Текст книги "Поэтический язык Марины Цветаевой"
![](/books_files/covers/thumbs_240/poeticheskiy-yazyk-mariny-cvetaevoy-153487.jpg)
Автор книги: Людмила Зубова
Жанр: Языкознание, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Но заманивает Цветаева отнюдь не только сходством новых слов со старыми. Сходство, заданное ритмом, мелодическим рисунком, грамматическими формами, нередко оказывается обманчивым подобием, за которым кроется языковая игра, переходящая в серьезный анализ языковых фактов поэтическими средствами. В той же поэме «Лестница» имеется ряд, состоящий из узуальных и окказиональных существительных, структурное подобие которых приводит к ослаблению окказиональности новообразований узуальным фоном и, напротив, придает узуальным словам свойства окказиональных – актуализацией их структуры и внутренней формы:
Короткая ласка
На лестнице тряской.
Короткая краска
Лица под замазкой.
Короткая – сказка:
Ни завтра, ни здравствуй.
Короткая схватка
‹…›
Короткая шутка
‹…›
Короткая сшибка
‹…›
Как скрипка, как сопка,
Как нотная стопка.
Работает – топка!
Короткая встрёпка
‹…›
Короткая спевка
‹…›
Не спевка, а сплёвка
‹…›
Торопкая склёвка
‹…›
Которая стопка
Ног – с лестницы швыркой?
Последняя сушка,
Последняя топка,
Последняя стирка.
‹…›
Последняя скрипка
‹…›
Последняя взбежка
По лестнице дрожкой.
Последняя кошка
(П.: 278–280).
Заметим сразу, что первое в этом ряду слово ласка семантически смыкается с последним словом кошка как название действия с названием типичного субъекта (или объекта) этого действия. Но в тексте речь идет о ласке, никак не связанной с кошкой. При этом слово кошка противопоставлено остальным словам ряда по словообразовательной семантике: все остальные существительные образованы от глаголов и сохраняют (или могут сохранять) значение действия, а это – нет. Второе слово – краска – семантически противоречиво: им обозначен естественный цвет лица в момент волнения (в противопоставление тому, что краской иногда называют косметику; ср. в тексте: лица под замазкой). Среди существительных с приставкой с- (узуальные схватка, сшибка, сцепка, окказиональные сплёвка, склёвка и многие другие) встречаются и слова, в которых звук [с] приставкой не является (сопка, сушка), и слова, в которых приставка срослась с корнем вплоть до опрощения основы (стопка, сказка). Слово сказка сначала воспринимается в обычном современном значении – как ‘текст бытового фольклорного жанра’, но следующая строка, характеризующая сказку (ни завтра, ни здравствуй), показывает, что это слово имеет другой смысл: ‘реплика’. Таким образом, слово этимологизируется, приставка актуализируется, но при этом происходит еще и семантизация слова сказка в его фольклорно-бытовом значении: здесь сказка – это обманная речь при случайной встрече, какие-то случайные слова, не обозначающие встречи ни сейчас, ни потом (ср. выражение сказка – ложь…). В результате сама этимологизация тоже оказывается ложной: выявляется противопоставление современного смысла слова его этимологическому значению.
Такая словообразовательная и смысловая многомерность слова (оно является одновременно и узуальным, и окказиональным) провоцирует двусмысленность слов схватка (1. ‘драка’ или ‘спор’ и 2. ‘грубое объятие’: действие по глаголу схватить), сшибка (1. ‘то же, что схватка, физическое или словесное столкновение’ или ‘спор’ и 2. ‘сбрасывание с лестницы: действие по глаголу сшибить’). Далее слово стопка уже вполне отчетливо расщепляется по крайней мере на два омонима: узуальное стопка ‘кипа, пачка’ (в строке Как нотная стопка) и окказиональное стопка от *стопать ‘топая, спуститься с лестницы’ (Которая стопка / Ног – с лестницы швыркой?)[40]40
Менее отчетливо, но все же контекстуально обусловлено наличие еще двух омонимов: узуальное стопка – ‘стаканчик’ (имеются строки Торопкая склёвка /‹…› Что ни бросите – / Всё – в ход./ Кто не досыта ест – / Жрет) и окказиональное стопка от разг. стопить ‘истопить [печку]’; последнее значение соотносится с рядом Последняя сушка, / Последняя топка, / Последняя стирка.
