Текст книги "Усеченный куб"
![](/books_files/covers/thumbs_240/usechennyy-kub-270217.jpg)
Автор книги: Loafer83
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Loafer83
Усеченный куб
Сборник
Усеченный куб
17-й месяц 252 года, день 45.
Сколько я себя помню, всегда шел снег. И днем, и ночью, густой, липкий, забивающий ноздри, больно режущий глаза, но это если выйти за пределы туннелей. Снег шел даже летом, просто его было меньше, туннели разравнивались, и можно было пройтись по утрамбованной тяжелой машиной земле. Мы любили это время, иногда проглядывало солнце, и я с ребятами целыми днями проводил на улице, тогда совсем не хотелось есть, только пить. Мы растапливали в ладонях чистый снег и пили, не было ничего вкуснее, даже сейчас, перепробовав многое, что дает наш пищепром, а выдает он всегда одно и то же, я не пробовал ничего вкуснее. Лето длилось недолго, пару месяцев, а потом наступала зима. Все засыпало снегом, дома скрывались под огромными барханами, тогда мы должны были сидеть дома, ждать, пока техника проложит туннели. Иногда роботы сбивались с курса и могли снести часть дома, так раздавили моего товарища, размазав его по стене, когда он выходил на веранду поиграть. Робот проехал дальше, а его родителям через год пришло требование о производстве нового ребенка. После этого мы их больше не видели.
Странно, но я хорошо помню их, лучше, чем своих, которые меня отдали на воспитание в ОДУР, когда мне исполнился один год полностью, а может, раньше. По происхождению мы были второго класса, поэтому меня с рождения определили в работники, там я и познакомился со своими друзьями детства, я был тринадцатый, нам не давали имен до двенадцати лет, только порядковые номера в группе. Некоторых из нас родители забирали домой на ночь, например, шестого, его и размазал робот по стенке дома. Его родители часто брали и меня, а еще восьмого и девятого на выходные. Дом у них был небольшой, мы с ребятами спали в тесной комнатке, но утром вся жизнь была нашей, я тогда так и представлял свободу: право делать с утра все, что хочешь, спать, сколько хочешь, есть, сколько влезет… После гибели шестого, его родители все равно брали нас на выходные. Я очень хорошо помню его маму, всегда бледную, худую женщину, не по возрасту седую, с большими добрыми голубыми глазами. Это странно, но мне часто снится она, я слышу ее голос, она снова рассказывает нам сказки, а его отец, невысокий, хмурый, с короткой бородой, садился в уголке комнаты и играл на гитаре нам музыку. Я был на многих музыкальных программах нашего города, которые устраивали в молельном доме, но никогда не слышал больше такой музыки, немного грустной, будто бы из той далекой сказочной страны, о которой рассказывала мама шестого.
Мы звали ее Кира, а отца шестого Кир. Они не возражали, Кира даже радовалась, что в наших детских глазах она имела свое имя, так оно и было, они оба имели для нас настоящие имена. Как-то я встретил в туннеле девятого, мы постояли, смотря друг на друга, улыбались, но молчали. Мне с ним разговаривать было не положено, но никто не запрещал мне помолчать со старым другом. И девятый тоже это понимал, мы понимали все без слов, взглядом рассказывая свою жизнь, вспоминая былое. Я тогда сделал ошибку, за которую до сих пор пишу объяснительные, сделал вид, что поскользнулся, и обнял его, шепнув на ухо: «Она внутри нас!». Девятый быстро обнял меня, на глазах его, изможденных тяжелой работой, всаженных в серое лицо, накатились слезы. Всегда найдется тот, кто видел, и нас видели, я заметил лишь поспешно удаляющуюся женскую фигуру, что было девятому, я не знаю, а меня… да что говорить. «Она внутри нас», – так говорила нам Кира, заканчивая новую сказку, она… любовь, свобода, для Киры это были неотделимые понятия, я видел это в ее глазах.
