Текст книги "Бумажная оса"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bumazhnaya-osa-247491.jpg)
Автор книги: Лорен Акампора
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
– Ну, я вернулась в университет Мичигана, учусь в аспирантуре на факультете кинематографии, – быстро среагировала я.
Она покачала головой.
– Да ладно? Это замечательно. Ты всегда была такой умной.
– А ты? – тут же поинтересовалась я. – Что ты делала все это время?
– Я работаю воспитателем в детском саду. У меня маленькая дочка, и мы ждем второго ребенка, – положив руку на живот, она улыбнулась. – Как тебе тут, веселишься? С кем еще ты разговаривала?
– На самом деле, больше ни с кем. Только с Бекки Бордо с телом худышки.
– О, Эбби, – вздохнула Кристи, похлопав меня по плечу.
Мы стали вместе перемещаться по залу, подходя то к одним, то к другим. Давление в груди все еще присутствовало, но, наблюдая за Кристи и видя, как она избавилась от своих детских мучений словно от тесного свитера, будто сбросила свою старую кожу, и превратилась в пухленькую воспитательницу детского сада, я заметно отвлеклась. Я представила, как она читает сказки детям в детском саду, нежно причесывает волосы своей маленькой дочери, и ощутила внезапный прилив зависти. Наблюдая, как она болтает с другими женщинами, я была поражена ее непринужденным смехом и откровенным самообладанием. Я поняла, что Кристи никогда не была изгоем.
Время от времени я возвращалась в бар, чтобы вновь налить бурбон с колой. Постепенно ощущение сдавленности в моей груди ослабевало. Мы с Кристи отыскали остальных членов нашей старой театральной труппы: Теда Йоакима и Эндрю Свитера, мастеров язвительных шуточек. Теперь они оба работали в офисе – в бухгалтерии и отделе страхования, а Тед наконец переехал в Лансинг.
Внезапно атмосфера в комнате поменялась, будто пространство сузилось, и у всех присутствующих перехватило дыхание. Я обернулась и увидела вновь образовавшуюся кучку людей, к которой, как металлическая стружка к магниту, притягивались все новые люди. Бекки Бордо, каким-то удивительным образом просачивающаяся везде из-за своей худобы, появилась рядом со мной, шепнув мне на ухо:
– Это Элиза Ван Дейк.
Словно собака, едва уловившая звук своего плюхающегося в миску обеда, в эту самую секунду я испытала приступ радостного предвкушения. Но в следующее мгновение радость сменилась паникой. Стоя с пластиковым стаканом в руке, я снова очутилась в восьмом классе – это был год окончания нашей дружбы. Наши ночевки друг у друга дома прекратились во время твоего пребывания в летнем актерском лагере в Гранд-Рапидс, где ты пробовалась на роль в городском театре. Когда ты получила роль в спектакле «Оливер!», мы с одноклассниками пришли на премьеру. Ты приняла от нас цветы с такой уверенностью, будто делала это уже много раз. Твое лицо было испачкано гримом, а глаза неистово сверкали. Мы ждали тебя, думая, что вместе пойдем поужинать в ресторан «Бенниганc»[8]8
Bennigan’s – популярная в США сеть ресторанов повседневной кухни в стиле ирландских пабов.
[Закрыть]. Увидев, что мы все еще там, ты поблагодарила нас, объяснив, что тебе нужно домой, чтобы отдохнуть перед завтрашним выступлением.
Вскоре после этого ты стала ездить в Чикаго, а затем улетела в Лос-Анджелес с мамой, пропустив первую неделю в начале девятого класса. Помню, как однажды, задыхаясь, ты сообщила мне по телефону, что снялась в рекламе автомобилей. И наконец, в октябре ты появилась в школе в винтажном кружевном платье со стрижкой в стиле пикси. Ты стала совершенно другой: длинноногая, уверенная в себе, поистине милосердная и доброжелательная. Волочась где-то сзади, я наблюдала, как в промежутках между уроками ты курсировала по школе, обмениваясь любезностями с ребятами из взрослой волейбольной команды так же легко, как с кучкой фанатов Стартрека. Ты была как цветущий лотос на поверхности нашего пруда серости и обыденности.