[Закрыть].
Полисемия и внутрисловная омонимия, актуализированные контекстом, убеждают в том, что «установка на создание нового слова включает в себя осознание омонимических отношений» (Габинская 1981: 117).
В русском языке проявляется отчетливая тенденция к развитию отглагольными существительными вторичных предметных значений. В. П. Казаков отмечает отсутствие резких границ между первичным абстрактным и вторичным конкретным значениями существительных, а также различную степень их опредмечивания (Казаков 1984: 26–30). Поэтический контекст Цветаевой постоянно удерживает сознание читателя на пограничных областях и перемещает в них явления, в современном языке от границ уже далекие.
В данном случае ступени контекстуального словообразования, возвращающие предметным существительным их генетическую глагольность, моделируют центральный образ поэмы – лестницу; полисемия и омонимия существительных вносят также идею дисгармонии, соответствующую представлению о хаотичной многомерности жизненного устройства. Пример из поэмы «Лестница» вполне ясно показывает, что граница между окказиональным и узуальным намеренно устраняется Цветаевой. Если в данном случае это происходит на сравнительно большом отрезке текста, то в поэме «Переулочки» аналогичное явление можно наблюдать на узком пространстве четырехчленного сочетания:
Занавес-мой – занаве́с!
Мурзамецкий мой отрез!
Часть-рябь-слепь-резь!
Мне лица не занавесь!
(П.: 107).
Элементы этого сочетания одновременно и окказиональны, и узуальны (кроме чисто окказионального слепь): часть ‘кусок’ и ‘то, что частит’; рябь ‘волнение на воде’ и ‘то, что рябит (в глазах)’; резь ‘ режущая боль (в глазах)’ и ‘то, что отрезано’. Удвоение значений происходит благодаря соседним словам, каждое из которых проявляет разные семантические потенции (см. анализ контекста: Фарыно 1985: 267–269; Зубова 1989-а: 107).
3. Новое и старое
Реставрация потенциальных свойств языка в поэзии нередко приводит к реставрации слов, утраченных языком, к совпадению окказиональных слов с диалектными, профессиональными, а также к совпадению авторских окказионализмов разных писателей (Винокур 1943: 15; Александрова 1969: 199)[41]41
Так, например, следующие слова, которые можно было бы включить в список окказионализмов Цветаевой, встречаются и у других современных ей поэтов: седь – у Н. Асеева, ржавь – у С. Есенина, кипь – у Вяч. Иванова, зорь, – у В. Каменского, сквозь – у В. Каменского, И. Северянина, ёжь – у В. Маяковского (данные приведены по исследованию: Александрова 1969).
[Закрыть]. В высказывании Цветаевой о словотворчестве как хождении по следу слуха народного и природного эта мысль выражена вполне ясно.
Наибольшей склонностью к реставрации обладают имена существительные женского и мужского рода типа синь, стук.
Уже сами термины, используемые в теории словообразования, выявляют противоречие между первичным и вторичным, т. е. старым и новым в природе таких существительных. Эти слова производны, так как они произведены от прилагательных и глаголов, и в то же время непроизводны, так как не содержат материально выраженных аффиксов[42]42
Термины безаффиксный способ словообразования или деаффиксация также не вполне удачны, так как слова типа синь, стук имеют нулевое окончание. См. об этих терминах: Лопатин 1975; Моисеев 1975.
[Закрыть]. Кроме того, вопрос о том, произведено слово синь от слова синий или, напротив, синий от синь, очень напоминает вопрос о первичности яйца или курицы. Лингвистика пытается решить эту проблему различением диахронического и синхронического подхода к словообразованию, но в поэзии оппозиция синхронии и диахронии нередко нейтрализуется.