Меня зовут КИР-1385. Я, хм, контрольно-информационный работник, не больше и не меньше. У меня соответствующий моему статусу мундир с черно-желтыми полосками на плечах, отдельный паек, своя комната в общежитии на первом уровне под землей, а не жалкие дома на поверхности. Я бы с радостью жил наверху, но я не имею права. Иногда мне кажется, что я не существую, но сигнал к подъему все ставит на места. И вот он звучит, громкий, дребезжащий, тело конвульсивно оживает, и я просыпаюсь.
И да, если вы держите в руках мой дневник, то, скорее всего, я либо на руднике, либо меня уже нет в живых.
17-й месяц 252 года, день 53.
Я проснулся поздно, третий раз прозвенел сигнал на подъем. Тяжело вставать, я так не хотел возвращаться из моего сна, но, проснувшись, уже не помнил, о чем он, только мимолетная радость еще теплилась в душе. Я прочитал эту фразу в каком-то старом справочнике, когда целый месяц работал в архиве. Там было еще много красивых и непонятных фраз, написанных будто бы на другой планете, я не смог их запомнить, что-то во мне не хватало, наверное, памяти.
Принял положенную порцию пищи, если вы не живете у нас, то я поясню. Наша пища представляет собой серую плотную массу, которую, когда кладешь ее на тарелку, можно перевернуть дном кверху, и она не упадет. Я помню, как Кир, отец шестого, называл ее пустой породой, то ли в шутку, то ли всерьез говоря о том, что ее делают из хвостов на руднике. Мы были тогда глупыми детьми, не понимая, что такое хвост. Тогда Кира ради шутки нарисовала на листе серого картона странное существо с четырьмя лапами, так она назвала его руки и ноги, а позади у существа был большой пушистый отросток – хвост. Это было одно из тех сказочных существ, о которых она рассказывала нам в своих сказках. Я тогда так увлекся этим листом картона, пытался что-то нарисовать, но у меня не получалось. Она отдала его мне и еще несколько листов. Потом, после отбоя в ОДУРе, я при слабом свете пытался рисовать. У меня все отобрали, но один рисунок я успел сохранить и подарить Кире, она сразу поняла, что я нарисовал ее, и Кир это сказал, и все мои друзья, а шестой даже расплакался от радости. Она подарила мне целый блок листов, тонких, скрепленных серой ниткой, чтобы я, когда пойму, что пора, записывал туда свои мысли и никому-никому не показывал их здесь.
Я вскочил из-за стола, больно ударившись ногой о кровать, комната у меня была очень маленькая, между столом и кроватью было не более полушага, а прямо уже была дверь. Я вспомнил свой сон – я рисовал Киру, и она впервые смотрела на мой рисунок. Я быстро собирался, вдалбливая в свою голову этот сон, не забыть, только бы не забыть! Три года не мог об этом вспомнить, три года! Я чувствовал, что мой мозг полностью состоит из этой серой массы, которую я ем каждый день, Кир говорил, что те, кто живет в подземном городе, едят другое, что у них даже есть фруктовые сады. Фрукт, что это? Вот еще одно слово, которое надо запомнить.
Я опоздал на второй автобус. Шел последний месяц старого лета, так называли этот период люди между собой, не помня уже и почему. Может, лето было раньше в конце года, кто знает, снега было уже по колено, но тяжелые автобусы на гусеничном ходу легко уминали эту белую массу. Я стоял один на остановке, было холодно, но не очень, чтобы полностью закрывать свое лицо защитной маской. Мне даже нравится этот холод, от него голова яснее становится. Я увидел, как на соседней остановке для РОНов стоит женщина, я вижу, что она сильно мерзнет, но до ее транспорта было еще много времени, а мой автобус уже показался в дымном от снега горизонте. Я уже не раз видел ее, она работала в том же здании, что и я. Женщина тоскливо посмотрела на приближающийся автобус, а потом на меня. Я ей улыбнулся, она попыталась ответить улыбкой, но лицо лишь дернулось в слабой гримасе. Автобус уже подошел и ждал меня. РОНам не полагалось ездить на нем, там были сиденья, а РОНы должны были ездить только стоя, так стимулировался тонус их мышц, нам так объясняли. Я пошел к ней и взял под руку, она вздрогнула, но повиновалась, все-таки я был КИР и у меня были желтые полосы на плечах.