Ты стала летать в Калифорнию раз в несколько недель. А затем благодаря одной удачной роли в драме о торговле наркотиками твоя судьба была решена. Весь оставшийся год ты не посещала школу и занималась с репетитором в Лос-Анджелесе.
Помню, как смотрела тот первый фильм в небольшом кинотеатре на Мэйн-стрит, в том самом кинотеатре, куда мы приходили в детстве малышками и не сводили глаз с громадного экрана, величиной больше человеческого роста. Еще вчера ты была маленькой девочкой, а теперь совсем выросла, и твои веснушки скрывали свет камер и грим. Взгляд твоих огромных зеленых глаз проходил сквозь меня и устремлялся на сияющий горизонт.
Большую часть учебного года в старших классах школы ты жила на два города. Я редко могла знать, когда ты была в Калифорнии, а когда дома. Наконец, в выпускном классе ты вернулась назад, словно призрак, облаченный в яркие колготки и ботильоны. Хотя физически ты находилась с нами, было очевидно, что ты уже не вернешься в наш мир. Я отчетливо понимала, что наша дружба закончилась сама по себе. И в этом не было ничьей вины. Ради тебя я не хотела показывать своего сожаления. Видеть меня несчастной – ты этого не заслужила. Это было бы несправедливо. И поэтому я не оборачивалась, как остальные, чтобы проводить тебя взглядом, когда ты шла по коридору между уроками, а лишь украдкой провожала тебя боковым зрением. Когда я замечала, как ты идешь в мою сторону, сверкая своей новой наигранной улыбкой, я заворачивала за угол и заскакивала в пустой класс.
Вот и на встрече одноклассников я не стала поворачиваться, чтобы посмотреть на тебя. Тед и Эндрю разговаривали хриплым шепотом, но я перестала обращать на них внимание. Самое главное было не повернуться и не дать тебе увидеть, как я смотрю на тебя. Было очень важно соблюдать дистанцию, сохраняя чувство собственного достоинства и видимое спокойствие, в то время как остальные без особого стеснения роем толпились вокруг.
– Не могу поверить, что она все-таки пришла, – выразительно прошептал Эндрю. – Интересно, на улице есть папарацци?
– Думаю, нет, – ответил Тед. – Они бы не пришли за ней сюда. Я имею в виду, что она не настолько знаменита. Пока что. Это мое мнение.
И вот Кристи снова подошла к нам, на ее лице был восторг.
– Я только что говорила с Элизой.
Мое лицо непроизвольно содрогнулось. С усилием я вернула ему безразличное выражение, сделав еще глоток.
– Что она сказала? – требовал ответа Эндрю.
– Она такая милая, абсолютно земная. Она обняла меня и все такое, спросила, чем я занималась после школы. Абсолютно такая же, как и все мы.
– Цвет ее волос какой-то огненно-рыжий, тебе не кажется? – спросил Эндрю.
– Они всегда были рыжими, – ответила Кристи.
– Думаешь, она их красит?
– Эбби, – внезапно произнес Тед, поворачиваясь ко мне, – ты ведь дружила с ней, не так ли?
Мой голос зазвучал, как лягушачье кваканье:
– Если вы хотите спросить, красит ли она волосы, то я очень в этом сомневаюсь.
Несмотря на внутреннее смятение, я была благодарна Теду, Кристи и Эндрю – этому костяку старых товарищей, моим единственным друзьям. После твоего исчезновения я стала эмоционально неуравновешенной.
Некоторое время я все еще была частью местной компании продвинутой молодежи, ухоженных девушек с прическами в вельветовых юбках и с большими рюкзаками. Но пришла зима, делать было нечего, и я пересмотрела все фильмы Перрена. После каждого фильма я вновь переносилась в ту самую гостиную, обшитую деревянными панелями, с выцветшим диваном с орнаментом пейсли, застывшим над головой вентилятором, и казалось, будто фильм все еще продолжается. Все вокруг меня вибрировало с ужасающей силой. За окном залитые лунным светом деревья стояли обездвиженные на фоне неба. Это напоминало мне о безумной красоте во всем вокруг. Я чувствовала, что ты со мной, Элиза, что я могу повернуться к тебе, как после просмотра фильма «Долина Эврика», и увидеть, как изумление в твоих глазах отражается в моих.