Новообразования с нулевой аффиксацией актуализируют основу слова, часто состоящую из одного корня. Тем самым осуществляется этимологическая регенерация: производная основа окказионализма совпадает с непроизводной основой этимона; противоположности совмещаются, и новообразование в этой ситуации максимально актуализирует первичность корневой основы. Поэт возвращает к первичной форме слово, которое уже прошло стадии деривации (словообразования) и реализовало словообразовательные потенции. При этом реставрированная первичная форма, совпадающая со словом-этимоном по звучанию, не тождественна ему по смыслу: на этапе обратного словообразования она оказывается обогащенной значениями имеющихся в языке однокоренных слов. Такое обогащение окказионализма-основы смыслом родственных слов хорошо видно на примерах со словообразовательной полимотивацией авторского слова.
Февраль. Кривые дороги.
В полях метель.
Метет большие дороги
Ветров – артель.
То вскачь по хребтам наклонным,
То – снова круть.
За красным, за красным конным
Всё тот же путь
(П.: 102).
Существительные женского рода с нулевым окончанием могут быть образованы от разных частей речи. Возможность разной мотивации позволяет видеть производность слова круть и от прилагательного крутой (в поэме «На красном коне» речь идет о скачке по горам: по хребтам наклонным), и от глагола крутить (В полях – метель). Исторически слова крутой и крутить – однокоренные. В словаре В. Даля приводится слово круть в значении ‘обрыв, утес, скала’ (Даль-II: 203). В данном случае полимотивация приводит не столько к современной полисемии, сколько к исконной синкретичности слова, аргументированной образным содержанием контекста. Психология современного восприятия новообразований в этих примерах опирается на знание и других однокоренных слов – круча, крутизна. То, что в исконном (может быть, праславянском) слове существовало только как потенция будущего развития, предстает итогом развития. Новое смыкается со старым не только на поверхностном уровне как факт совпадения, но и как факт, вскрывающий многомерность слова в языке поэзии, а также объясняющий словообразовательное значение собирательности, присущее подобным существительным в общеупотребительном языке. Собирательность может пониматься не только как совокупность однородных явлений действительности, но и как более широкая совокупность явлений, обозначенных однокоренными словами.
Расмотрим градационный ряд, состоящий из окказионализмов, образованных безаффиксным способом и объединенных в четырехчленное сочетание в поэме «Переулочки». По сюжету поэмы героиня-колдунья, отождествляемая с лирическим «я» Марины Цветаевой, заманивает героя в свой чертог, откуда начинается восхождение от земли «в лазорь», к «седьмым небесам» – в сферу духа. Чертог героини отделен от внешнего мира занавесом:
Занавес-мой – занавéс!
Мурзамецкий мой отрез!
Часть-рябь-слепь-резь!
Мне лица не занавесь!
(П.: 107).