Мы сели в автобус, я посадил ее рядом с собой. Она испуганно озиралась, но мое спокойствие все же успокоило ее. На лице появился румянец, она согревалась. Возможно, она была моего возраста, кто знает, у нас быстро теряется грань возрастов, возможно, она была красива, скорее да, но не мне об этом судить.
Возле здания управления никого не было, удивительно, нас никто не заметил, даже камера наблюдения смотрела в другую сторону, не удостоив нас своим вниманием. Женщина поблагодарила меня и быстро скрылась в третьем подъезде, куда было положено входить РОНам. Я, наверное, должен пояснить для тех, кто не с нашей планеты, все же я хочу, чтобы мой труд вырвался на свободу, неплохо, правда? Только начал писать, а уже такие амбиции? Я сам себе нравлюсь после этого, ведь если ты не поставишь себе цель, пускай и невыполнимую, то в итоге у тебя получится лишь серая масса на тарелке, что тоже неплохо, ты будешь по крайней мере сыт.
Так вот, РОНы – это работники общего назначения. В эту крупнейшую социальную группу входит большинство жителей. РОНы работают везде, даже на рудниках, кроме тех, кого отправили на пожизненные работы в сердце рудника, там редко кто протягивал больше двух лет, сгорая до костей от радиации. Я как-то видел таких РОНов, точнее мне попадались их дела. Как бы вам описать, даже не знаю, представьте, что с вас слезает кожа лоскутами, и вы похожи на размахрившуюся тряпку, из вас сочится что-то грязное, красное, желтое, вы гниете изнутри. Представили? Так вот у них еще хуже. Я тогда был еще молодой, только что из училища, мне было семнадцать лет. Я потом неделю не мог есть, пока не свалился в туннеле, чудом не попав под гусеницы автобуса, он лишь плотнее прижал меня к твердому колючему брустверу.
Не хочу об этом вспоминать, не хочу. Слишком дорого мне это потом обошлось, меня едва не перевели в РОНы за то, что я стал после службы пропадать в архиве, выискивая в базе информацию об осужденных. Нельзя было этого делать, я никогда не получу красные полосы на погоны. Но, если честно, я и не хочу.
Я работаю в управлении людскими ресурсами, и в этом вся суть, вчитайтесь в это, вдумайтесь. Сегодня не было ничего интересного, о своей работе я расскажу в другой раз, сейчас я хочу быстрее заснуть, вдруг мне снова приснится КИРа, наша банда, а вдруг?
18-й месяц 252 года, день 7.
Вы знаете, какова стоимость жизни? Например, вашей, не знаете? А мы знаем, есть точный расчет по каждому человеку. С возрастом его цена падает, и если он доживет до возраста первой стадии дожития, он получит эти деньги в натуральной форме. Если бы у нас люди доживали до второй стадии дожития, то департаменту пришлось бы взять на себя все расходы. Я специально смотрел статистику, такое случалось не более десяти раз за последние полвека, поэтому мы всегда в плюсе. Обычно люди живут не более сорока зим, мне уже тридцать, через пять лет меня отправят на первую стадию дожития. Я не хочу, я был в интернатах для вышедших со службы, я не хочу туда, надеюсь, что не доживу.
Я обещал рассказать про свою работу – я считаю человеческие жизни. Это несложно, достаточно выгрузить данные из системы и провести простой анализ, но его тоже можно проводить по-разному, но это не важно. Таких как я в отделе больше трехсот. Мы все сидим в одном зале, спиной друг к другу, обрабатывая запросы от КИРов, РОНов – сотни запросов в день. Кто-то из них хочет построить дом для семьи на поверхности, он стоит 200 кьюбов, а если с отоплением и электричеством, то 350 кьюбов, но это мало кому доступно. Родители шестого взяли стандартный блочный дом за двести кьюбов. Это я сейчас понимаю, чего стоит их дом, по сути жалкий, крохотный, с печным отоплением, у них в пристройке всегда стояли паллеты с вонючими брикетами, которыми они топили печь, готовили на этом еду. Печка давала и слабый электрический свет, Кир ставил ветрогенератор, но его снесло во время сильного урагана в одно из лет. Я видел дорогие дома, но их редко берут, точнее, никто не берет. Те, у кого есть деньги, живут в подземных башнях, где всегда есть тепло, свет, вдоволь воды, как например, наш руководитель, у него красные полоски на черных погонах. Он живет в таком доме, поднимаясь на работу, не выходя на улицу. Ха, но даже ему недоступно жить в подземном городе, я знаю, я видел его профиль, он, как и мы, никто, по сравнению с ними.