Когда я упомянула о Перрене в разговоре с одноклассницами, одна из них скривилась и спросила: «А разве это не он снял фильм об испражнении?» Я пыталась просветить их, но, видимо, им было все равно, что работы Перрена считались вершиной артистизма, были известны в Каннах и лежали в основе учебников для колледжей. Чем больше я спорила с ними, тем больше приходила в ярость и тем больше они отстранялись от меня. Они были невежественными и провинциальными, я так им об этом и сказала. Только ты могла это понять, Элиза. Теперь я понимаю, что было глупо ожидать большего от кого-либо еще. С тех пор остальные девочки шарахались от меня как от прокаженной.
И тогда я прибилась к последнему оставшемуся клану, к тусовке чудаков, обедавших во дворе школы, невзирая на погоду, – девочек с розовыми волосами и пирсингом, мальчиков в военной форме. Кристи, Тед и Эндрю. Присоединившись к ним, я подумала, что они скорее эмигранты, чем изгнанники, они добровольно это сделали. Они осуждали наших сверстников, этих робких марионеток, выращиваемых обществом средней полосы Америки. Им не терпелось избавиться от своего ограниченного больного окружения в пользу бо́льшего мира, который мог бы их вместить. Они были членами организаций Амнести Интернэйшнл[9]9
1Amnesty International – международная правозащитная организация, исследующая нарушения прав человека и проводящая работу по их предупреждению и прекращению.
[Закрыть] и PETA[10]10
2PETA – некоммерческая зоозащитная организация, ведущая борьбу за права животных.
[Закрыть]. А по сути, став нигилистами слишком рано, они ничего из себя не представляли.
Закутавшись в парку, я стала проводить с ними время на улице, носить черную одежду и покрасила свои и без того темные волосы в черный цвет. Красила ярко глаза. Я знала, что глаза – моя лучшая черта, что они позволяют мне выглядеть безупречно, даже когда в голове полный хаос. И одежда черного цвета была то что надо – она делала меня стройней. У меня уже была достаточно большая грудь, поверх которой я носила цепь. Проколов уши вверху, я выбрила волосы вокруг них. Увидев это, мой отец скривился.
– Отвратительно, – пробормотал он, но на этом все и закончилось. К тому моменту он уже слишком устал от моей сестры, возвращавшейся домой после полуночи в рваных колготках.
Но теперь, на встрече выпускников, этих изгоев было невозможно отличить от остальной толпы. Я последовала за Кристи, Тедом и Эндрю в другой конец комнаты. Вечеринка была в самом разгаре, люди немного расслабились. Одни брали бутылки из бара, пуская их по кругу, другие уютными маленькими группами расположились на диванах. Свет лампы превращал каждую сцену в жуткую картину, а лица одноклассников казались слегка потрепанными временем, этими десятью прожитыми годами. Бывшие участники театральной труппы смешались с футболистами, и я увидела пары, которых ранее не существовало в природе: Николь Оберинк и Лидия Гроен, Брендан Хаверстроу и Грир Нолан.
Ни тебя, Элиза, ни гудящего вокруг тебя улья не было слышно. Я оторвалась от остальных и обошла комнату вокруг. Возможно, ты каким-то образом ускользнула. Может, ты уже была на пути в аэропорт, готовясь улететь обратно в Калифорнию. С нарастающим волнением я обыскивала комнату, ощущая, как кровь стучит в висках. Наконец я снова налила себе бурбон и плюхнулась в кресло, обитое тканью с размытым, нечетким орнаментом. Удобно устроившись, я краем уха слышала шум и топот, доносящиеся с вечеринки. Кто-то проходил мимо меня, и я уловила нотки возбуждения в разговоре двух женщин.
– Точно силиконовая, – говорила Эми Каннифф, обладательница плоской груди.
– А ее лицо? – выдыхая, спросила ее спутница.
– Думаю, тоже. В смысле, все они это делают.
Я знала, что, скорее всего, они говорили о тебе. Допив свой бурбон и встав с кресла, я почувствовала, что пьяна. С трудом добравшись до туалета, в янтарном свете лампочек на туалетных столиках я стала пристально смотреть на свое отражение в зеркале до тех пор, пока мое лицо не стало каким-то чужим, его черты вдруг исказились, а очертания черепа как будто проступили сквозь кожу. Это лицо, какой ужас! Чудовище!