Четырехчленное сочетание субстантивов, составленное из чистых непроизводных основ, вмещающих в себя все потенциальные смыслы их возможных дериватов, актуализирует словообразовательную структуру слова отрез; эта актуализация поддерживается однокоренной рифмой резь, выделяющей значение корня: отрез в данном контексте – не только кусок ткани, но и то, что отрезает один мир от другого (Фарыно 1985: 267–268). Четырехчленное сочетание развивает мотив отрезанности, при этом наблюдаются типичные для Цветаевой синкретизм и перетекание одного слова в другое. В данном случае это обнаруживается на семантическом уровне: соседние слова четырехчлена синонимичны, но контакт каждого слова с предыдущим и последующим выявляет разные значения этого слова. Так, часть в этом контексте предстает в значении ‘доля целого’, синонимизируясь со словом отрез, и в значении, производном от глагола частить, синонимизируясь со словом рябь ‘легкое колебание, колыхание водной поверхности, а также мелкие волны от этого колебания; зыбь’ (MAC). Образ тонкого волнующегося занавеса как метафора реки в контексте поэмы скрепляет узуальное значение слова часть с окказиональным. В свою очередь, слово рябь, актуализируя словообразовательную модель в ряду подобных, приобретает свойство окказионализма, образованного от глагола рябить (в глазах), и это свойство синонимизирует слово рябь с соседним слепь, которое через синонимию сочетаний слепить глаза и резать глаза естественным образом синонимизируется со словом резь. Так ряд замыкается завершающим членом, однокоренным с исходным, но семантически обогащенным. Морфемная непроизводность завершающего члена оборачивается его сложной семантической производностью от всех предыдущих смыслов, т. е. потенциальный синкретизм непроизводной основы реализуется в полной мере. Характерно, что этот ряд, несомненно, градационный: образ трансформируется от простого называния куска ткани далее через легкое движение, постепенно усиливающееся, к ослепляющему болевому ощущению. В словообразовательном плане тоже обнаруживается нарастание экспрессии: узуальные слова отрез, часть, рябь в их словарных значениях превращаются в окказионализмы, остро осознаваемые как таковые и автором, и читателем. Сочетание лингвистического и семиотического анализа позволило Е. Фарыно убедительно показать, что «…в итоге вся эта формула “часть-рябь-слепь-резь!” – формула ознобного обморока, отключения от мира сего, в одном плане, а в другом – формула цветаевского “за-занавесного”, потустороннего континуума: от предельно истонченной плоти-ткани ‹…› через акватический поток до ослепительного света и не-бытия» (Фарыно 1985: 269).
При этом замыкающий член, обогащенный смыслом предшествующих, представляет собой новую ступень познания, данного в члене исходном.
Нейтрализация оппозиции «новое – старое» наглядно проявляется и в случаях обратного словообразования от наречий – самой молодой части речи в русском языке. Мотивация и структурная модель многих из них совершенно прозрачна. Например, наречия, образованные на базе падежных форм и предложно-падежных сочетаний, еще не лексикализовались полностью, что находит яркое отражение в орфографических трудностях типа вглубь и в глубь, наверху и на верху. Предписываемая орфографией жесткость опоры на зависимые слова связана с отказом от тонкостей содержательной интерпретации высказываний. Язык поэзии, в частности поэзии Цветаевой, активно сопротивляется такому упрощению смысла, восстанавливая субстантивные падежные формы или словосочетания из наречий: опрометь ← опрометью; ощупь ← ощупью или наощупь; скользь ← вскользь; близь ← вблизи (ср. этимологизацию: Совсем ушел. Со всем[43]43
Графически выделено Цветаевой.
[Закрыть] ушел (II: 325). Реставрация старого слова в авторском новообразовании здесь очевидна. Интересны также случаи восстановления единственного числа существительных из лексикализованного множественного (pluraia tantum) Вычленяя из наречия вдребезги существительное дребезги, Цветаева углубляется еще дальше в историю языка и предлагает форму женского рода дребезга:
Разлетелось в серебряные дребезги –
Зеркало, и в нем – взгляд
(I: 255);
Цельный день грызет, докучня,
Леденцовы зерна.
Дребезга, дрызга, разлучня,
Бойня, живодерня
(II: 111).
Если форма мн. числа имеет очевидное значение ‘осколки’, то значение слова дребезга в стихотворении «А сугробы подаются…» из цикла «Сугробы» весьма неопределенно, и неопределенность эта характеризует значение скорее диффузное, чем синкретичное. Стихи написаны в то время, когда Цветаева, узнав от Эренбурга, что ее муж жив и находится в Праге, готовилась к отъезду – к расставанию со всем, что ей было дорого в России, и к встрече с мужем.
Циклу «Сугробы» свойственна семантика неопределенности и противоречивости, отраженная стилистикой невнятности: А коли темна моя речь – Дом каменный с плеч! (II: 103). В этой стилистике образ раскалывающейся жизни, сообщающий слову дрызга значение ‘осколок’, все время сопровождается образами речи (воркотов приятство, рокоток-говорок, веретен ворчливых царство), относящимися как к полученной вести, так и к творчеству. Сочетание сахарок-говорок, обозначающее ‘сладкие речи’ в обоих проявлениях «говорка» (‘весть’ и ‘творчество’), готовит образ разгрызаемых леденцов, после которого слово дребезга может означать и осколки, и дребезжание.
