Текст книги "Почти семейный детектив"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pochti-semeynyy-detektiv-150926.jpg)
Автор книги: Людмила Мартова
Жанр: Остросюжетные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава четвертая
Возвращение в прошлое
Ганна сидела в купе и смотрела, как за окном поезда мелькают деревья. На улице стремительно темнело, и пейзаж становился размытым, туманным, теряющим очертания, а потом и вовсе пропал, поглощенный наваливающейся ночью. Ехать никуда не хотелось. Желанный и продуманный до мелочей отпуск теперь казался лишним и ненужным, и Ганна села в поезд лишь по привычке всегда доводить до конца намеченные планы.
Впрочем, не только из-за этого. Она понимала, что уехала еще и потому, что Илья практически силой отправил ее на вокзал.
– Вот только это мне и надо, чтобы еще и ты путалась под ногами, – сказал он, и она, услышав лишь то, что путается у него под ногами, моментально расстроилась, оскорбилась и послушно села в вызванную им машину. Ну что ж, раз она лишняя в его жизни и ему только мешает, значит, так тому и быть. Отпуск так отпуск.
В глубине души она знала, что на самом деле и в отпуске сможет ему помочь, потому что собиралась навестить именно тот город, откуда был родом писатель Вольдемар Краевский. Так уж вышло, что Ганна знала его с детства. Вернее, она помнила избалованного до невозможности Вальку Ванюшкина, чей дом стоял в одном дворе с домом Ганниной бабушки.
Теплых отношений между соседями не было. Бабушка Вальки, которую Ганна знала как мадам Щукину, была женщиной завистливой и скандальной. Между ней и бабушкой Ганны соблюдался военный нейтралитет, иногда все-таки нарушаемый из-за всяких мелочей. Дед, которого Ганна обожала, косил траву во дворе, и мадам Щукина тут же устраивала скандал, что вовсе не собиралась лишаться ароматного газона, и ей трава на ее половине двора была дорога как память. В следующий раз дед выкашивал двор ровно до середины, и мадам Щукина разорялась, что проклятые единоличники Друбичи думают только о себе, а не о людях.
Прозвище ей придумал Ганнин папа, оно прилипло намертво, и больше никто никогда не звал Щукину иначе, хотя у нее, несомненно, были имя и отчество, которых маленькая Ганна даже не знала.
Муж Щукиной сгинул на войне. Она одна тянула двоих детей – старшего лоботряса, горького пьяницу и бездельника Владимира, получившего от того же Ганниного папы прозвище Вольдемар, и младшую дочь Наталью, разведенку, воспитывающую сына Вальку. На лето мальчика сбагривали на руки бабушке, чтобы Наталья могла предпринять очередную попытку устроить свою личную жизнь. Приезжающая к своей бабушке на лето Ганна тут же становилась удобной мишенью для его каверз.
Валька был на четыре года младше ее, что давало повод для постоянных призывов мадам Щукиной не обижать «малыша» и «сиротку». И Ганна оставалась совершенно беззащитной перед подбрасываемыми ей на колени пауками и дохлыми мышами, потому что жаловаться не любила. Один раз, когда Валька без спросу изрисовал ее мелки, позабытые на деревянном крылечке, она, рассердившись, дала ему в лоб, и он с ревом побежал домой, потому что, в отличие от нее, жаловался всегда, и мадам Щукина больно схватила Ганну за руку, и стучала согнутым указательным пальцем, твердым, словно костяным, по ее лбу, вбивая науку не трогать поганца Вальку ни при каких обстоятельствах.
В общем, Вальку она терпеть не могла, мадам Щукину не любила, а вечно пьяного Вольдемара просто боялась, потому что тот шатался по двору, горланя песни, ругался матом и плотоядно улыбался, разглядывая кругленькую, рано налившуюся соками Ганну. Была у соседа смешная привычка. Чуть хромоватый, он, когда стоял, постоянно переминался с ноги на ногу, словно танцевал. И в этом беззвучном полутанце Ганне всегда чудилось что-то неприятное, даже страшное.