Вернувшись, я заметила некоторые изменения. Сколько времени я пробыла в туалете? Теперь звучала музыка – а может, раньше я ее просто не замечала – кантри-рок, что-то вроде той, которая всегда громко играет из пикапов старшеклассников. Некоторые пританцовывали. А я ненавидела их всех. Брэд Бантон наливал в рюмки текилу и произносил тосты за футбольную команду. Кто-то протянул мне рюмку. Опустошив ее содержимое, я уронила ее на пол.
Мне казалось, будто я часами бесцельно кружила по комнате, которая, словно декорации, сплющивалась вокруг меня. И, лишь толкнув ее стены плечом, я могла бы запросто снести их. Я парила среди людей, будто среди бумажных кукол, как бы проникая сквозь них. Но они ничего для меня не значили. Никто из них не был тобой. Затем вдруг включился свет, и все замерли в недоумении.
– Черт, неужели? – выпалил кто-то. – Как, уже полночь?
Я стояла в углу. Меня со всех сторон окружали обои с изображенными на них большими бутонами роз, похожих на раковые клетки. Наблюдая, как мои одноклассники, толкаясь, сбиваются в кучу, я утратила навык быстро соображать. Мощный свет обнажил обтягивающие платья, шероховатую кожу, осыпавшуюся тушь. Передо мной появилась Кристи.
– Эбби, ты в порядке? Не волнуйся, я отвезу тебя домой, – она провела меня через комнату мимо перевернутого вверх дном и опустошенного стола с закусками. – Ты забрала свое пальто?
Я примкнула к толпе, устремившейся по направлению к выходу, и вдруг меня ослепило сияние черных бриллиантов. Потребовалось всего мгновение, чтобы сообразить, что этим сиянием являлась ты, Элиза. Ты стояла прямо передо мной в виде трехмерного физического тела. Вырвавшись из объятий Кристи, я подошла достаточно близко, чтобы увидеть твое черное, расшитое стразами платье. Я услышала твой раскатистый смех, и во мне поднялась волна злости.
Вечер выпускников закончился, все вспыхнуло и исчезло в то же мгновение. Почему я не бросилась к тебе, как только ты приехала, и не обняла тебя крепко, словно восполняя все наши потерянные годы? Как же я могла потратить впустую те минуты, те часы, проведенные с тобой в одном здании, вдыхая с тобой один и тот же воздух, – как можно потерять все это вновь? Теперь, подойдя достаточно близко, я могла коснуться твоего обнаженного плеча, чтобы ты повернулась и увидела меня. Но я вдруг остолбенела. Точно во сне, мои ноги приклеились к полу, и ты с каждым шагом отдалялась от меня, снова исчезая, как комета, пролетающая через Солнечную систему на пути к далеким звездам.
И вдруг случилось чудо, и я услышала твой голос. Возможно, ты почувствовала мое присутствие за спиной, потому что внезапно повернулась ко мне, подобно монарху, шествующему в окружении свиты. Воздух в комнате накалился, стал более насыщенным. Встретившись взглядами, в ту же секунду мы узнали друг друга. Ты расплылась в ослепительной улыбке. Быть может, это была твоя обычная дежурная улыбка, отработанная на камеру, но для меня она была такой родной.
Остальные расступились в знак уважения, а ты протис-нулась сквозь них и обняла меня, прижавшись стразами к моему телу, и моя щека коснулась сапфира, свисающего у твоего уха.
Я почувствовала нотки аромата жимолости на твоей шее, который так невыносимо напоминал мне о сладких моментах детства. Одноклассники окружили нас и замерли, прислушиваясь.
– Боже мой, Эбби! Я не думала, что ты здесь! Я так рада, что нашла тебя!
Я взяла тебя за руку и засмеялась, удивленная мелодией, заигравшей в моем теле, напоминающей ноты ксилофона.
– Эбби, моя лучшая подруга!
Ты прижалась ко мне, и будто не было этих десяти лет. И какое теперь имеет значение, какие высшие силы сговорились, чтобы разлучить нас? Главное, что мы снова вместе.