Историческая связь слов дребезги и дребезжать (глагол обозначает звук разбивающегося предмета) не вполне актуализирована контекстом, но служит прочным основанием осмысленности «темной речи». В других произведениях слово м. рода дребезг соотносится только с глаголом дребезжать:
В древнерусском языке имя существительное имело гораздо более широкую вариантность грамматического рода, чем в современном (см.: Марков 1974: 10–11), далее в истории языка происходила или фиксация одной из форм, или семантическая дифференциация с фразеологизацией вариантов (ср.: скакать во весь опор и надежная опора). Пример со словами дребезги, дребезга, дребзг показывает, что Цветаева реставрирует не только форму древнего слова, но и его свойство. Обратное образование формы ед. числа из формы мн. числа приводит также к появлению, а иногда и к многократному употреблению окказионализмов (потенциальных слов) доспех, закром, руина, штан.
4. Словообразование и не словообразование
Лингвисты уже давно обратили внимание на то, что резкой границы между словом и другими языковыми единицами нет, существуют пограничные пространства между словом и морфемой, словом и словосочетанием, словом и предложением, словом и фонетическими или морфологическими вариантами слова, словом и формой слова (см., напр.: Жирмунский 1963). Марина Цветаева, поэт пограничных ситуаций, широко отразила это явление в своем творчестве.
Создавая, на первый взгляд, фонетические варианты слова, Цветаева вносит в них и новый смысл, подобно тому как в истории языка фонетические варианты типа платит и плотит, океан и окиян, ангел и андел дифференцировались стилистически, а варианты типа голова и глава, отечество и отчество, ангел и аггел – семантически. Так, стилистически маркированные окказионализмы на базе возможной фонетической вариантности слов тряски (краткое прилагательное мн. числа), хлестает, бранит можно видеть в следующих примерах из поэм с сильной фольклорно-разговорной стилизацией – «Молодец» и «Егорушка»:
Дрожи, доски!
Ходи, трёски!
Покоробиться вам нонь!
(П.: 119);
– Што там крутится
В серьгах-в блёскотах?
– Пурга – прутиком
Ко – ней хлёстает!
(П.: 172);
Подрастают наши крылышки-перушки,
Три годочка уж сравнялось Егорушке,
Черным словом <всех округ хает>-бронит.
Не ребеночек растет – а разбойник
(III: 691).
Графические сигналы, предусматривающие скандированное чтение текста, направлены на устранение различий между словом и слогом. Это хорошо видно на примере нарочито невнятной, гипнотизирующей речи колдуньи в поэме «Переулочки»: А – ю–рай, / А – ю–рей, / Об – ми – рай, / Сне – го – вей (П.: 109 – см. анализ на с. 158). Следует обратить внимание на совмещение знаком тире двух противоположных функций: разделяющей и соединяющей. Дефис имеет аналогичные свойства.
Односложные слова мужского и женского рода, являющиеся одновременно и словом, и слогом, встречаются у Цветаевой в большом количестве.
Если односложные слова с нулевой аффиксацией не имеют приставок, они находятся также на границах слова и морфемы. Особенно близки к морфемам слова, представляющие собой изолированный корень, выделенный обратным словообразованием:
Спать – около бродит,
Пить – около цедит,
Есть – с хлебом в рот лезет,
В глот[45]45
В глот может пониматься и как наречие интенсивного действия, и как существительное. Субстантивная интерпретация кажется предпочтительнее, так как она опирается на фразеологическое сочетание лезть в глотку.
[Закрыть]. Мрой по суставам.
Пить-есть перестала
(III: 674).
