Текст книги "Cказки народов России"

Два брата
Удмуртская сказка

У одного человека было два сына. После его смерти они разделились, один разбогател, а другой жил в горькой нужде.

– Чем горе хлебать, пойду-ка утоплюсь, – рассудил бедняк про себя.

Пришёл он к реке, увидел на берегу опрокинутую лодку, лёг под неё и стал думать. Думал, думал и раздумал топиться.

– Ещё одну ночь проночую под лодкой, – сказал. Не успел уснуть, как к лодке подошли трое и начали разговор:

– Ну, расскажите теперь, кто что замышляет? – спросил кто-то.

Вот начал один:

– У одного попа дочь два года больна. Я знаю, чем её вылечить. Надо собрать листья чёрной травы, напоить её отваром, и она выздоровеет.

– А ты что знаешь? – спросили другого.

– Для постройки моста через море строители ставят столбы. Но только поставят – в полночь те столбы уносит водой. Я знаю, как их укрепить: нужно опустить в яму под каждый столб по серебряной монете, тогда никакая сила их не возьмет.

Спросили третьего:

– Ты что знаешь?

– Недалеко отсюда в эту реку брошена бочка с золотом. Чтобы вытащить бочку, нужно бросить в воду лист травы-неувяды. Как только бросишь, бочка сама выплывет.

Так поговорили и ушли. Всё, о чем они говорили, мужик слышал. Теперь он совсем раздумал топиться. Вернулся домой и начал собирать листья чёрной травы. Собрал, отварил и пошёл лечить дочь попа. Поп сразу и спросил его:

– Не знаешь ли лекарств? У меня дочь уже два года больна.

– Дочь твоя за три дня поправится, не пожалей только ста рублей, – говорит мужик.

– Если вылечишь, – я двести рублей уплачу, – говорит поп.

Мужик как сказал, так и стало: поповна выздоровела. Поп обрадовался, отдал ему двести рублей и угостил как следует. Мужик вернулся домой. Немного погодя пошёл к строителям. Не успел он поздороваться, как те жалуются:

– Вот ставим столбы для моста, но не успеваем отвернуться, как их водой сносит. Уж давно бьёмся, а придумать ничего не можем.

Мужик-то знает, как укрепить столбы. Он немного подумал и говорит:

– Уплатите мне триста рублей, укреплю столбы.

– Сумей только, дадим и пятьсот.

Он взял серебряные монеты и опустил в каждую яму под столбы. Строители проснулись утром и видят: столбы как были поставлены, так и стоят. Пришлось отдавать мужику пятьсот рублей. Пришёл мужик домой и радуется, сколько у него теперь денег! Пошёл искать траву-неувяду. Собрал листья и пошёл к реке, чтобы вытащить бочку с золотом. Как бросил лист, бочка сама и выплыла. Взял он бочку и пошёл домой. Дома решил высыпать золото в амбар, а пудовки[13]13
     Пудовка – ёмкость (ведро или кадка), вмещающая жидкость весом в один пуд.


[Закрыть] нет. Пришлось идти к богатому брату и просить пудовку. Позднее он выгреб из бочки золото и понёс пудовку обратно, оставив на дне её несколько золотых монет. Богатый взял пудовку, увидел на дне золото и удивился.

– Откуда ты столько золота взял? – спрашивает брата.

– Хотел утопиться, – говорит бедняк, – пошёл к речке и лёг под лодку. Ночью пришли на берег трое и мне: там-то, на таком-то месте лежит бочка с золотом. И научили, как выкатить её. Я всё сделал так, как они говорили, и нашёл целую бочку золота.

– Ну, браток, спасибо тебе, теперь и я пойду, – говорит богатей.

Пришёл он к реке и, как говорил бедный брат, лёг спать под лодку. Лежит, тяжело дышит, а сам боится, как бы его не обнаружили воры. Вот слышит – идут трое. Остановились недалеко от лодки и стали прислушиваться.

– Возле нас кто-то чужой притаился, – говорит один из них.

Все трое подошли к лодке, подняли её и вытащили богача. Тот и слова сказать не успел, как взяли его за ноги, за руки и кинули в воду. Тут и смерть богачу пришла.

Сергевань-охотник
Саамская сказка

Пошёл на охоту Сергевань – сын Сергея, внук Андрея, правнук Матвея, праправнук Эвана, прапраправнук Пеура. Идёт по старым отцовским, дедовским, прадедовским, прапрадедовским тропам. Идёт день, другой, третий. Всю еду, что с собой из дому взял, пришёл – ни одного зверя не убил.

Рассердился Сергевань:

«От деда слышал, от отца слышал – в этих местах диких оленей много, только бы стрел хватило! А теперь одни тропы истоптанные остались…»

Тут Сергевань увидел ещё тропу. Давно, верно, по ней никто не ходил, вся травой заросла. Сергевань на эту тропу свернул.