– Пойдем, – скомандовала ты, потянув меня за локоть. Ты повела меня обратно в холл навстречу выходящей толпе и усадила на бордовый диван. Стоящий рядом диван был такой мягкий и воздушный, что тебе пришлось опереться на край подушки, утопая в ней, чтобы увидеть мое лицо. Украшения на твоем платье сияли во всей своей красе как на ладони: были видны все складки и грани искусно расшитого вручную стразами наряда. Находясь почти без сил, я почувствовала, как все плывет перед глазами.
– Эбби, Эбби, я так по тебе скучала, – неразборчиво произнесла ты, качая головой, и на твоем лице отразилась невыносимая печаль. Я поняла, что ты выпила лишнего. – За все эти годы у меня не было ни одной такой подруги, как ты. О, Эбби. Ты помнишь, как мы ходили к Анджело за пиццей? Помнишь, как мы пили рутбир[11]11
1Рутбир, или корневое пиво, – газированный напиток, обычно изготовленный из коры дерева сассафрас.
[Закрыть], представляя, что это настоящее пиво? – и ты рассмеялась, откинувшись на диване.
Я рассмеялась в ответ и утонула в глубине твоих зеленых глаз.
– Помнишь, как играли в акул у меня в бассейне? – спросила ты, кладя руку мне на плечо.
– Конечно помню, – протянула я.
Затем твой голос стал звучать тише. Ты пристально смотрела на меня, слегка раскачиваясь:
– А помнишь те истории, которые ты придумывала, а потом я их изображала?
Когда ты произнесла это, твои глаза открылись еще шире, сквозь них пронеслась тень, и я поняла, что в тот момент ты вспомнила все.
– Ты придумывала такие необычные, невероятные истории, – продолжила ты, понизив голос.
– Какие из них ты помнишь? – затаив дыхание спросила я.
– Все. Я уверена, что помню абсолютно все.
Внутри меня пламя танцевало свой танец. Ты снова вытянула руку и схватила мою.
– Я ничего не забыла, – ты ненадолго прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, то они заблестели уже совсем иначе. Из своей маленькой сумочки ты вытащила пачку сигарет «Американ Спиритс». Я смотрела, как ты затягивалась и выпускала изо рта сигаретный дым. Держа сигарету, ты смахнула волосы с лица и добавила: – Но, боже мой, это было так давно. Расскажи мне, что ты сейчас делаешь? Я слышала, что ты вернулась в университет.
– Да, да. Я снова там, – солгала я, и эта ложь больно ужалила меня. – Ничего особенного – дипломная работа, факультет кинематографии.
– О, это здорово! Это так здорово! Ты снимаешь кино, Эбби? Я всегда знала, что ты будешь этим заниматься.
– Так и есть, – услышала я свой голос. – Но пока совсем немного. Всего лишь экспериментальный материал.
Теперь ты широко улыбалась, глядя прямо на меня. Я не могла ошибаться. Я ощущала совершенно точно мощнейший поток энергии, проходящий между нами. Я была уверена, что ты тоже это почувствовала.
– О, скоро ты будешь работать над настоящими фильмами. Я знаю, так оно и будет. Я всегда в тебя верила.
Твоя рука все еще лежала на моей, крепко сжимая ее. А затем как будто опустился занавес, и перед нами показалась сцена. Это был мой сон – мы с тобой на диване. Рядом с нами настольная лампа с основанием из медных змей. И орхидея. Я подняла взгляд и увидела на стене над нами акварельные картины с изображенными на них кардиналами и палатками в пустыне. На тебе было платье, усыпанное стразами, на мне – фиолетово-черное платье-футляр, разделенное белой полосой, будто кинжалом. Моргнув, я обнаружила, что ты все еще была там со мной и смотрела на меня, как бы ожидая, что я все тебе расскажу.
Я поведала тебе о своем сне. О непослушных кнопках на телефоне, об улочках нашего города, особняке, вымощенном камнем, и плюще. Остановив свой рассказ о нашей безумной встрече во сне на том моменте, когда ты открыла дверь, я увидела в твоих глазах слово «да». Ты знала. Твоя рука все еще крепко сжимала мою, и твой взгляд блуждал по моему лицу. Я закончила свой рассказ про диванчик, лампу, изображение кардиналов, указала на окружающие нас вещи. Ты смотрела на меня, кивая головой в знак подтверждения. Мое сердце бешено стучало.