Лишь однажды Ганна видела своего тихого интеллигентного деда в ярости. Вернувшись на обед, а он всегда приходил обедать домой, поскольку жили Друбичи недалеко от редакции районной газеты, где дед был обозревателем, он случайно услышал пьяные Вольдемаровы фантазии на тему того, что он с удовольствием сделал бы с Ганной, оставшись с ней наедине.
Дед, никогда не повышавший голос, вдруг будто бы стал выше ростом, и из тихого скромного журналиста на глазах у изумленной Ганны превратился в военного офицера, служившего когда-то в полковой многотиражке и своими руками зарезавшего двух японцев, ворвавшихся к ним в редакцию. Протрезвевший от ужаса Вольдемар сначала пролетел через весь двор, головой впечатавшись в бетонное основание колодца, потом униженно заползал на коленях, вымаливая прощение и обещая никогда больше не разевать свой поганый рот, а потом был милостиво отпущен домой с дедовым напутствием:
– Еще раз увижу тебя во дворе одновременно с ней, – он ткнул пальцем в стоящую столбом Ганну, – убью!
И пошел в дом, отпаиваться валокордином. Событие отчего-то не стало поводом для нового витка войны между соседями, которая просто переросла в холодную вражду. Друбичи, увидев мадам Щукину, вежливо здоровались, та кивала головой, стискивая зубы. Вольдемар прошныривал по двору бледной тенью, пил больше прежнего и зимой чуть не замерз под забором. Зима в том году выдалась в Лепеле необычайно суровой.
В последний раз Ганна видела Вальку Ванюшкина больше двадцати лет назад. Сначала она перестала ездить к бабушке с дедом на каникулы, предпочитая пионерские лагеря, где было весело и интересно, а потом родители забрали их к себе, потому что дед заболел, и ему требовался уход. Дом в Лепеле продали, в городе, в котором жила Ганна, купили двухкомнатную квартиру, и именно в ней и стала жить Ганна после того, как бабушки с дедом не стало.
Как ни странно, войдя в Валькину квартиру вслед за Галицким и увидев тело на полу, Ганна сразу его узнала. У убитого мужчины был Валькин чуб надо лбом, и вообще это был Валька, превратившийся в достаточно красивого, хотя, на вкус Ганны, слишком слащавого мужчину, да к тому же еще и ставшего писателем. Вольдемар Краевский. Она усмехнулась про себя, хотя ситуация вовсе не располагала к веселью. По иронии судьбы в качестве творческого псевдонима Валька выбрал прозвище своего дяди, данное отцом Ганны, и взял фамилию от названия лепельской многотиражки, в которой много лет работал Ганнин дед. После распада Советского Союза газета называлась «Родной край».
Убитый Валька лежал навзничь в прихожей, а в удивительно загаженной комнате, в которой, похоже, почти год никто не делал уборку, вжавшись в подоконник, стояла красивая, холеная, рыдающая в голос женщина – третья супруга Ильи Галицкого.
Жена Галицкого. Прошлое настигло, накрыло с головой. Ганна будто снова вернулась на одиннадцать лет назад, в тот день, когда она впервые увидела Илью. В Москву ее отправили в командировку, и она, отчаянно боясь, написала ему письмо, что скоро окажется в столице. Короткий ответ пришел незамедлительно: «Давай встретимся».
Все время до отъезда Ганна судорожно пыталась придумать повод, чтобы уклониться от встречи. Ей было очень страшно. Общаться с миллионером Галицким на расстоянии – это одно. А предстать пред его светлые очи вживую – совершенно другое. От переживаний Ганна похудела килограммов на пять, с нее сваливалась одежда, но такой, постройневшей и похорошевшей, она нравилась себе в зеркале гораздо больше, что, впрочем, не вселяло в нее ни малейшей надежды на то, что и Илье она понравится.
Собирая чемодан, Ганна всю голову сломала, что ей надеть. Она достала из шкафа новенький облегающий корсет, который, надетый поверх шелковой красной блузки, красиво облегал грудь и талию и притягивал взгляд. С другой стороны, в восемь утра сойти с поезда этакой горячей штучкой, готовой к первому свиданию? Нет, не хочется.