А зачем мы живем? Я не знаю. Я много раз задавал этот вопрос Кире, она гладила меня по голове, говоря, что я умный, но так и не ответила. В ОДУРе нас долбали, именно долбали, иногда даже палками по голове и спине, забивая в нас понятие, что мы живем ради высшей цели, именно поэтому мы должны жизнь положить на работу, возблагодарить богов за право жить. Шестой тогда говорил, что его отец считает, что наша основная задача – это то, что мы спускаем в канализацию, иначе бы не было брикетов на растопку печи. Сейчас, когда я стал уже старым, я понимаю, насколько он был прав, ведь это действительно лучшее, что я могу сделать, кому-то от меня будет теплее. По статусу я должен каждую неделю ходить в молельный дом, и я хожу, я там на особом счету, меня даже в пример ставят. А для меня это хорошее место, чтобы подумать. Там меня никто не трогает, я смотрю на огромные картины с человекоподобными великанами, какие же они страшные, с маленькой головой, длинными руками и ногами, мы похожи на них, но мы гораздо красивее. А может, божество и должно быть таким? Оно должно пугать, повелевать, вряд ли этого можно достичь лаской и теплом, нет! Если нас ласкать, то мы ничего делать не будем, так нас учили – добродетель в повиновении, беспрекословном, слепом.
Ха! За одно это меня уже можно отправить в карьер! Странное чувство, не знаю, даже как описать, удовлетворение… да! Именно удовлетворение и радость! Пускай, я готов, я не боюсь.
Боги! Кто дал вам право?! Это не мои слова, я как-то слышал это от одного осужденного, которого мы определили на работы в карьер. Интересно, а что добывают в этом карьере, и почему богам могущественным нужны наши жалкие труды? Вы думаете это мои вопросы? Вовсе нет, я их запомнил, когда разбирал дело одного осужденного, там было еще много свидетельств богохульства и подрывной работы, дело было ясным, его надо было наказать, строго, до конца его жалкой жизни. И вы знаете, сколько стоила его жизнь? Как вы думаете? Никогда не догадаетесь – она стоила больше, чем моя или ваша, вот так вот. Странно, неправда ли? Вы дорожите своим положением, вы неплохо живете, но для системы ваша жизнь менее значима – вы ничего не производите. Неприятно это слышать? Вы возмущены, разгневаны? Ваши проблемы, но если вы смеетесь, согласно кивая головой, – я ваш друг и приветствую вас! Я вот все больше и больше подумываю о том, чтобы сжечь центральный молельный дом, в который нас загоняют, как скот. Просто сжечь, чтобы ничего не осталось. Меня за это не убьют, у нас нет смертной казни, а жаль, может, так было бы и проще. Зато меня отправят работать на карьер, я очень хочу узнать, что там добывают и для чего. Я не верю, что это все приносится в жертву богам, я не верю, что им нужна такая жертва, а что взамен? Наши жрецы говорят, что боги заботятся о нас, кормят нас. Может, и так, никто не знает, откуда берется эта серая клейкая масса у нас на тарелках, никто не знает – она была всегда, другой пищи мы не знаем.
18-й месяц 252 года, день 8.
Ночью мне приснился странный сон, я даже проснулся посреди мертвого муравейника, чтобы записать его, пока я готовился, включал блеклую ночную лампу, по ночам нам не полагалось иметь электричество, даже идти в уборную приходилось на ощупь в полной темноте, надеясь, что не вляпаешься в кем-то оставленный сюрприз. Я один раз наткнулся на лежащее поперек коридора тело, человек не дошел до уборной всего тридцать метров, он был уже мертв, но это не важно, может, расскажу об этом потом, хотя, что тут рассказывать? В нашем муравейнике часто умирают люди, каждый день, каждую ночь.
