Текст книги "Компаньонка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kompanonka-85601.jpg)
Автор книги: Лора Мориарти
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– «В доме веселья»[8]8
«В доме веселья» (The House of Mirth, 1905) – первый значительный роман Эдит Уортон, отчаянная история молодой женщины, склонной к саморазрушению и страдающей среди условностей светского общества в Нью-Йорке на рубеже столетий.
[Закрыть] была лучше. Но вообще-то мне скучно читать исторические романы. – Извиняющийся тон Луизы слегка раздражал. – Все такое чопорное. Всякие смешные правила и манеры – кого приглашают на праздник, кто с кем появился. – Луиза достала из сумки пачку жевательной резинки. – Ужасно фальшиво. Меня такое не интересует.
– Книга получила Пулитцеровскую премию.
– А этот так называемый герой! Он просто жалкий трус. – Луиза сунула в рот жвачку, протянула Коре – та отказалась. – Влюблен в графиню Оленскую, единственную настоящую женщину на всю книгу. Но с ней нельзя, и почему? Потому что разведена. Чушь какая. И он женится на этой скучной тупице, на Мэй Уэлланд, весь из себя благородный такой. Так ему и надо, идиоту, это понятно. А вот зачем писать про него – непонятно совсем.
Кора посмотрела на книгу. Влюблен в графиню Оленскую? Которая разведена? Кора этого не ожидала. Он хочет ее, это да. Возможно, девочка не поняла. Возможно, она пока не различает этих вещей.
– Ой. – Луиза прикрыла рот ладонью. Она опять стала как ребенок. – Я все испортила, да? Простите.
– Вовсе нет, – возразила Кора. – Я читаю не «что» написано, а «как». – Самое время повторить за кем-то эти слова. Она выглянула в окно, держа черные волосы в поле зрения. За окном простирались жаркие безветренные прерии. Стадо ангусских коров стояло по колено в илистом пруду, теснясь в тени одинокой ивы. Поезд должен пройти мимо старой фермы – не совсем рядом, но близко. Кора вспомнила, как лежала в постели ночью, в темноте, прислушиваясь к гудкам.
– У вас красивый муж.
Кора удивилась.
– А. Да, спасибо.
– Сколько ему лет?
– Пардон?
– Сколько ему лет?
– Сорок восемь.
– Намного старше вас.
– Не так уж намного, – сказала Кора.
Это был комплимент?
– Мой отец почти на двадцать лет старше мамы. Ровесник ее отца.
– Ну да, – улыбнулась Кора. – Обычное дело. Когда мужчина старше, часто получаются прочные браки.
Девочка так воззрилась на Кору, словно та сказала что-то очень мудрое и не общеизвестное.
– Милая? Все в порядке?
Луиза кивнула. Черная прядь упала на щеку.
– Ага. – Она застыла, глядя на свои руки. Но тут же, стряхнув наваждение, подняла глаза. – Мать жалеет, что вышла за него.
Кора тихонько ахнула.
– Не надо бы рассказывать об этом мне. Я посторонний человек. – Кора демонстративно отвела глаза.
– Да ей все равно. Дело не в нем. Дело не в том, что он ей не нравится или мы ей не нравимся. Ей вообще не нравится такая жизнь. Она не хотела замуж, ее отец заставил, потому что у моего отца были деньги. Она и детей не хотела.
Кора снова посмотрела на нее:
– Кто тебе сказал?
– Она и сказала. И ему говорила, когда они только поженились. Сказала: пожалуйста, хочешь жениться – женись, хочешь детей – я тебе рожу, но тогда найди человека, который будет о них заботиться. – Луиза пожала плечами. – А он не нашел.
Кора помедлила, осторожно подбирая слова. Может быть, Майра сказала это в шутку – некоторые женщины любят так шутить. Сама Кора не одобряла такого юмора. Сказать дочке, что ты не хотела ее рожать, – это не смешно. Она вспомнила, как слонялась по дому маленькая Джун.
– Наверняка мама не то имела в виду.