Если бы не встреча с Галицким, который пообещал ждать ее на вокзале, то она натянула бы привычные джинсы и легкую футболку, но не решит ли он, что ей все равно, какое она произведет впечатление? В конце концов, Ганна выбрала длинную, струящуюся по бедрам цветастую юбку и легкую белую кофточку с круглым воротничком. Так она выглядела невычурно и аккуратно.
Сойдя на перрон, она была близка к состоянию обморока. Если бы можно было остаться в вагоне, не делать шаг навстречу будущему, то Ганна осталась бы обязательно. Однако затягивать встречу с неведомой опасностью ей было несвойственно, поэтому она резко выдохнула и вышла из поезда. Чья-то крепкая рука перехватила ее чемодан.
Он был красивее, чем на фотографиях. Открытое лицо с прямым носом, немного узковатый подбородок, придающий очертаниям что-то неправильное, но необычайно притягательное. Глаза светло-зеленые, с каким-то едва уловимым желтым оттенком, и, именно увидев их в первый раз, Ганна решила, что Галицкий действительно похож на снежного барса. Она моментально почувствовала собственное несовершенство, стушевалась и, кажется, даже покраснела.
– У тебя такие бедра, – сказал он, и Ганне показалось, что она ослышалась. – Это просто потрясающе. Ты уверена, что никогда не рожала?
За последующие два часа, которые они провели в дорогом ресторане, куда заехали позавтракать, он не раз и не два ставил Ганну в тупик своими замечаниями, находящимися, по ее мнению, на грани приличия. Она мучилась, ела, не ощущая вкуса, тосковала, что ее прекрасный роман в письмах окончен, ужасалась масштабу обманутых ожиданий и считала минуты, чтобы вежливо попрощаться и попросить отвезти ее в гостиницу.
– Пойдем, – сказал он и, не допив кофе, встал из-за стола. Ганна поняла, что аудиенция окончена.
Из чистого упрямства она все-таки допила кофе, который плескался у нее в чашке, царственно отложила в сторону салфетку и поднялась. Ей казалось, что грохот ссыпавшихся с ее колен осколков мечты слышен даже на кухне, и на этот звук сейчас прибегут повара с поварятами.
Ганна подняла голову и прошествовала по ресторанной зале на выход. Лестница на первый этаж была достаточно крутой, спускалась она по ней, придерживая длинную юбку руками, поэтому не очень удивилась, когда идущий следом Галицкий, взял ее под локоть. Но вот дальнейшее повергло ее в немалое изумление. Развернув Ганну лицом к себе, Галицкий принялся жадно ее целовать.
– Что вы себе позволяете? – в гневе пыталась закричать она, но только жалобный писк вырвался из ее горла, которое ласкали твердые, явно умелые пальцы.
– Позволь и ты себе то, что хочешь, – ответил он, подхватил ее на руки, отнес в машину и увез в гостиницу, из номера которой они вышли лишь на утро следующего дня. Ганна уже не помнила, в какой момент этого длинного дня, перешедшего в безумную ночь, она узнала, что Галицкий женат во второй раз, и у него есть второй сын, которому только-только исполнилось три года.
Это известие ошеломило ее. Ганна никогда и ни при каких обстоятельствах не встречалась с женатыми мужчинами. Измена жене воспринималась ею как подлость, а она старалась не иметь дела с подлыми людьми. Мужчина, обманувший жену с ней, Ганной, рано или поздно должен был обмануть и ее тоже, а становиться добровольно обманутой она не хотела и считала это глупостью и слабостью. Сказанная Галицкому позиция вызвала его искренний смех.
– Глупости это все, Мазалька, – сказал он, отсмеявшись. – Жизнь гораздо сложнее твоих прямолинейных представлений о ней. Брак – это обязательства двух людей друг перед другом и перед общими детьми. И к этим обязательствам любовь не имеет ровным счетом никакого отношения. Любой человек имеет право быть счастливым, если от этого никому не больно. От моей жены не убудет от того, что я сегодня люблю тебя до утра. А тебе нет никакого урона от того, что где-то на другом конце Москвы спит моя жена.