Шёл, шёл и подошёл к избушке, поросшей мохом. У избушки на камне сидит старуха. Старая-престарая старуха. Увидала охотника и говорит:

– Вот и привела тебя тропа ко мне, Сергевань!

Сергевань удивился.

– Здравствуй, бабушка, – сказал, – никогда я тебя не видел, не знаю, кто ты такая.

– Ты не знаешь, – отвечает старуха, – я знаю. Я твоего прапрапрадеда прапрапраневеста.

Видит Сергевань – старушка совсем худая, одна кожа да кости. Может, давно ничего не ела, голодная. Порылся в кисе, на самом дне нащупал сухую корку, дал старушке.

Старуха взяла корку, принялась сосать. Корка-то сухая, а зубов нету.

Сергевань спрашивает:

– Ты, верно, в молодости красивой была?

– Красивой не красивой, а молодой всё-таки была.

– Почему же ты замуж не вышла за моего прапрапрадедушку?

– А вот потому и не вышла: я говорю – холодно, он говорит – жарко, я ему – снег, он мне – дождь, я скажу – направо, он идёт налево. Эх, Пеур, Пеур, как бы мы с тобой хорошо жили, если бы ты хоть раз мне уступил!

Сказала так старушка и заплакала. До того горько и жалобно заплакала, что Сергевань не выдержал и тоже заплакал.

Тогда старуха засмеялась и говорит:

– А ты чего плачешь над тем, что целый век назад случилось? Смотри – услышат вороны, разнесут по всей тундре, будут над тобой смеяться все, у кого рот есть.

Так поговорили, посмеялись-поплакали, поплакали-посмеялись и легли спать.

Встали утром, Сергевань говорит:

– Надо на охоту идти, а зверя в тундре нет. Перевелись в тундре олени.

Старуха говорит:

– Есть звери. Не перевелись в тундре олени.

– Как же есть! – рассердился Сергевань. – Я три дня шёл, по сторонам смотрел – ни одного не убил.

– Не так шёл, не туда смотрел, – стоит на своём старуха. – Вот твой прапрапрадед, мой прапрапражених, оленей песней подманивал, а когда к зверю крался, заходил с наветренной стороны, чтобы ветер в спину дул. Вот у твоего прапрапрадеда…

Не стал Сергевань дослушивать, схватил лук и стрелы и выбежал из избушки.

Полдня ходил Сергевань по тропам и без троп. Всё песни пел – оленей подманивал. Наконец устал петь, замолчал. Тут и увидел оленя. Зашёл с наветренной стороны, только начал подкрадываться, олень махнул хвостом и ускакал.

Очень сердитый вернулся Сергевань к старушке.

– Всё ты мне не так рассказывала! – кричит.

А старушка смеётся.

– Ты, прапраправнук, совсем такой, как твой прапрапрадед, мой прапрапражених. Я одну сказку сказываю, он другую к концу ведёт. Не дослушал ты, Сергевань, с утра, послушай вечером. А я с того слова начну, с которого ты из избушки убежал: вот у твоего прапрапрадеда… потому и добычи не бывало. Песней зверя не приманишь – только отпугнёшь. Ветер со спины человеческий запах зверю несёт. Зверя надо скрадывать тихо, а ветер пусть тебе в лицо дует, твой запах подальше от зверя отгоняет.

Засмеялся Сергевань от радости.

– Ну, – говорит, – сейчас опять на охоту пойду. По-твоему буду делать.

– Эх, Сергевань, Сергевань, прапраправнук своего прапрапрадеда! Куда ты на ночь глядя собираешься? С вечера спать ложатся, на охоту утром идут.

В этот раз послушался Сергевань.

Лёг спать, чуть свет на охоту отправился.

Идёт тихо, не идёт – крадётся. Увидал вдали оленя, песца увидел. Зашёл с подветренной стороны – так, чтобы ветер в лицо дул. Подобрался поближе, не торопясь натянул тетиву, стрелу выпустил.

К вечеру пришёл с богатой добычей. Поели они со старушкой мозг из оленьих костей. Сергевань говорит:

– Эй, прапрапраневеста моего прапрапрадеда, нету у меня ни матери, ни бабушки, иди ко мне жить, будешь мне вместо матери, вместо бабушки.

Покачала старушка головой.

– Нет, Сергевань, целый век я тут прожила, здесь деревья на моих глазах выросли, камни мохом пркрылись. Сам знаешь – каждую птицу в своё гнездо тянет, каждый зверь в свою нору бежит. Никуда я отсюда не пойду.

– Что ж, – говорит Сергевань, – можно и по-другому. Ты ко мне не идёшь, я к тебе приду. Возьми меня в прапраправнуки.