– Именно то.
Луизу это как будто забавляло. Кора не понимала почему. Ведь очень неприятно услышать такое от мамы. Кора покачала головой. Какая ужасная женщина эта Майра. И как несправедлив этот мир.
– Возможно, поначалу она так чувствовала, – сказала Кора, ласково поглядев на Луизу. – Но я уверена, что теперь она просто обожает вас всех. Она же понимает, как ей повезло.
Луиза поморщилась:
– Да нет, она не хотела нас обидеть, если вы об этом. Я же говорю, тут дело вообще не в нас. – Она села поудобнее, сухо глядя на Кору. – Она же не против нас. Просто у нее было шесть младших братьев и сестер, – то есть было-то больше, шесть выжили. Ее мать все время болела, и приходилось с ними нянчиться. Вот и устала от младенцев еще до того, как встретила папу. Она не виновата.
Кора молчала, пораженная. Ей стало стыдно. Она и не подозревала, что у Майры Брукс было такое трудное детство.
Луиза посмотрела Коре в глаза:
– Мама и читать-то научилась только потому, что была такая умная и любила книги и музыку. Она сама училась. Всему научилась сама. И знает куда больше многих.
Кора кивнула, охотно сдаваясь. Негоже заставлять девочку защищать мать. Кора потерла висок. В вагоне становилось все жарче.
– Во всяком случае, – Луиза хлопнула пузырем из жвачки, – я не собираюсь заводить ораву детей. Даже одного не собираюсь. Ни за что.
Кора улыбнулась:
– Ничего, у тебя еще есть время передумать.
– Я не передумаю.
Они ехали в тишине, Луиза смотрела в окно, Кора в проход. Не мудрее ли оставить эту тему – пусть думает что хочет. Время покажет. Но Кора слегка разозлилась. В голосе Луизы было что-то окончательное, какая-то бездумная гордость.
– Вот влюбишься и переменишь мнение, – сказала Кора. – Сейчас ты можешь думать иначе, но, возможно, когда-нибудь тебе захочется замуж.
– Гм-м-м. – Луиза улыбнулась и снова взяла книгу. – Шопенгауэр пишет о браке. Он пишет, что жениться – это все равно что с закрытыми глазами сунуть руку в клубок змей в надежде поймать угря.
– Так и пишет? – Кора критически оглядела книгу.
– А вообще-то, замуж – почему бы и нет. Когда-нибудь, – сказала Луиза, снова опустив книгу. – Я только детей рожать не хочу.
Кора чуть не рассмеялась ее наивности. Она еще не знает, как связан брак с появлением детей – желанных и не очень. Но вдруг, глядя в глаза Луизы, Кора поняла: то, что девочка имеет в виду, то, на что она намекает, – совсем не наивно. Кора стала смотреть в окно, в небо, как будто заинтересовалась тучей. Ничего другого она не смогла придумать. Пару месяцев назад Маргарет Сэнгер[9]9
Маргарет Хиггинс Сэнгер (1879–1966) – американская феминистка, всю жизнь боролась за контроль над рождаемостью и занималась сексуальным просвещением, информируя женщин о способах контрацепции в годы, когда это было запрещено законом. Основала первую клинику по планированию семьи (1923), боролась за легализацию абортов и сексуальное освобождение женщины. Родила в браке двоих сыновей, в то время как ее мать была беременна 18 раз.
[Закрыть] арестовали за то, что она публично задала вопрос, нравственно ли контролировать рождение детей. Ее назвали непристойной. И произошло это, если Кора правильно помнит, в Нью-Йорке. А они сейчас ехали по Канзасу, да и вообще, совершенно ни к чему затевать этот спор. Ни с кем.
Уж точно не с подростком.
Кондуктор объявил Канзас-Сити. Луиза так и подскочила с книжкой в руках.
– Мы переехали границу штата[10]10
Канзас-Сити находится на границе штатов Канзас и Миссури, проходящей по реке Миссури, и считается двумя городами, расположенными в двух штатах.