Граница между словообразованием и формообразованием – один из самых дискуссионных вопросов языкознания. Многие аффиксы совмещают формообразующую функцию со словообразующей, например окончания именительного падежа единственного числа существительных. Видовые и залоговые корреляты глаголов, причастие, деепричастие, сравнительная и превосходная степени прилагательных, уменьшительные и увеличительные формы существительных – все это может быть признано и самостоятельными словами, и формами слов. Грамматические эксперименты Цветаевой существенно затрагивают и словообразовательный аспект ее новаторства. Приведем пример с окказиональной сравнительной степенью прилагательных из «Поэмы Воздуха»:
О, как воздух ливок,
Ливок! Ливче гончей
Сквозь овсы, а скользок!
Волоски – а веек! –
Тех, что только ползать
Стали – ливче леек!
Что я – скользче лыка
Свежего, и лука.
Па́годо-музы́кой
Бусин и бамбука, –
Па́годо-завесой…
Плещь! Всё шли б и шли бы…
Для чего Гермесу –
Крыльца? Плавнички бы –
Пловче!
‹…›
О, как воздух резок,
Резок, резче ножниц,
Нет – резца…
‹…›
О, как воздух цедок,
Цедок, цедче сита
Творческого
‹…›
О, как воздух гудок,
Гудок, гудче года
Нового!
‹…›
И гудче гудкого –
Паузами, промежутками
Мóчи, и движче движкого –
Паузами, передышками
Паровика за мýчкою…
(П.: 311–314).
Процитированы только строки с окказиональной сравнительной степенью (слово резче становится таким благодаря этимологизации), аналогичных узуальных форм в поэме очень много, они создают фон и наглядно демонстрируют модель авторского формообразования. Как и во многих других случаях, здесь наблюдается градация окказиональности. Но в этом контексте степень окказиональности тесно связана с формо– и словообразовательными потенциями разных лексем. Так, форма скользче образована от узуального скользкий и может поэтому считаться только формой. Ливче, цедче, гудче и движче не имеют узуальных исходных форм, но в контексте представлены авторские краткие прилагательные ливок, цедок, гудок и полное движкого, а у новообразования пловче исходной формы нет ни в общеупотребительном языке, ни в контексте, поэтому формообразование здесь становится в полном смысле слова и словообразованием.
Несомненно, словообразование является смыслом окказионального формообразования при употреблении мн. числа вещественных и абстрактных существительных, собственных имен, терминов: Ариадн, Ев, Офелий, Америк, по амфибрахиям, апофеозы, ворожбы, детств, дикостями, жажд, женственностей, забвений, избранничеств, клевет, кривизн, лжей, по наважденьям, негам, немот, пеплы, плоти, рабств, сухостями, тоск, шелестами, щебеты, на щебнях, ярости и многие другие (см. большое количество примеров и подробный анализ таких форм: Ревзина 2009: 367–369). Целый ряд подобных существительных во мн. числе не имеет современных узуальных производящих форм ед. числа: вздрёмы, к волшбам, глушизн, забарматываниями, задыханий, в клохтах, опрометями, тихостями, сквози, тишизн и др. Следовательно, словообразование здесь бесспорно. Категория числа – одна из главных грамматических категорий, имеющих в поэзии Цветаевой идеологический смысл, состоящий в сакрализации уникального и в дискредитации массового (о категории числа см.: Ревзина 2009: 367–369). Если за формообразованием стоит словообразование, то за словообразованием в подобных случаях – философская категория языка поэта.
Факты, пограничные между словом и словосочетанием, затрагивают области фразеологии и синтаксиса. На пересечении лексического, синтаксического и фразеологического уровней языка Цветаева тоже экспериментирует много и плодотворно. Анализ аппозитивных сочетаний типа жар-платок, светел-месяц, змей-паук[46]46
О. Г. Ревзина приводит большой список подобных сочетаний, рассматривая их как сочетания с приложением (Ревзина 2009: 404–413).