– Это потрясающе, Эбби. Это просто потрясающе.
Я надеялась услышать от тебя, что мы видели один и тот же сон, будто обе являлись его наблюдателями. Но вдруг твой взгляд стал каким-то рассеянным и не таким глубоким. Отпустив мою руку, ты прикоснулась ладонью к журнальному столику и стоящей на нем медной лампе. Ты уже не слушала меня, погружаясь глубоко в свои мысли.
Внезапно повернувшись ко мне, ты сказала:
– Послушай, Эбби, если ты когда-нибудь окажешься в Лос-Анджелесе, позвони мне. Мы просто обязаны хорошо повеселиться.
– Я бы хотела когда-нибудь там побывать, – ответила я, делая глоток воздуха.
– А ну-ка, дай мне свой телефон, – промолвила ты. Когда я протянула тебе свой старый раскладной телефон, ты рассмеялась. А я смотрела, как ты набираешь комбинацию цифр, будто секретный код из моего сна. – Пообещай, что этот номер телефона останется только у тебя, хорошо? Мне уже приходилось менять его дважды.
Мы встали с дивана, и, удерживая равновесие, ты коснулась моего плеча. Взглянув на меня, казалось, еще более пристально и осторожно, ты спросила:
– Эбби, помнишь, что я написала в твоем выпускном альбоме?
Я пыталась произнести: «Конечно помню. “Я все еще люблю тебя”», но эти слова не могли пробиться в сознание.
– Это действительно то, что я хотела сказать, – неразборчиво пробормотала ты. – Я надеюсь, когда-нибудь мы снова будем близки.
Еще какое-то время мы стояли там, в окружении обоев с беспорядочным цветочным орнаментом. На доли секунды это превратилось в место действия из фильма в стиле Перрена, снятого по нашему совместному с ним замыслу, с тобой в главной роли, с использованием декораций, полностью костюмированного и такого доступного для моего чувственного, медленного, полного любви анализа, прежде чем пленка раскрутилась и затрещала.
– Эбби, – послышался голос Кристи, вошедшей в комнату, – пойдем. Все закрывается.
И она увела меня в ночь.
На следующий день после встречи выпускников мы собрались на семейный ужин в честь Дня Благодарения. Снова почувствовав прилив алкоголя в крови, я плюхнулась на стул. В голове стучало так, словно там работал крошечный метроном. Сказка, случившаяся прошлой ночью, внезапно закончилась. Вместо того чтобы уютно сидеть с тобой на диванчике, я была зажата между своими родителями за старым пластиковым столом с въевшейся под металлической кромкой грязью. Вместо индейки на тарелке фирмы «Корэлль»[12]12
1Corelle – американский бренд посуды класса люкс.
[Закрыть] красовалась курица-гриль. Когда мой отец закончил бормотать слова благодарения, заговорила мама, как если бы она находилась перед слушателями.
– И, Господи, спасибо, что присмотрел за нашей дочерью. Мы благодарны за то, что Эбби в безопасности.
– Аминь, – пробурчал отец, начав разделывать курицу. – Ты сказала, что позвонишь, если будешь дома после полуночи. Я уверен, что ты понимаешь беспокойство своей матери, зная все обстоятельства.
– Эбби, – сказала мама. – Мы хотели бы, чтобы ты подумала о возвращении к доктору Миллеру.
– А как насчет Шелби? – немного закашлявшись, спросила я.
– А что с Шелби?
– Почему ты не беспокоишься о ней? Почему бы тебе не поблагодарить Бога за то, что он и ее хранит?
– Пожалуйста, давай не будем портить ужин.
– Боже, спасибо, что хранишь мою сестру в живых и оберегаешь ее от тюрьмы, – бросив взгляд на маму, произнесла я.
– Аминь, – прошептала мама.
Метроном в моей голове, ударяясь о нежную ткань мозга, становился все громче и болезненнее. Если бы я не двигалась и не разговаривала, не давала ему пищу, то он бы постепенно остановился. Рассматривая свой кусок курицы на тарелке, я поймала ледяной взгляд отца, наблюдавшего за мной, но, закончив ужинать, он встал из-за стола, поставил тарелку в раковину, чтобы кто-нибудь ее помыл, и удалился.