[Закрыть]. – Она посмотрела на Кору, потом вверх и сложила руки, театрально изображая молитву: – Канзас кончился! Спасибо, Господи! Я выбралась из Канзаса!
Кора выглянула из окна. Вокзал Канзас-Сити был как вокзал Уичиты, только вдвое, а то и втрое больше. Вот так все и пойдет, решила Кора. Они едут на восток, и все постепенно увеличивается.
– Вы никогда не выезжали из штата? – Луиза посмотрела на Кору с дружелюбным любопытством.
– Никогда, – Кора прислонилась к спинке сиденья. – Только по Канзасу ездила.
Она пригладила волосы и поправила шпильку на затылке, стараясь не смотреть на Луизу. И так понятно. Кора вообразила ее разочарование, даже брезгливость. Это еще худшее преступление, чем не знать «Денишон»: Кора открыто призналась в ничтожестве своей жизни.
Или сказать правду? Правда произвела бы на Луизу впечатление, сыграла бы в пользу Коры. Но старая ложь легко слетела с губ: Кора столько раз ее повторяла, что сама верила, даже сейчас, когда мерный стук колес напоминал былое. Она была совсем мала в том, предыдущем путешествии; она ехала вместе с другими детьми, но была одна; поезд увозил ее не на восток, а на запад. Кора помнила жесткое деревянное сиденье, длинные непроглядные ночи. Но звуки были те же самые: стук колес, гудки. И точно так же качало – это запомнилось навсегда. И тогда, как теперь, ее подташнивало от страха и страстного нетерпения, оттого, что она стремительно въезжала в совершенно иной, новый, незнакомый мир.
Глава 4
Кора не помнит, как выглядел тот дом. Может, она и не видела его снаружи. Помнит только плоскую, посыпанную гравием крышу, такую длинную, что если одна девочка в ветреный день крикнет на одном конце, на другом конце ее не услышат. Со всех сторон – стена из бежевого кирпича, слишком высокая для Коры и даже для старших девочек, – за нее не заглянешь, даже если встать на стул. Из стен торчали металлические крючки, лазить по ним не разрешалось. Если на этом деле поймают – горе тебе, как выражались монахини. Крючки были для бельевых веревок, туго натянутых через всю крышу. На стены садились голуби, а иногда и чайки – скосив глазок на Кору, взмахивали крыльями и улетали.
Старшие девочки тащили наверх выстиранную одежду в корзинах, на каждой – бирка с именем. Кора и другие младшие девочки подставляли стулья и развешивали одежду. Кора не могла прочесть на бирках имена, но монахини учили ставить корзину в конце веревки, чтобы не перепутать одежду. Вешать надо было аккуратно: клиенты платили деньги за стирку. Если ветер сдует на гравий брюки или юбку, придется стирать заново, и старшие девочки еще сильнее сотрут себе руки. Они и так много работали. Почти у всех были шрамы до локтей – ожоги от утюгов и кипятка. Красивая четырнадцатилетняя Имоджин дала Коре потрогать ожог на тыльной стороне ладони. Сказала, что уже не болит. Кожа сошла, и осталось твердое кривое пятно, похожее на сердечко.
По воскресеньям их выпускали на задний двор, с условием – не портить сад. Кора помнит дерево, по которому тоже не разрешали лазить. Старшие девочки сидели под деревом, болтали, заплетали друг другу косы. Все прыгали через бельевую веревку с узлом посередине, чтоб потяжелее. Некоторые играли в жмурки, а в снежную погоду – в «волков и овец».
В доме была спальня, длинный ряд кроватей, и среди них Корина. Зимой выдавали кофту, и приходилось спать прямо в ней, не только потому, что холодно, а потому, что если ее потеряешь – горе тебе. Ели девочки внизу, в большой комнате с длинными столами и зарешеченными окнами. Заговаривать с монахинями первыми не разрешалось. Одни монахини были добрые и терпеливые, другие нет, но все носили рясы, так что их было трудно отличить друг от друга со спины или на расстоянии. Сестра Джозефина могла повернуться и оказаться сестрой Мэри или сестрой Делорес – та была молодая и симпатичная, но ходила с деревянной плоской палкой для порки. На всякий случай лучше уж слушаться всех и никогда не нарушать правила.