[Закрыть] показал, что свободные сочетания очень легко фразеологизируются по языковым, особенно фольклорным фразеологическим моделям, а слово тоже вполне способно делиться на самостоятельные части, ведущие себя как элементы словосочетания. Так, например, словосочетание и целое предложение находим в роли эпитета-приложения к существительному:
Рай-город, пай-город, всяк свой пай-берет, –
Зай-город, загодя закупай-город
(П.: 215).
Готовя к изданию поэму «Крысолов», из которой процитированы эти строки, Цветаева позаботилась о том, чтобы сочетания читались как одно слово, сделав помету: «Ударение, как: Миргород, Белгород и пр.» (III: 55). Яркий пример разложения слова на словосочетание имеется в «Стихах к сыну»:
В наш-час – страну! в сей-час – страну!
В на-Марс – страну! в без-нас – страну!
(II: 299).
Парное сочетание может конденсировать в себе сюжет целого эпизода, а существительное-определение представлять собой свернутую метафору. Так, в сочетании сапог-леденец, непонятном вне контекста, можно видеть свернутую метафору, изображающую встречу Царь-Девицы с дядькой-оборотнем, – метафору, хорошо подготовленную предыдущими строками, изображающими, как дядька униженно лижет сапожки Царь-Девицы.
Если парные сочетания типа персик-абрикосик, спи-исчезнь, состоящие из грамматически равноправных и независимых элементов (равноправность частей иногда усиливается их ненормативным грамматическим приспособлением друг к другу: тигр-лежебок, яблонь-май), оказываются всё же ближе к фразеологии или синтаксису, чем к лексике, то формообразовательные или словообразовательные модификации одного из членов (последнего) резко приближают их к лексическому уровню, т. е. к словам: сквозь-сном; Царь-Девицын; справа-коечными (глазами). Окказионализмы от устойчивых сочетаний Цветаева иногда пишет слитно: День деворадуется по мостам (II: 187), иногда с дефисом: Право-на-жительственный свой лист / Но – гами топчу! (П.: 207), Какая нa-смерть осужденность / В той жалобе последних труб! (II: 150).
На границе между словообразованием и синтаксисом находится и образование сложных (двухкорневых) слов. Окказионализмов среди них в поэзии Цветаевой очень много, особенно существительных и прилагательных, встречаются также наречия и глаголы. Если модель аппозитивных сочетаний стилистически маркирована как народно-поэтическая и такие сочетания сосредоточены у Цветаевой преимущественно в поэмах «Царь-Девица», «Молодец», «Переулочки», «Егорушка», то модель структурно близких к ним сложных слов является приметой книжно-риторического стиля. Слова типа златокудрый традиционно называются гомеровскими эпитетами, и не случайно большинство подобных слов представлено у Цветаевой в драматических произведениях на античные сюжеты – «Ариадна», «Федра». Однако следует учесть, что словообразовательный тип сложных слов органичен в языке поэзии Цветаевой с ее стремлением к аналитизму и в то же время отвечает тенденции развития современного русского языка в сторону аналитизма. Кроме того, нельзя исключить влияния на язык поэзии Цветаевой аппликативного строя немецкого языка, знакомого ей с младенчества. Это влияние хорошо обнаруживается, в частности, в обилии сложных слов, особенно существительных типа крысолюб, чехолоненавистник в поэме «Крысолов». Стремление к «грандиозности» образов, отмеченное Р. Якобсоном при характеристике сложных слов Маяковского (Якобсон 1923: 104), свойственно и Цветаевой. Оно ярко проявляется, например, в «Поэме Воздуха», прославляющей преодоление земного притяжения.
Сложные слова-окказионализмы образуются не только от узуальных сложных слов (верховод ← верховодить, глухонемость ← глухонемой, сухомять ← сухомятка, сновидеть ← сновидение), но и (гораздо чаще) непосредственно от словосочетаний, при этом сложные слова, утратив формоизменение первой части, сохраняют тем не менее, семантику синтаксических отношений, свойственную производящим сочетаниям[47]47
Разные точки зрения на возможный внутрисловный синтаксис представлены в работах: Виноградов 1975: 208; Акимова, Казаков 1988: 30–31.