Это «люблю тебя до утра» резануло слух так больно, что даже искры из глаз посыпались. В то время Ганна даже не думала о том, что когда-то станет писательницей, но литературное чутье у нее было и фальшивые, режущие слух сочетания слов она отлично поняла.
– Я не хочу, чтобы меня любили до утра, – сказала она. – Или до обеда. Или по выходным. Я хочу, чтобы меня просто любили. Или нет.
– Или да, – спокойно ответил он и снова приник к ее губам долгим поцелуем, потом спустился к груди, и в тот раз они так и не закончили свой спор, который затем продолжали не раз и не два.
Женщина, спавшая тогда на другом конце Москвы и ставшая для Ганны неожиданным ударом, не была той, что сейчас стояла у окна и с ужасом всматривалась в очертания Валькиного трупа в прихожей. Со своей женой номер два Галицкий развелся спустя два года, когда между ним и Ганной все давно перегорело и рассыпалось в прах. Сейчас она смотрела на жену номер три, только что признавшуюся Илье в своей измене, и думала о том, что однажды брошенный бумеранг обязательно возвращается. Это закон жизни.
* * *
Впервые в жизни Галицкий не знал, куда себя деть. По-хорошему, он нуждался в ванне, очень горячей, с лопающейся шапкой пены, в которую можно было погрузиться с головой, чтобы хоть ненадолго забыть об окружающих реалиях. Лежать в ванне, пить виски, бездумно смотреть, как запотевает от пара зеркало над раковиной, как мутнеют в нем очертания привычного до последней мелочи помещения, любовно отделанного серым кафелем – светлым и темным.
Но ехать домой никак не хотелось, потому что там была Милена. Нет, Галицкий не думал, что она ему верна. Точнее, он просто про это не думал. На пороге надвигающегося пятидесятилетия он знал о жизни все, не делая секрета из своих постоянных интрижек. Он любил женщин, женщины любили его, незамысловатый, а иногда очень даже замысловатый секс был для него способом снять накопившееся напряжение, не более того.
Он не считал, что брак накладывает какие-то излишние обязательства на плоть, более того, в теории был уверен, что это правило касается не только его, но и Милены, но на практике свидетельство ее измены отчего-то ударило по его нервам, вызвало растерянность и злость.
Эту женщину он не любил даже тогда, когда на ней женился. Просто жить одному было некомфортно и хлопотно, да и наличие жены надежно ограждало Галицкого от матримониальных планов любовниц, поэтому он и оформил брак с Миленой, которая была в меру красива, в меру умна, в меру спокойна и в меру скандальна. Почему же его, черт подери, так задевает, что она ему изменила?
Он искал ответ на этот вопрос и не находил, а потому не мог решить, куда ему отправиться. Итак, домой не хочется, на работе невозможно уединиться, к маме? О, нет, она не даст ему покоя, пока не вытащит все детали до малейшей подробности, а потом будет на кухне втихаря пить валокордин, потому что будет очень переживать за своего взрослого, но все-таки сына. Да и вообще, к маме нельзя, там Вовка.
Вспомнив про младшего сына, он невольно перенесся мыслями к Ганне, которая (он взглянул на часы) уже ехала в поезде в свой Витебск. Галицкий дорого бы дал, чтобы сейчас она сидела рядом. Рассудительная, все понимающая, много прощающая. Ее логичное мышление помогло бы расставить все по местам, разложить по полочкам. В самые трудные минуты своей жизни Илья всегда чувствовал, что ему не хватает именно Ганны. Она рвалась остаться в Москве, но он сам отправил ее на вокзал, так что винить было некого. Как всегда, виноват только он сам, старый чудак.
Тяжело вздохнув, Галицкий завел машину и поехал в один из своих ресторанов. Не глядя на бросившегося к нему метрдотеля, прошел в отдельный кабинет, заказал кофе, лимон, минеральную воду и бутылку виски, отмахнулся от назойливых приветствий официантки, глянул на нее так, что она почувствовала себя уволенной, грубо потребовал, чтобы его не беспокоили, пока он сам не позовет, и наконец остался один.