То был нью-йоркский дом призрения для одиноких девочек. Мэри Джейн, которая умела читать, сказала, что так написано над входом. Кора не поняла, что это значит. Она же не одинокая. У нее подруги: Мэри Джейн, например, и малютка Роза, и Патриша, и Бетси, все младшие девочки и даже Имоджин, если не слишком ее тормошить. Мэри Джейн сказала: это значит, что у них нет родителей. Это значит – сироты. Но и тут непонятно. Отец Розы приходит каждое воскресенье. Роза сказала, что он скоро заберет ее и старшую сестру домой. А мама Патриши лежит в больнице, у нее туберкулез, но она жива.
У самой Коры родителей не было – то есть она их не знала. Только обрывок воспоминания, или воспоминание о воспоминании, или просто сон: женщина с темными, как у нее, кудрями, в красной вязаной шали. Кора помнила ее голос – или воображала: женщина произносила непонятные слова на странном языке, и среди этих слов – имя Коры.
– Я сирота? – спросила Кора.
– Да, – ответила Мэри Джейн. Старшие девочки называли ее ирландкой, за акцент. – Мы все сироты. Поэтому здесь и живем.
Монахини перед каждой едой возносили хвалу: «Потому что я спасал страдальца вопиющего и сироту беспомощного»[11]11
Иов, 29:12.
[Закрыть]. Девочкам оставалось лишь перекреститься и сказать: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь». Каждый день на завтрак и на обед они ели овсянку. Монахини тоже. Иногда в овсянке появлялся изюм, и тогда Кора загораживала тарелку локтями – у старших девочек были длинные пальцы. На ужин давали бобовый суп с овощами, и если кто по глупости жаловался, то в ответ получал лекцию о благодарности и о том, как тысячи детей с нью-йоркских улиц отдали бы все, чтоб их кормили трижды в день, не говоря уж о крыше над головой! А если тебе не нравится, заключала монахиня, можешь уйти и освободить место действительно голодному ребенку, который с радостью съест твою еду и ляжет в твою постель. Будь уверена, желающих много.
Похоже на правду. Новенькие девочки были куда костлявей и грязней, чем Кора и ее подруги. Монахиням приходилось брить их наголо – из-за вшей, ведь многих брали из трущоб, с улицы. Вновь прибывшие мгновенно сметали овсянку, выскребая ложкой дно миски, и монахини давали им добавку, а то и не одну – пока не окрепнут, пока глаза не оживут, а волосы не начнут снова отрастать. Только Патриша поступила в приют пухленькой, и ей не обрили белые локоны; вот она частенько капризничала за едой и строила рожи, когда монахини не смотрели. Патриша жаловалась Коре, что все время мечтает о пирогах, сыре и копченом мясе. Что такое копченое мясо, Кора примерно представляла: иногда дым на крыше так вкусно пах, что хотелось откусить, и другая девочка сказала, что это пахнет копченым мясом, которое где-то готовят. Но что такое сыр и пироги, Кора не знала и скучать по ним не могла.
Кора вообще не помнила своей жизни до приюта. Большая Бесс, которой было уже тринадцать, сказала, что помнит, как Кору привезли: она была не младенцем, а пухленьким малышом, умела ходить и откликалась на свое имя. Но больше Бесс ничего не знала. Однажды Кора спросила сестру Джозефину: кто меня сюда принес и где я была раньше? Но хотя сестра Джозефина была самая добрая, и если улыбалась, виднелись дырки вместо зубов, и никогда не пускала в ход плоскую дощечку для битья, все равно, даже она очень строго сказала, что это глупые вопросы: считай, что ты дитя Господа, и будь счастлива этим.