Что такое муравейник? Я не знаю, нашел как-то в архиве упоминание в одной притче, там рассказывалось, как жили раньше боги на далекой голубой планете. И почему они запрятали эту книгу в архив, не понимаю. Там я и вычитал это слово, боги жили в огромных жилищах, почти как наши, называя их муравейниками.
Итак, мой сон, странный сон, меня до сих пор трясет, когда я это пишу. Надо успеть, успеть до побудки, звуки этого будильника стирают мою память получше финишной команды в терминале.
Мне приснилось, что я пришел на работу, но наш зал как-то изменился, это я сейчас понимаю, во сне все было вполне нормальным. Наш руководитель, маленький, толстенький, с щелочками вместо глаз, сидел на высоте двухэтажного дома над нами, зачем-то тряся жалкими маленькими ручками. Я понял, что он зовет меня, я поднялся со своего места, моментально провалившегося вниз, и встал, покорно преклонив колено, смотря в грязный пол. Честно признаюсь, я его не слушал, улавливая нужные колебания визгливого голоса, гремевшего где-то высоко, чтобы в такт склонять голову все ниже к полу.
Из большой щели показалась голова огромного таракана, он с минуту презрительно смотрел на меня, дергая длинными усами, а потом, вылезая полностью, и вовсе повернулся ко мне задом, не видя во мне опасности, презирая мою позу. Я смотрел на него, не воспринимающего визги начальника сверху, он презирал его так же, как и меня. Таракан повернулся ко мне и сказал: «Ты ничтожнее своей тени». И уполз обратно в щель. Я посмотрел влево, моя тень гордо стояла, чернея под светом желтого фонаря, бившего мне в бок, слепя правый глаз. Наконец я услышал нужные коды и покорно поднялся, обходя президиум слева. Тень шла рядом, не смотря на меня. Я обошел весь президиум, подойдя к отвесной пропасти. Вниз уходил огромный шкаф со множеством узких ящиков, где, подобно нашим шкафам, лежали дела каждого жителя нашей планеты, каждого каткьюбинца, у нас лежали именные карточки, в которые мы просто впечатывали номера, а после смерти очищали и впечатывали новые. В этой карточке была вся жизнь каткьюбинца, все, что он имел, все, что он в конечном счете потеряет.
Я надел старый страховочный жилет и стал по потертой веревке спускаться до нужного уровня. Не знаю, сколько это длилось, но я порядком устал, а шкаф не кончался, он уходил вниз в бесконечность. Я нашел нужную ячейку, это был мой друг, восьмой.
Когда я поднялся, он уже стоял под лучами прожектора, а начальник неистово орал. Его маленькая рука внезапно удлинилась и выхватила у меня дело восьмого. Только сейчас я понял, что это была бумажная папка с пожелтевшими от старости листами, надорванными по краям. Я такие видел лишь на картинках в архиве, ими когда-то пользовались наши боги. Начальник брал листок и сжирал его, жадно запихивая в рот. Восьмой улыбался мне, а его тело, лицо – весь он становился прозрачнее, вот его уже почти не было видно. Он кивнул мне на прощание и сказал: «У меня не получилось, но я попытался. Теперь твоя очередь!»
Восьмой исчез. Я почему-то заплакал, но восьмой уже пятнадцать лет как умер, его сразу после училища отправили на карьер, я не помню, что он сделал. Что он сделал? Я пытался вспомнить, не обращая внимания на ор сверху. Это орал начальник. Я получил удар в голову и упал, на ходу запоминая коды ячеек.
Теперь я уже летел вниз, чудом затормозив около нужного яруса. Вот она, нужная ячейка. Я открыл ее, мои руки чуть не выронили дело, – это был девятый. Я испугался, думая, что делать, но окрик сверху заставил меня подниматься, без моей воли кто-то тащил меня вверх, я сопротивлялся, меня било о ячейки, разбивая в кровь лицо. Я увидел, как такие же, как я, висели на соседних ярусах, застыв на месте, в их лицах я прочел настоящий ужас, это меня приободрило, главное отвязаться от этого троса.