[Закрыть]. Так, семантика согласования присуща отношению между корнями слов лысолоб, черноям, грустноглазый: первая часть выполняет в них функцию определения; семантика управления с первой частью в функции дополнения свойственна словам богоотвод, женохул (первая часть, утратив падежную форму, сохраняет семантику винительного падежа), мужеравная, кустолаз (дательного), женоувит (творительного), стенопись (предложного); по принципу примыкания строятся слова с обстоятельственным значением первой части скоробежь, тяжелоступ, противушерстный, тяжкоразящей; корреляцией элементов, свойственной соединениям подлежащего со сказуемым, характеризуются слова головокружных, кровокипящего, мужевражьей. Некоторые окказионализмы-композиты сохраняют синтаксические отношения однородных членов предложения: громозвон, белохрущатых, сильномогучий, чужедальняя. Немало окказиональных сложных слов имеет семантику сравнительных оборотов: кольцеволосых, молниеокую, огнекистых. Часто встречаются слова с соотношением частей, аналогичным счетным оборотам: двоедушие, семиморский, тысячеверстья.
Среди всего этого разнообразия ретроспективно потенциальных синтаксических отношений между элементами сложных слов выделяется тип с первой частью в обстоятельственном значении и синтаксическим примыканием. Совпадение соединительной гласной с суффиксом наречия в таких словах, как тяжкоразящий, допускает не только слитное, но и раздельное написание, сигнализирующее о том, слово это или словосочетание, что свидетельствует о стирании грани между лексической и синтаксической единицей. Дефисные написания обычно переводят обстоятельственное наречие на -о в краткое прилагательное, изменяя тем самым статус этого -о. Из суффикса наречия оно превращается в соединительную гласную:
Что так же трогательно-юно,
Как ваша бешеная рать?
(I: 195);
Ты, который так царственно мог бы – любимым
Быть, бессмертно-зеленым (подобным плющу!)
(III: 757).
Даже в тех случаях, когда лексическое значение наречия препятствует его переходу в прилагательное, дефис все-таки сигнализирует о таком сдвиге, обозначая нарушение обычной сочетаемости:
Георгий, ты плачешь,
Ты красною девой
Бледнеешь над делом
Своих двух
Внезапно-чужих
Рук
(II: 37);
От тряса рождался смех,
От смеху того – веселье
Безбожно-трясомых груш:
В младенчество впавших душ
(III: 753);
Вечно-первым наш критский гость
В беге, в бое, в метанье диска
(III: 576);
Жизнь и смерть давно беру в кавычки,
Как заведомо-пустые сплёты
(П.: 302).
Возможность раздельных и дефисных написаний в подобных случаях показывает подвижность границы не только между словообразованием и синтаксисом, но и между частями речи.
Устранение границ между одной и двумя лексическими единицами возможно не только на синтагматическом уровне, но и на парадигматическом, что ярко проявляется в случаях междусловного наложения: глубизна, беженство, спортсмедный, по завалежам. При таком способе словообразования, как пишет Н. А. Янко-Триницкая, «не возникает никакого нового смысла, объединяющего смысл наплывающих друг на друга слов», оно служит только целям экспрессивности и эмоциональности высказывания (Янко-Триницкая 1975: 259, 260). Анализ текстов показывает, что это утверждение не всегда верно. В стихотворении «Бич жандармов, бог студентов…» из цикла Цветаевой «Стихи к Пушкину» объединение слов бегство и бешенство в гибридном слове беженство (и одновременно образование этого слова суффиксальным способом от существительного беженец) становится сильным средством смысловой и оценочной антитезы:
Томики поставив в шкафчик –
Посмешаете ж его,
Беженство свое смешавши
С белым бешенством его!
(II: 282).
Объединением двух слов, мотивированных словом смешавши, Цветаева саркастически сравнивает и оценивает формы эмигрантского протеста против насилия, свойственные ее современникам, с формой открытого бунта, присущей Пушкину.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?