Он чувствовал себя так, будто его долго и последовательно валяли в грязи. Илья заново прокручивал в голове все события сегодняшнего дня, с того момента, как позвонила рыдающая Милена, и до того, как он наконец-то захлопнул за ней дверь ее машины. В промежутке было известие о ее измене, найденный труп, вызов полиции, допрос с пристрастием, четкая и бесконечная работа оперативной группы, приехавшей на место преступления.
Довольно быстро он сообразил, что выходит идеальным подозреваемым. Вольдемар Краевский был любовником его жены, только вчера Галицкий ездил на встречу с ним, чтобы посмотреть на писателя издали, и теперь вряд ли мог доказать, что на тот момент он и знать не знал, что этот слащавый красавчик, выглядевший жалко, как все душевно убогие, делил с ним, суперменом Галицким, одну и ту же женщину.
Пожалуй, именно эта мысль и была самой обидной, царапающей оголенные нервы. Если бы Милена изменила ему с успешным бизнесменом, талантливым человеком, звездой кино, он бы поморщился, но стерпел. Но чем ее привлек этот жалкий слизень, никчемный альфонс, он понять не мог. Милена рыдала так натурально, бросалась на труп, когда его уносили, заламывала руки, даже потеряла сознание, что можно было не сомневаться – альфонс ей действительно дорог. И это заставляло Галицкого усомниться в себе, уж не женат ли он все-таки на редкой дуре?
Почувствовав себя подозреваемым номер один, он позвонил своему адвокату, который, не мешкая, прибыл на место преступления и взял дело в свои руки. О своей судьбе можно было не волноваться. Галицкий знал, что Краевского не убивал, а потому ничего не боялся. Пожалуй, главными чувствами, которые он испытывал, была досада и легкое унижение от случившегося.
Из показаний Милены он узнал, что она собиралась с ним развестись и уехать вместе со своим возлюбленным в Испанию. Известие заставило его лишь усмехнуться. Что ж, испанский дом – не самая большая цена за то, чтобы больше никогда в жизни не видеть свою попытку номер три. Галицкий признавал, что Милена все рассчитала верно – он бы без лишних слов развелся с ней, назначив ей щедрое содержание, которого бы вполне хватило и на этого жиголо Краевского. Нет, Галицкий совершенно точно не стал бы никого убивать. Заплатил бы и забыл. Пошел бы дальше, как делал всегда. Именно это он и постарался донести до полицейского капитана, когда пришла очередь отвечать на его вопросы. Капитан, кажется, не поверил, но это Галицкого заботило мало. Для таких вещей и нужен адвокат.
В то, что любовника застрелила Милена, он тоже не верил. Даже застукав его в постели с другой бабой, она бы просто пулей вылетела из квартиры. Да и пистолета, изъятого с трупа, у нее никогда не было, да и быть не могло.
– Ты его трогала? – спросил он про пистолет, приехав в квартиру, оценив происходящее и вызвав полицию. Милена отрицательно покачала головой.
В убийстве Краевского было что-то неправильное. Этот никчемный человечек жил такой неинтересной жизнью, что убивать его было решительно не за что. У него не было ни денег, ни связей, он не играл в политику, не был знаменитостью, не переходил никому дорогу. Он работал в маленьком рекламном агентстве, писал дрянные тексты, трахал богатенькую стерву, строил общие с ней планы на будущее и мечтал прославиться. За что тут убивать?
И тем не менее эта ошибка Создателя за последние два дня дважды заставила Илью Галицкого поменять свои планы. Сегодня он расхлебывал убийство, а вчера мотался на другой конец Москвы, что для него было совершенно несвойственно. Стоп. Вот с этого момента нужно было думать внимательнее. Почему никогда не выезжающий из своего офиса Илья поехал на никому не нужное собрание графоманов? Потому что его отправил туда Гарик, уговоривший посмотреть на стоящего писателя.