А в один прекрасный день, вскоре после того, как выпал зуб и у Коры, ей повезло еще больше. Во всяком случае, так ей внушили. Вы поедете с сестрой Делорес в маленькое путешествие, ты и еще шесть младших девочек. Надо вести себя как можно лучше, уйти незаметно, пока остальные девочки в прачечной. Уходим прямо сейчас. Застегните кофты: на улице холодно.
Кора взяла за руку Мэри Джейн и подумала: только бы успеть обратно к ужину. Она была в восторге от такого захватывающего нарушения режима; они с Мэри Джейн, и Патриша, и маленькая Роза, и другие везучие девочки поспешили за сестрой Делорес вниз по лестнице, через большую дверь во двор, через ворота на улицу, которую Кора до этого видела только из окна второго этажа. Даже Мэри Джейн испугалась, даром что у нее уже сменились все зубы и она умела вставать на мостик. Вслед за сестрой Делорес они зашли за угол, и – вдруг, отовсюду – люди, люди, и пешеходы, и повозки, и лошади, и копыта цокцокцокцок, и все несется и мчится! Они перешагивали через бревнышки какашек (сестра Делорес сказала – лошадиные). Кора натянула воротник кофты на нос и дышала сквозь шерсть. Сестре Делорес приходилось приподнимать рясу, и Кора увидела ее черные чулки. На пятках они порвались, и в дырах белела кожа.
Они дошли до следующего угла; там сестра Делорес остановилась и сообщила девочкам, что надо ждать омнибус. Никто не знал, что такое омнибус, но спрашивать побоялись. В омнибусе, сказала сестра Делорес, сидите тихо, держитесь ко мне как можно ближе. Ни с кем не разговаривайте и не знакомьтесь. Там в омнибусе есть такая веревка, она привязана к ноге кучера. Вы захотите узнать, что это за веревка, так вот: она для того, чтобы сказать кучеру, где остановиться. Если человек хочет выйти, он дергает за веревку, и кучер останавливается. Надеюсь, все понимают, что веревку буду дергать я, сестра Делорес, потому что только я знаю, куда мы едем. Если кому-то из вас, девочки, захочется тоже дернуть, чтобы кучер остановил лошадей просто так, – пожалуйста. Но разумная девочка должна понимать, что, когда омнибус остановится, ей, разумной девочке, придется сойти. А остальные поедут дальше.
Омнибус оказался крытой повозкой со скамьями. Тянула ее грустная гнедая лошадь. Девочки сидели тихо, сложив руки на коленях. До веревки не то что не дотрагивались – даже не смотрели на нее.
Наконец подъехали к зданию из красного кирпича, там пахло рыбьим жиром. Они вошли; сестра Делорес поздоровалась с женщиной в очках (не монахиней) и сообщила, что ей нужно сказать девочкам несколько слов наедине. Женщина в очках улыбнулась и привела их в комнату с крестом, изображением Иисуса и флагом США. Еще там были деревянные стулья, главным образом детские. Когда женщина (не монахиня) ушла, сестра Делорес велела девочкам сесть, сама тоже уселась на стул побольше, улыбнулась, такая красивая, и сказала: на самом деле это вовсе никакая не маленькая прогулка. А это, по-прежнему улыбаясь, сказала она, вот что: великое приключение, которое устраивает Общество помощи детям, оно тратит огромные деньги на помощь таким девочкам, как вы.
– Вы уедете отсюда, – с необыкновенно добрым и счастливым лицом сообщила она, и ее большие синие глаза заблестели впервые на памяти Коры. – Через несколько часов вы сядете в поезд. Вы поедете далеко-далеко. На Среднем Западе – в Огайо, Миссури, Небраске – живут добрые люди, которые хотят вас удочерить. – По-прежнему улыбаясь, она стиснула руки. – Каждая из вас найдет семью!
У Коры кровь застыла в жилах. Она посмотрела на Мэри Джейн: та потрясенно замерла, но при этом странно улыбалась. Кора замотала головой. Она боялась сестры Делорес, но поезд был еще страшнее. Ей не хотелось в Огайо. И потом, а как же Бетси? Ведь Бетси не взяли.