В ночь, когда Шелби ушла из дома, она заглянула ко мне в комнату. Она делала так всегда, когда я была маленькой: я лежала в постели в свете своей клубничной лампы, а она приоткрывала дверь и улыбалась мне. «Спокойной ночи, конфетка», – ласково обращалась она ко мне, и мне всегда нравилось, что ее лицо сердцевидной формы было последним, что я видела перед сном. Но в какой-то момент она перестала это делать. Как бы она меня ни любила, ее чувства остыли, когда я превратилась из маленькой девочки в подростка. И в конце концов меня перестало это волновать. Но в свою последнюю ночь дома она открыла дверь и заглянула ко мне.
– Что ты делаешь? – спросила я.
– Спокойной ночи, конфетка, – с ухмылкой на лице обратилась она ко мне.
Я прекрасно знала, что она делала. Иногда ее голос все еще звучал у меня в голове, мелодичный и саркастический, мелодия провала.
Мы никогда не были по-настоящему близки, как должны быть близки сестры. С разницей в возрасте всего в восемнадцать месяцев, мы были настолько похожи друг на друга, что люди спрашивали, не близнецы ли мы, и это раздражало нас обеих. Мы были априори несовместимы. Она была жесткой бунтаркой с любовью ко всему материальному. Я же была замкнутой и необщительной, спокойно проигрывала на соревнованиях, без эмоций могла стоять в украшениях, которые она на меня навешивала, и не кричала, когда она брала мои вещи. Когда она бесилась от злости, я замолкала, уходила в свою комнату и закрывала дверь. Это злило ее еще больше, пока она наконец не перестала возиться со мной и не нашла себе драму вне дома.
Я не простила сестре ее выбор, но, может быть, это не было ее виной. Ей всегда не хватало дисциплины и воображения, ей будто было суждено следовать закону, заложенному в ее генах: плохие парни, наркотики, гулянки. Покинув наш старый район с его заборами в сеточку и лающими собаками, она перебралась в местечко под названием Гесперия, всего в паре часов езды к северу. Не думаю, что этот новый городок был намного лучше, хотя я не была там и это никогда не входило в мои планы. В моей крови текла совсем другая история.
После ухода Шелби в доме воцарилась зловещая тишина. Какой бы сложной она ни была, по крайней мере, мои родители ее поняли. Они играли в ее игру, знали, как с ней бороться, и вполне хорошо справлялись с этим. В ту ночь, когда Шелби попыталась уйти из дома в шортах и прозрачном топе на бретелях, на заднем дворе полыхало пламя, напоминавшее костер в середине лета. Соседи ни за что не заметили бы, как мой отец выходит во двор с охапкой ее одежды в руках, а затем идет в гараж за бензобаком.
Что же касается меня, то, наоборот, я была замкнутым интровертом, непробиваемой. И в кострах не было необходимости. Все, что когда-либо происходило внутри меня, там и оставалось. Вероятно, мои родители считали, что я сама создала эту непробиваемость и она каким-то образом защищает меня. Они были уверены, что со мной все будет в порядке.
У меня было немного денег, но недостаточно, чтобы купить билет на самолет. На протяжении последних лет я сама покупала себе продукты, принадлежности для рисования и коллекцию фильмов. Чтобы накопить на билет, потребуются недели, даже месяцы. Конечно, размышляя логически, я бы могла собрать вещи на следующий день после встречи выпускников и полететь к тебе, расплатившись кредитной картой родителей. Но я была совсем не в том состоянии. Мне пришлось ждать, пока некая сила сможет поднять меня с земли. Поэтому следующие несколько мучительных недель я просто провела в своей крепости под названием «спальня». Со временем мысль о том, чтобы просто набрать твой номер, не говоря уже о том, чтобы поговорить с тобой снова, стала казаться невероятной. Я начала сомневаться, что вообще видела тебя в тот вечер. Возможно, наша встреча была ярким сном в алкогольном бреду.