Несмотря на то что в текстах Гарик разбирался слабо, отличить литературу от дерьма он все-таки мог. Даже в первом приближении Вольдемар Краевский не тянул на открытие года, тогда зачем Гарик, все понимающий, мудрый Гарик, фактически вынудил своего партнера на него посмотреть?
Сформулировав этот вопрос, Илья даже вспотел. Гарик был его другом, надеждой и опорой, партнером и консультантом. Они шли рука об руку уже много лет, поднимались и падали, вместе добились успеха и денег. Гарик не мог предать или подставить Галицкого. Никак не мог.
Допив залпом виски из стакана, Илья достал телефон и набрал номер своего партнера. Он не любил оставлять без разъяснения то, чего не понимал.
– Привет, – сказал он, когда Гарик ответил на его вызов. – Какого черта ты меня вчера в Новогиреево отправил?
– Так на новое имя посмотреть. Не понравился, что ли? Так мог сразу по возвращении свое «фи» высказать, больше суток прошло. Я ж тебе сказал, что сам не могу определить, стоящий этот парень или нет.
В голосе Гарика звучала фальшивая нотка. Илья слышал ее отчетливо, а потому впал в ярость, что, по отношению к другу и партнеру, происходило с ним довольно редко.
– Хватит придуриваться, – заорал он и ударил кулаком по столу. Хрустальный стакан подпрыгнул, упал, и чудом не скатился на пол. На крик прибежала официантка и тут же скрылась с глаз, напуганная видом патрона. – Ты зачем из меня идиота делаешь, Паша? Будь другом, объясни, какого черта я вчера туда поперся и зачем это было нужно тебе?
Пашей Галицкий называл Гарика примерно раз в год. И такое обращение не могло сулить ничего хорошего.
– Ты чего, белены объелся? – аккуратно поинтересовался Павел Горенко. По ту сторону трубки он чувствовал себя в относительной безопасности. – Ну, попросили меня, чтобы я обеспечил твой визит. Нужно было, чтобы ты на него посмотрел. Естественно, что этот писатель – полное дерьмо, но ты уж меня извини, Илюша, я такой вердикт сам вынести никак не мог. Требовался более убойный аргумент. Твой.
Примерно так себе Галицкий и представлял ситуацию. Конечно, Гарика убедительно просили взять в работу нового автора. Он отбивался, понимая, что из затеи ничего не выйдет, а когда держать оборону дальше стало невозможным, отошел в сторону, вызвав на арену Галицкого. Ай да Павлик, ай да сволочь.
– Кто тебя попросил? – спросил Илья устало. – Ну, давай, рожай уже. Что я из тебя информацию по капле выдавливаю?
– Да Милена твоя попросила, – чуть удивленно и немного встревоженно ответил Гарик. – Пристала с ножом к горлу, мол, возьми на работу самородка. Ты же свою дражайшую половину знаешь, если ей чего приспичит, так вцепится хуже клеща. Я его тексты почитал, понял, что это не повидло, на хлеб не намажешь. Попытался ей честно сказать, что автор бесперспективный, а она и слышать не хотела. Отстала только тогда, когда я ей пообещал, что ты на него сам посмотришь.
– А тебя не удивило, что она меня сама не просит?
– Да ладно, Илюха. Можно подумать, она тебя не знает. Ты бы даже слушать ее не стал, не то что поехал бы куда-нибудь. Ты мне лучше объясни, почему это мало значимое событие тебя так взволновало? Случилось что-нибудь?
– Случилось. – Галицкий тяжело вздохнул, как перед прыжком в воду. – Видишь ли, Гарик, – он снова вернулся к привычному обращению, и партнер на другом конце Москвы мимоходом улыбнулся, – этот самый Вольдемар Краевский оказался любовником Милены, с которым она собралась уехать от меня в Испанию.
– Свистишь… – В голосе Гарика звучало недоверие. – С чего бы ей тебя, такого богатого и удачливого, менять на это никчемное создание?
– Ты его видел, что ли? – Галицкий вдруг снова непроизвольно напрягся.