– У меня уже есть семья, – сказала Патриша. Голос у нее был уже испуганный – вот-вот заплачет. – Мама в больнице. Она же не будет знать, где я.
Роза тоже сказала, что не может уехать. Папа ее заберет, и старшую сестру тоже.
– Все уже решено, – спокойно возразила сестра Делорес. Умильное лицо посуровело. – Раз вас взяли в дом призрения, значит, у вас никого нет. Родители ваши обе щают и не выполняют. На них нельзя положиться.
– Мой отец за мной придет, – уперлась Роза.
– Твой отец – пьяница. – Сестра Делорес смотрела на нее не мигая. – Продержался бы хоть неделю трезвым, устроился бы на работу и смог бы вас забрать. Он это сделал? Нет, не сделал. И не сделает. Прости. Может, это жестоко, но ты глупенькая, не понимаешь. Целый год прошел, Роза. Мы не можем терять такой шанс ради пустых обещаний.
Роза расплакалась – она всхлипывала еще громче и писклявей Патриши, утирая слезы кончиками каштановых косиц. У Коры тоже под веками защипало и задрожала верхняя губа. Этот поезд, этот жуткий поезд отходит через несколько часов. Они никогда не смогут вернуться домой. Она больше не увидит сестру Джозефину. Имоджин и Бетси тоже. Ее кроватку отдадут какой-нибудь тощей лысой девчонке. Может, она уже там лежит…
– Хватит. Хватит плакать. Вы просто не понимаете, как вам повезло, – покачала головой сестра Делорес. – Я не хотела говорить, но перед поездом каждой из вас выдадут новое платье.
Мэри Джейн повернулась к Коре. Глаза у нее засверкали от восхищения. Она схватила Кору за руку. Мэри Джейн думала, что Кора – как она. У них-то нет ни мамы в больнице, ни папы, который их заберет, ни старшей сестры, которую не взяли. По крайней мере, насколько им известно. Но Кора снова замотала головой. Пусть сестра Делорес заметит, неважно. Да, Кора не знает, есть ли у нее мама в больнице или папа, который заберет. Но ведь когда-то были. А поезд увезет ее отсюда. Увезет от всего знакомого. От нее самой.
– Я не поеду! – Патриша уже рыдала в голос. – Я не поеду! Я не хочу новую семью. У меня есть мама.
Сестра Делорес вскочила. Была ли с ней палка для наказаний – неизвестно. Патриша съежилась и попятилась.
Кора глянула в высокое окно, где виднелся кусочек серого неба. Умей она даже летать – куда ей податься? Они позавтракали перед уходом, а она уже опять голодная.
– Стыд и позор – думать только о себе, – сказала сестра Делорес, не сводя глаз с Патриши. Она тряхнула головой, и вуаль тоже затряслась. – Из-за того, что ты отказываешься от такой прекрасной возможности, другой ребенок не получит еды и крыши над головой.
– Пусть другой ребенок вместо меня и едет.
– Дура, – скривилась сестра Делорес. – Это хорошие семьи. Они не могут брать каких-то детей с улицы.
Из-за двери послышался детский плач. Но голос был не такой, как у них. Мальчишеский.
– А почему нас взяли? Почему не других девочек? – спросила Мэри Джейн.
Сестра Делорес кивнула с благодарностью – мол, наконец-то правильный вопрос.
– Нам досталось только семь мест. Из ста пятидесяти. И нам сказали – маленьких берут лучше. Мы всегда посылаем тех, кто помоложе.
– Бетси младше меня, – сказала Кора. Она не защищала свою подружку. Она надеялась, что сестра обнаружит ошибку, отправит ее обратно в приют и возьмет вместо нее Бетси. Но сестра Делорес покачала головой:
– Бетси плохо соображает. По глазам видно. Они сказали, такую никто не возьмет.
