Инги, а в виду Вашего творчества, которым я, будучи в некотором объеме с ним знаком, восхищаюсь, робость же – потому что до сего времени оно оставалось для меня не вполне доступным. Полагаю, что Утикон – лучше, чем Базель, где встречаются обычно в каком-нибудь ресторане; здесь неподалеку, в двух сотнях шагов от нашей квартиры, есть очень милый отель, где Вы можете остановиться, и у нас здесь очень тихо и покойно, мы можем даже совершить поездку в окрестности. Оставайтесь не на слишком короткий срок! Надо дать себе шанс: после всякой беседы – ведь утро вечера мудренее – на следующий день можно лучше понять собеседника, продолжив разговор. Не останетесь ли Вы на несколько дней? Поверьте мне, что я очень рад.

В ожидании Вашего приезда.

Сердечно Ваш

Макс Фриш.

Утикон, 16.04.59

Дорогая Ингеборг,

прилагаемая рецензия дошла до меня сегодня утром – пожалуйста, прочитай и скажи, что ты о ней думаешь.

Пауль.

СТИХОТВОРЕНИЯ КАК ГРАФИЧЕСКИЕ ФИГУРЫ

Заглавие нового поэтического сборника Пауля Целана необычайно метко и вместе с тем разоблачительно. Тонкие линии этих стихов действительно образуют языковую решетку. Только напрашивается вопрос: что через такую решетку можно увидеть. На вопрос этот – как всегда происходит с Целаном – ответить трудно, потому что его лирика редко бывает обращена к объекту. Как правило, ее словесная филигрань, напоминающая нити паутины, порождается, так сказать, самими языковыми железами. Изобильные метафоры Целана никогда не заимствуются у реальности и не служат ей. Обычный поэтический образ – то есть лучше понятая, точнее увиденная и чище воспринятая реальность – остается у него исключением. Его образная речь живет собственной милостью. Читатель присутствует при своего рода абиогенезе образов, которые затем соединяются в языковые плоскости. Существенно тут не мировоззрение, а комбинаторика.

Даже там, где Целан вводит в игру природу, не возникает лирического именования в духе классического пейзажного стихотворения. Тимьянный ковер в “Отчете о лете” не опьяняет нас, ибо он лишен аромата – характеристика, вполне применимая к этой лирике в целом. Стихи Целана – преимущественно графические фигуры. Вовсе не очевидно, что даже музыкальность может служить адекватной заменой отсутствующего в них чувственного восприятия вещного мира. Правда, автор охотно работает с музыкальными понятиями: вспомним хотя бы весьма прославленную “Фугу смерти ” из “Мака и памяти” или, в рецензируемом сборнике, “Стретту”. Однако все это напоминает упражнения в контрапункте на нотной бумаге или на обеззвученных клавишах – музыку для глаз, оптические партитуры, которые никогда не обретут полноценного звучания. Редко в этих стихах звук поднимается до того рубежа, где он может принять на себя смыслообразующую функцию.

Целан относится к немецкому языку с большей свободой, чем большинство его коллег по поэтическому цеху. Это, возможно, объясняется его происхождением. Коммуникативный характер языка сдерживает и отягощает его меньше, чем других. Правда, именно по этой причине он часто поддается соблазну действовать в пустоте. Нам же представляются наиболее убедительными именно те стихи Целана, где он еще не полностью отказался от контакта с реальностью, лежащей за пределами его увлеченного комбинаторикой интеллекта. Стихи, скажем так, в духе начальных строк “Ночи”:

 
Галька и гравий. И звон черепка, тонко, —
утешением от этого часа.
 

Особенно мне нравится здесь, как ночной страх (спотыкающееся “галька и гравий”!) смягчается шорохами и как “звон черепка, тонко ” предвосхищает ощущение успокоенности, возникающее от следующей фразы с ее “темной ” гласной “у ”: “утешением от этого часа ”. Или – как в стихотворении “Этот мир ” голые древесные стволы превращаются в знамена, под которыми сражается покинутый человек:

 
/ Два древесных древка……………………знамен. /
 

Вот настоящие лирические метаморфозы, пребывающие по ту сторону одержимости чистой комбинаторикой. В таком направлении можно было бы помыслить дальнейшее развитие нашего автора – вполне в духе его утверждения, что поэт – это человек, который “в поисках действительности, израненный ею, <…> устремляется вместе со своим бытием к языку ”.

Гюнтер Блёкер “Дер Тагесшпигель”. Берлин, 11.Х.59.

…прилагаемая рецензия… – Рецензию Гюнтера Блёкера (1913–2006) на свой поэтический сборник “Решетка языка” (1959) Целан получил от живущей в Берлине знакомой Эдит Арон (в письме от 14.10.1959). В тот же день он послал копию рецензии Рольфу Шрёрсу, а 23.10.1959 отметил в дневнике, что ни от кого не получил ответа. Ответ самого Целана на эту рецензию см. в приложении К ПИСЬМу 201.

… “в поисках действительности <…> к языку”. — Цитата из речи Целана при получении Литературной премии Вольного ганзейского города Бремена.