Но это было реальностью. Стены, выстроенные вокруг жизни моей мечты, разрушались. Мои ночные видения превратились в трехмерные сцены, полнометражные фильмы с огромным количеством деталей, словно это происходило наяву. Каждую ночь я могла вспомнить по меньшей мере три, а иногда четыре или пять циклов сна, которые переходили из одного в другой, подобно движениям оркестра. Многие из них повторялись вновь и вновь, лишь незначительно отличаясь друг от друга. Сны были двигателем моего воображения с детства и до сих пор не отпускали меня. Просыпаясь, я четко ощущала, что это происходило со мной наяву, будто меня выдернули из реального места. Годами я рисовала свои сновидения по памяти. Мне уже давно не хватало места в папках для рисования под кроватью, и я начала закатывать рисунки в тубусы для плакатов и убирать их в шкаф.
В последнее время мне все чаще снился сон с участием сатиров. В нем ты была профессиональной танцовщицей в темно-синем гимнастическом купальнике, тонкой фатиновой юбке, пуантах и с бараньими рогами на голове. Выйдя на сцену на лесной поляне, ты собиралась выступать под открытым небом. Там был деревенский амфитеатр с бревенчатыми скамьями, заполненный твоими поклонниками. Ты легко и изящно двигалась в танце, и публика начинала шевелиться. По мере того как танец продолжался, их охватывала страсть. Поднимаясь и расталкивая друг друга, они пытались подойти ближе, пока, наконец, окончательно не штурмовали сцену. Окружив тебя со всех сторон, они превратились в сатиров. Козьи шкуры покрывали их обнаженные тела с волосатыми масками и рогами, с поднятыми фаллосами. Я хотела побежать, чтобы задержать их, но ноги не слушались меня. Я лишь беспомощно наблюдала издалека, как они тебя засасывали.
Днем, когда я не стояла на кассе в «Мейере», я сидела в своей спальне, наслаждаясь фильмами Перрена и перечитывая отрывки из его книги «Ризома и Источник». Я была заинтригована его упоминаниями о Ризоме, его академии в Лос-Анджелесе, спрятанной в горах Санта-Моники. Он был ориентирован в основном на голливудских звезд – актеров, сценаристов, режиссеров, художников по костюмам, стремившихся развить свои творческие способности и мастерство. «Мы все являемся частью некой Ризомы, – говорится в книге, – представляющей собой бесконечный горизонтальный корень, находящийся внутри Источника – великих вод бессознательного, источника всеобщего воображения. Мы зависим от созидательной пищи Источника так же, как корневищные растения зависят от питательных веществ, получаемых ими из воды. Каждый раз, когда мы спим или полностью отключаем наше неугомонное сознание, мы воссоединяемся с Ризомой, возобновляем контакт с Источником и открываемся мощным образам и посланиям». В книге не было фотографий реального кампуса, но мне он представлялся зданием в стиле Гауди, цветущим и зеленым, залегающим на тропической горе, усыпанной пальмами.
Всякий раз, когда я смотрела на фотографию автора на обратной стороне книги, меня словно пронзало стрелой так же, как в тот момент, когда я увидела твою фотографию. Это был портрет в деловом стиле, эффектно освещенный и искусно подчеркивающий пряди бело-голубых волос Перрена, затемняя ямки на щеках и делая светлые глаза более выразительными. Мне казалось, будто его взгляд был устремлен прямо на меня.
Находясь далеко, я все равно была лучшей ученицей Перрена. Я почти выучила главу книги об активном воображении; это был сценарий, написанный специально для меня. Теперь я могла не только переносить свои ночные сны на бумагу, но и делать то же самое наяву, изображая свои видения, тревожные или радостные. Благодаря Перрену я больше не зависела от перепадов настроения, а могла управлять ими с пользой для себя. В моем шкафу было уже двадцать три тубуса, в каждом из которых лежала по меньшей мере дюжина свернутых рисунков – наброски для сотен фильмов. Все, что мне было нужно, – найти человека, который поможет каким-то удивительным образом перенести их на кинопленку, вдохнуть в них новую жизнь и распространить по миру. И я знала, что Перрен единственный, кто был способен на это. Если бы я когда-либо его встретила, он бы сразу это понял. Едва увидев мои рисунки, он бы сразу предложил мне сотрудничество.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?