Сестра подняла глаза на Иисуса. Девочки поняли, что надо помолчать. Хотя сестра Делорес сидела к ним боком и лицо наполовину скрывала вуаль, было заметно, как монахиня устала.
– Мы любим каждое Божье дитя. – Она по-прежнему смотрела на икону. – Но в поезд садятся немногие.
Она глубоко вздохнула и расправила плечи. Голоса она не повышала. Да ей и не требовалось. Спокойный тон и суровые синие глаза говорили сами за себя.
– Я повторяю в последний раз. Вам очень повезло, что вы здесь. И для вашего же блага – я отвечаю за то, что каждая из вас в этот поезд сядет.
Девочки не ведали, что в тот день стали каплями большой реки – массовой миграции, которая продолжалась семьдесят с лишним лет. Они не знали, что Общество помощи детям высылает из Нью-Йорка нищих детей поезд за поездом: за всю историю существования программы уехало двести тысяч мальчиков и девочек – как правило, на Средний Запад, в жизнь простую и деревенскую, на свежий воздух, на широкие просторы, на чистенькие Главные улицы, к приходским пикникам, к серьезным молодым супругам, мечтающим о ребенке.
Или о рабочих руках. О маленьком рабе. О безропотном слуге, которого можно заставить трудиться часами, в жару и мороз, и съест он немного. О бесправном пленнике, которого никто не хватится, которого можно бить, морить голодом, мучить, раздевать, насиловать, и все среди своих, и никто не узнает.
Дело шло как по маслу. За несколько недель до прибытия детей по городкам расклеивались объявления: «Ребенку нужен дом! Хорошо воспитанные дети. Любого возраста. Обоих полов. (Белая раса подразумевалась сама собой – об этом даже не упоминали.) Адрес, время и место прибытия будут объявлены дополнительно».
Поезда всякий год шли в разные города. Общество чередовало разные маршруты, чтобы штаты насыщались сиротами равномерно, чтоб сироты оставались редкостью и не представляли угрозы для местного демографического положения. На каждом маршруте много станций, к каждой станции притулилась городская площадь, так что выбор есть. Женщины-агенты со списками тоже ехали на поезде; они уговаривали детей не беспокоиться, если их не взяли на первых же остановках. Обычно люди охотнее берут малышей. Когда младенцев разберут, придет и ваш черед, обещали агенты.
Тем не менее их инструктировали. Учили отвечать улыбкой на улыбку и петь по команде «Иисус меня любит». Девочек предупреждали: если будущие родители попросят задрать юбку, надо задрать: они посмотрят, прямые ли у вас ноги. Им же нужно знать, что они получают. Напротив Коры сидели два рыжих мальчика. Они держались за руки даже во сне. Старший сказал агенту, что они братья и их нельзя разлучать. Она пообещала, что постарается.
Когда поезд приезжал в новый город, детей приводили в порядок: мыли им лицо и руки, причесывали, меняли одежду. Еще в Нью-Йорке всех искупали и каждому выдали даже не один, а два набора одежды: один дорожный, другой для смотрин. Каждому – теплое пальто, новую обувь по размеру, мальчикам кепки, девочкам ленточки в волосы. Агенты виртуозно умели плести косы, завязывать шнурки, оживлять лица заплаканные и заспанные. Когда дети становились чистыми и опрятными, их выводили на сцену, обычно в церкви или театре. Залы бывали полны, люди иногда приходили просто посмотреть.
Даже тогда Кора чуяла опасность. Она неподвижно стояла на одной, другой, третьей сцене, а взрослые вились вокруг, разглядывая ее и других детей; некоторых просили открыть рот и показать зубы. Она радовалась, что родилась не мальчиком. Мужчины и женщины стискивали мальчикам тощие плечи, щупали мышцы; прижимали ладони к коленкам и худеньким бедрам. Некоторые своих намерений не скрывали. Корову когда-нибудь доил? Кукурузу лущить приходилось? Болеешь часто? Родители хворые были? Работать умеешь? Но оказалось, что и девочкой быть не так уж хорошо. На одной станции Кора слышала, как мужчина с длинной бородой втолковывал большой девочке с толстыми черными косами, какая она красивая, а у него несколько лет назад умерла жена, и живет он совсем один, но дом огромный, а детишек ты любишь? Вместо ответа девочка нарочно сильно закашляла, даже рот рукой не прикрыла, и побагровела так, будто задыхается; пришлось ему убраться. Когда этот угрюмый дядька проходил мимо Коры, она тоже принялась кашлять.