– Зачем мне его видеть? Я его творения бессмертные читал. А смотреть на него тебя отправил, уж прости, но с твоей Миленой связываться себе дороже. Ты от известия, что тебе жена неверна, так разволновался?
Этот вопрос Галицкий предпочел оставить без внимания.
– В общем, никчемный он или нет, но Милена собралась со мной разводиться. У нее назавтра билеты на самолет уже были куплены, вот только поездка не состоится, вот в чем беда.
– Передумала, что ли? Или красавчик ее лыжи смазал в последний момент?
– Красавчик ее ласты склеил, а не лыжи смазал. Убили его сегодня утром, и Милена, приехавшая на свидание, обнаружила своего любовника с маленькой, но смертельной дыркой в груди.
– Да ты что? – Голос Гарика стих до шепота. – Слушай, Илья, а ты меня не разыгрываешь? Не мстишь таким вот извращенным способом за то, что я вчера тебя в Новогиреево отправил?
– Да какие тут шутки, – Илья поднял стакан, плеснул в него виски, залпом выпил и подышал открытым ртом. – Писателя Вольдемара Краевского сегодня утром кто-то убил выстрелом из пистолета в его собственной квартире, и я только что освободился от дачи объяснений доблестным сотрудникам полиции.
– Дела-а-а-а, – протянул Гарик. – Вот только этих неприятностей нам сейчас еще и не хватало.
– Нам с тобой неприятностей всегда хватает. Мы без них не живем, – философски ответил Галицкий. – Так что, как говаривал мудрый царь Соломон, и это пройдет. Ладно, Гарик, бывай, до завтра.
Не обращая внимания на что-то возбужденно говорящего в трубку партнера, Илья нажал кнопку отбоя, откинулся на спинку кожаного дивана и закрыл глаза. Тяжело, надсадно заболела голова. У его организма всегда была именно такая реакция на стресс. Наваливалась мигрень, охватывая половину головы, стучала в висок, вгрызалась в глазное яблоко, выламывала бровь. Никакие таблетки не спасали, нужно было съесть их целую пригоршню и постараться заснуть, даже сквозь сон чувствуя сверло, вгрызающееся в череп.
Господи, какая жалость, что нельзя домой… Там Милена… На мгновение ему вдруг стало жаль жену, растерянную, испуганную, отчаянно скорбящую по своей утрате. Похоже, она действительно любила своего Волика, этого слащавого красавчика, пошлого альфонса…
В голове тревожно забилась какая-то непонятная мысль, но тут же убежала, вытесненная нестерпимой головной болью. Галицкий замычал, чувствуя, как со дна желудка поднимается тошнота, непременная спутница его аристократических мигреней. Он отпил прямо из пузатой зеленой бутылки шипучей холодной минералки, достал из кармана таблетки, которые всегда носил с собой, запил, сделав еще несколько крупных глотков, и снова откинулся на диване, закрыв глаза из-за нестерпимо режущего их света.
Зазвонил телефон, громко, требовательно, вызывая концентрические круги, расходящиеся перед глазами. Мама. Галицкий сосредоточился, чтобы не показать, как ему плохо, и преувеличенно бодрым голосом ответил:
– Я весь внимание… Вы уже с Вовкой что-нибудь разбили или просто объелись мороженым?
Но мама не поддержала предложенного ей шутейного тона. Голос у нее был чужой, сухой и словно надтреснутый.
– Илья, приезжай, пожалуйста, – сказала она. – Как бы это ни казалось абсурдным, но из банковской ячейки пропал портсигар.
Головная боль не ослабла, поэтому Галицкий никак не мог сосредоточиться на маминых словах.
– Какой портсигар? – спросил он вяло, чувствуя, что, пожалуй, не сможет скрывать навалившуюся на него дурноту. – А, портсигар! Тот самый, дедушкин?
– Да, тот самый. Как ты помнишь, это Фаберже. И в банк я его отнесла по твоему совету, потому что ты сказал, что эта вещица стоит больше миллиона долларов. Я ходила сегодня туда, чтобы показать Вове дедушкину коллекцию. Так вот портсигара в ячейке не оказалось.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?