Меня выволокли наверх и грубо сорвали страховочный жилет. Я посмотрел на свою тень, она стояла гордо, и выпрямился. Тень повернулась ко мне, теперь она была со мной. Хлесткий удар сверху повалил меня на пол, но рука начальника не смогла выхватить папку, только надорвав ее. Я увидел, как девятый стал прозрачнее, он улыбался мне, радуясь старому другу. Я крикнул ему, чтобы он бежал, но девятый стоял, отрицательно качая головой, бежать было некуда. Второй удар, начальник попытался выхватить у меня папку, но я увернулся и подбежал к девятому. Он взял папку и, недолго просмотрев ее, порвал. Я испугался, что он исчезнет, но он не исчез, а стал плотнее.
«Бежим!» – крикнул он, хватая меня за руку. Я заметил, как начальник выхватывает из рук другого служащего мою папку. Ноги мои подкосились, я видел, как быстро, давясь, меня сжирают, я бледнел, не видя уже ничего впереди. Девятый толкнул меня в пропасть и сам бросился следом.
Мы быстро выровнялись, он догнал меня, хотя я был всегда выше и больше него. Мы летели вниз, не видя ни своего конца, ни конца этого безумного шкафа, пропасть не кончалась, вокруг была лишь чернота и ячейки с делами, но вскоре исчезли и они, осталась лишь чернота. Мы смотрели друг на друга, я видел его блестевший торжеством взгляд, не слыша его голоса, но читая по губам: «Мы свободны! Свободны!» Наша скорость росла, ветер давил в уши, разрывая барабанные перепонки. В один момент мне показалось, что мы летим не вниз, а верх, какая-то неведомая сила тянет нас наружу, к свету.
И я его увидел, яркий свет, какой бывает пару дней летом, когда небо проясняется на пару минут и мы видим красное холодное солнце, но все же от него становится теплее. Я взглянул на девятого, мы летели, он видел то же, что и я, и пусть мы разобьемся об это красивое небо с молодыми снежными облаками, еще не серыми, не черными от накопленного цемента, не оседающих столбов пыли пустой породы, въедавшейся в наши легкие, в наши внутренности. Я увидел горы и проснулся…
Звенит первая побудка, мне пора. Скоро общий праздник, переход в 253 год, прекрасная возможность спрятаться в архиве. Надо найти дело восьмого, я должен его найти.
18-й месяц 252 года, день 22.
До начала нового годового периода осталось 28 дней, если не считать этот день. Удивительно, как меняются все в предвкушении этого пустого праздника. Каждый раз все проходит одинаково. В молельных домах разных категорий устраиваются костюмированные представления, где двое человек играют одного из божеств, кого именно – не ясно, они все одеты в странные костюмы с большой чашей на голове, закрывающей все лицо. Один стоит на плечах другого, опасно балансируя, иногда даже заваливаясь назад. Когда мы были детьми, то ждали падения, но ни разу не видели. Другие ребята рассказывали, что это было несколько раз, очень давно, а теперь они как-то привязывают верхнего к нижнему, чтобы тот не упал.
Эти представления должны продлиться до конца месяца, мне положено быть три раза или больше, если захочу. Я не рассказал про сюжет, он всегда один: наши боги появляются из клубов разноцветного дыма, встречая безумную толпу, сидящую на большом сугробе, сделанном из каких-то тряпок и мешков. Не могу вспомнить, что же потом, наверное, то, что боги выбирают одного из толпы, это всегда бывает какой-либо руководитель, и наделяют его знаниями. Вспомнил! Они бьют его по голове увесистой трубой, после чего он сбивает всех с кучи, объясняя каждому, что надо делать, а боги стоят рядом, раскачиваясь в разные стороны. Наша воспитательница в ОДУРе говорила, что они так высказывают свое согласие и благословляют нас на жизнь. Что значит «благословляют», я не знаю, в архиве я ничего не нашел по этому поводу. А еще она говорила, что мы не можем услышать голос бога, потому, что нас сразу же разорвет на месте от его силы. Кир часто смеялся над этим, когда мы еще совсем маленькие прибегали к ним домой после этого представления, зажимая в кулачках крошечные конфетки из серого сахара. Он долго смеялся, а потом становился серьезным и спрашивал нас: неужели мы верим в эту чушь? А мы не верили ни одному слову, я еще с раннего детства научился не верить никому, кроме друзей. Кир говорил, что эти пугала раскачиваются, потому что те, кто снизу, уже готовы свалиться в обморок от жары, а тем, кто сверху, бьет в лицо жаркий прожектор, и они на секунду теряют сознание.