Из них семерых первой взяли Розу. Кора не видела, кто ее выбрал. Она так волновалась на сцене, что даже не заметила, как Роза исчезла, пока не вернулась в поезд и не увидела, что Розы нет. На следующей станции забрали Мэри Джейн – она так и прыгнула навстречу молодому мужчине в черном пальто и с тростью, который спросил ее: хочешь, я подарю тебе пони? У него была красавица-жена в длинной зеленой юбке и изящ ном зеленом жакете, с белокурыми кудряшками под шляпкой. Выходя с ними из зала, Мэри Джейн повернулась и помахала Коре, на секундочку погрустнела, но глянула на мужчину, снова улыбнулась и исчезла.
Как забрали Патришу, Кора тоже не заметила.
К Канзасу больше половины детей разобрали, но на Кору пока никто не положил глаз. Она понимала, что и сама виновата. Некоторые дети на каждой станции пели «Иисус меня любит», – таким, конечно, доставалось больше внимания. А Кора стеснялась. И была по-детски подозрительна. Ей вспоминались сказки сестры Джозефины: Белоснежка, Гензель и Гретель. Все эти люди, которые смотрят их на сцене, тоже кажутся хорошими и добренькими. А как останешься с ними наедине, выяснится, что это людоед или ведьма. Интересно, думала она, а что, если меня вообще не выберут. Проедем все станции, все сцены, и так мы будем всё ехать и ехать. А потом, когда всё проедем? Тетеньки, которые нас везут, поедут обратно, и я вместе с ними.
Вот что было у нее на уме, когда она впервые увидела Кауфманов. Оба бледные, тощие, долговязые. Не то чтоб очень уж заинтересовали Кору, просто привлекли внимание. Мужчина постарше, лоб в глубоких морщинах, губы тонкие и бескровные. Женщина помоложе – может быть, дочь, – но не такая красивая, как та, в зеленом платье, что забрала Мэри Джейн. У этой глазки были маленькие и блеклые, а нос острый. На голове клетчатый чепец.
– Привет, – сказала она.
Оба присели на корточки, чтоб разглядеть Кору. Кашлять и прикидываться глупенькой было невозможно: одна из агентов стояла рядом и наблюдала. Мужчина спросил Кору, как ее зовут; Кора ответила. Он спросил, сколько ей лет, Кора ответила, что не знает, но у нее только что выпал первый зуб. Они засмеялись, будто Кора ужасно смешно пошутила, будто она, как другие дети, пела про Иисуса и стремилась понравиться. Кора свирепо зыркнула на них, но они все равно улыбались. Мужчина посмотрел на женщину. Та кивнула.
– Мы хотим взять тебя к себе, – сказал мужчина. – Будешь нашей маленькой девочкой.
– У нас уже приготовлена комнатка. Для тебя. – Женщина улыбнулась. Ну и зубищи! – Окошко есть и кроватка. И маленький туалетный столик.
Кора не слишком обрадовалась. Они не похожи на родителей. Они совершенно не такие, как она. И про пони ничего не сказали. И вообще, очень странное место. Главная улица сухая и пыльная. И ветрено. Пока шли от станции, Кору чуть не сдуло.
На плечи ей легли ладони женщины-агента.
– Она стесняется. И устала. Столько дней в поезде.
– И голодная, наверное, – сказала женщина, явно забеспокоившись.
Агент подтолкнула Кору вперед.
– Иди, – сказала она неумолимо. – Будь же благодарной. Мне кажется, малыш, тебе очень повезло.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?