Интересно, как много можно вспомнить, если дать небольшой толчок памяти. Мне бы хотелось многое вспомнить, но я быстро устаю, поэтому надо записать все, что случилось со мной сегодня.
Я весь день провел в архиве. Большая часть нашего отдела ушла на первые представления, где должен был играть наш начальник, а меня отправили в архив, заканчивать дела. Мне выдали дневной паек, я спустился вниз. В архив не ходил лифт, поэтому приходилось долго спускаться пешком, а потом подниматься. Никто не любил здесь работать, а мне нравится. Здесь нет камер слежения, а по лестнице можно подняться до самого верха, минуя общие лифты, и выйти незамеченным из здания. Я так делал много раз, совершенно бесцельно, мне нравилось само чувство мимолетной свободы.
Я проработал в архиве до позднего вечера, моя смена закончилась несколько часов назад, но я не торопился. Есть не хотелось, паек лежал нетронутым, заберу его домой к остальным, за годы службы у меня их скопилось больше пятидесяти. Я не буду описывать, что это за паек, достаточно понимания, что это та же самая серая масса, только твердая, чтобы это съесть, надо найти хотя бы стакан воды. В архиве я работаю быстро, это несложно: находишь в ячейке нужную карточку и правишь профиль в базе, обычно мы приписывали хищения умершим, чтобы на законном основании списать все накопленные жалкие кьюбы в пользу департамента. Это был неплохой доход, по моим расчетам, до одиннадцати процентов от всех поступлений. Я задумался о понятии законности, что в целом есть закон, кроме тяжелой палки, бьющей по спине каждого, причем осознать свою вину ты не успеваешь, получая следующий удар. Было в этом что-то божественное, в ударах, также, как наши боги проламывали 252 года назад черепа нашим отцам и матерям. Определенно, это воодушевляет!
Наконец, я понял, что уже очень поздно, и я не успею на третий сигнал к отбою, а за это уже полагалось наказание. Я стал собираться, как вдруг услышал стук снизу. Звук раздавался около решеток воздушного отопления, так нам объясняли, из них всегда шел нестерпимо удушливый пар, наполнявший архив тошнотворным теплом. Мне это больше напоминало вентиляцию, как оказалось, я был прав. Я подошел к решетке, по которой кто-то стучал снизу, и увидел в узких щелях движение маленькой руки. Я попытался открыть решетку, но она заржавела за долгие годы, замок не отщелкивался. Человек снизу стал стучать еще чаще, понимая, что его заметили. Мне казалось, что сквозь этот шум выгоняемого вентиляторами пара я слышу голос. Я ушел за стулом и стал бить его ножкой по замку. Ножка стула оказалась тверже, стулья были очень тяжелыми, сделанными из плохо крашенного проката. Замок отлетел, я схватился пальцами за решетку и дернул ее вверх, она не поддавалась, я дернул сильнее, уперевшись ногами в пол. Не знаю, сколько я так дергал, но голос снизу становился все слабее, а решетка только гнулась. В итоге я ее выдернул, сильно порезав пальцы. Из открытого проема я вытащил обессилевшую девушку, совсем маленькую, с содранными до крови руками, она еле дышала от жара и усталости. Я положил ее на стульях в комнате отдыха, накрыв своим мундиром, у меня дома есть еще один, а на выходе под курткой никто и не заметит, тем более что на куртке были такие же погоны. Пришлось несколько раз сбегать наверх за водой. Она пила с жадностью, смотря на меня с испугом. Я бы и сам себя испугался, по сравнению с ней я был огромным, я в принципе был больше своих друзей, а она была еще совсем молоденькой, не больше десяти лет.
Она немного поела и стала засыпать, поэтому мне пришлось взять ее на руки и показать, где находится уборная, я объяснил, что эту воду пить нельзя, она плохо очищена, зацикленная после первой стадии очистки. Я видел, что она слушает невнимательно, часто отключаясь.
Уложив ее спать, я принес еще воды. В архиве ее никто не найдет, я был в этом уверен, по крайней мере в этом месяце. Я боялся, что она захочет сама уйти, но у нее не было нормальной одежды, я никогда еще не видел, чтобы человек был одет так легко.
Я не могу спать, все думаю, что делать дальше. Рядом лежит пакет с моей старой одеждой и пайками, наконец они пригодились. Надо с ней поговорить, если ее найдут, то сразу же отправят на карьер. Слишком жестоко для нее, но в архиве она тоже жить не может. Я должен все продумать.
18-й месяц 252 года, день 37.
Она живет у меня. Мы долго готовились к выходу из департамента, и два дня назад этот момент настал. В этот день я должен был идти после работы в молельный дом смотреть представление. Я как всегда рано утром ушел в архив, где меня ждала эта девочка, как же ей было тяжело так долго находиться в архиве. Один раз нас даже чуть не застукали, с других отделов прислали несколько КИРов, я им помог, сделав за них всю работу, а девочка все это время пряталась между стеллажами, боясь лишний раз вздохнуть.
Мы пробовали два раза уйти поздно вечером, но каждый раз, когда я выводил ее на лестницу, мне на пути кто-то попадался. Поэтому мы ушли днем, когда департамент был полон работников, приросших к своим стульям. Мы поднялись по лестнице наверх, один раз пришлось остановиться, чтобы она восстановила дыхание, удивительно, какая она была слабенькая. Ей тяжело было идти в моей одежде, она в ней терялась, часто наступая на штанины. А знаете, что самое удивительное? Наш побег ерунда, нас никто не заметил, я все проверил, даже камера не повернулась к нам, днем из департамента никто не выходил, охрана в это время всегда спала. Так вот представьте себе – она никогда не видела снега! И это на нашем каткьюбе, где снег идет всегда! Удивительно!
Автобусов в это время не было, и мы шли по туннелю к общежитию. Она смотрела на снежный туннель со страхом и восторгом. Я заметил, что эта девочка многие вещи воспринимает на эмоциональном уровне. Мы особо не разговаривали с ней в архиве, это было не безопасно, в тишине было спокойнее нам обоим. Ей было уже тринадцать лет, но я не дал бы больше десяти, уже вполне взрослая женщина, но по сознанию еще совсем ребенок. Она назвала свой номер, но ни карточки, ни жетона у нее не было, поэтому я стал звать ее Кирой. Ей понравилось ее новое имя. По статусу она была ОСА, то есть объект социальной адаптации. Мне не понятны эти термины, одно я понял точно, что им не полагалось никакого образования, кроме простейших навыков жизни. Она не умела читать и писать, но с интересом смотрела за моей работой, пытаясь понять сама.
На второй день жизни в моей комнате она встретила меня вечером со странным взглядом. Я и до этого с трудом понимал ее мысли, мне больше нравилось всматриваться в ее большие черные глаза, было в них что-то притягательное, живое, да, именно живое. Мы немного поговорили, она рассказывала мне свою жизнь, я обязательно опишу ее, а потом прочитаю ей. Когда я ей об этом сказал, она так радовалась, как ребенок. В этот вечер мы не пошли прогуляться перед отбоем. Она сначала накормила меня, а потом разделась и легла на кровать, закрыв глаза. Я смотрел на нее, как подрагивают глаза под веками, ожидая от меня действия, первого грубого или нежного прикосновения. Я любовался ее телом, тонким, белым, как снег, с маленькой грудью, приросшим к позвоночнику животом, длинными худыми ногами, призывно раздвинутыми в стороны. Мне захотелось ее нарисовать, я даже взял в руки мою книжку и стал делать первые наброски.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?