Так и зажили они вместе – старый ум, молодая сила. Песни в лад пели.

Голубая бусина
Эскимосская сказка

Решил как-то старый охотник женить сына. Женить не долго, а вот как жену хорошую выбрать? Чтобы добрая была, хозяйка заботливая, бережливая. Думал, думал и придумал.

Продал он связку шкурок, а купил голубых бусин. Крупных. Красивых. Сложил их в мешочек, сыну велел собак запрячь и поехал.

Приехал в одно селение, остановил упряжку и так закричал:

– Эй, девушки, кто хочет бусину голубую получить?

Сбежались девушки, заблестели у них глаза. А старик на ладони держит голубую бусину, всем показывает, дальше говорит:

– Даром не отдам и много просить не стану. Шьёте вы одежду своим отцам и братьям, тащите мне у кого какие обрезки остались. Кто больше обрезков принесёт, тому и бусина достанется.

Девушки обрадовались. За такую бусину целую шкурку отдать не жалко, а этот приезжий только обрезки, никчёмный товар просит. Каждая в свою ярангу[14]14
     Яранга – жилище чукчей и эскимосов. Остов делается из костей кита или жердей, покрывается моржовыми или оленьими шкурами. В яранге устраиваются пологи – тёплые спальные отделения.


[Закрыть] кинулась. Собирают меховые обрезки, торопятся. Вы бы и мигнуть не успели, а девушки опять старика окружили. Одна в подоле обрезки притащила, другая в охапке, третья на нартах[15]15
     Нарты – деревянные сани у северных народов.


[Закрыть] целый ворох привезла.

– Ну, всё тут? – старик спрашивает.

– Всё, – отвечают девушки.

Начал старик товар смотреть.

– У тебя обрезков много, да мелкие. У тебя крупные, да мало их. Вот у этой возьму, ей бусину отдам.

И отдал бусину той, у которой целая куча крупных обрезков была. Зажала счастливица бусину в кулаке, подружки на неё с завистью глядят, а старик дальше поехал.

Отъехал от стойбища, дорогую свою покупку в сугроб выкинул и погнал собак вперёд.

Быстро несётся упряжка, а ещё быстрее летит по тундре весть: едет бусинный хозяин, меняет у девушек меховые обрезки на бусы.

Добежали собаки до второго стойбища, а бусинному хозяину уже встреча готова. Посреди стойбища разложили девушки свой товар, будто пять племён на большой торг съехались. Только товар у всех один – меховые обрезки.

Недолго тут старик задержался. Посмотрел, поглядел, вздохнул, сказал:

– Ай, девушки, ай, хозяюшки, видно, хорошо кроите, ладно шьёте! Замуж станете выходить, выбирайте добычливых охотников, чтобы шкурок на вас напаслись.

Отдал бусину по уговору, за стойбищем обрезки, что выменял, в сугроб закопал, дальше едет.

Скоро большое стойбище завиднелось, старик к нему упряжку направил. На краю стойбища маленькие девочки на снегу топчутся, высматривают. Увидели его, побежали между ярангами с криком.

– Едет! Бусинный хозяин едет!

Из каждой яранги девушки с меховыми обрезками выходят. Да что девушки! Старухи и те на торг приковыляли.

Думают: может, приезжий старую с молодой перепутает, на обрезки, что всю жизнь копили, польстится.

Все лоскуты перебрал бусинный хозяин, наконец дошёл до той девушки, у которой самый большой ворох был. Присмотрелся попристальней – оказывается, девушка целую лисью шкуру на куски разрезала.

Задумался старик – неужели этой бусину отдавать? А девушка улыбается, на других лукаво поглядывает, радуется, что перехитрила всех.

Но тут вдруг приметил старик ещё одну девушку, что далеко в стороне стояла. Верно, подойти поближе не смеет. Бусинный хозяин сам к ней подошёл. Быстрым взглядом всё разглядел. Кухлянка[16]16
     Кухлянка – верхняя цельношитая меховая одежда с капюшоном или без капюшона; надевается через голову.


[Закрыть] на ней кусочками оленьего меха расшита, узор непростой, красивый. Хоть и не новая кухлянка, но опрятная. Торбаса[17]17
     Торбаса ́ – мягкие сапожки из оленьей шкуры мехом наружу.


[Закрыть] с разноцветными вставками – сразу видно, что эта девушка из лучших мастериц лучшая. Да и собой хороша.

– Ты что ж в стороне стоишь? – спросил у неё приезжий. – Разве не хочется тебе бусину получить?

– Хотелось бы, только менять не на что, – тихо сказала девушка. – Вот два лоскутка, да и те подружки подарили.

– А своих неужели нету?

– Я больших лоскутков не оставляю, сколько ни крою, узенькие полоски отрезаются. Вот такие, – и разжала кулак.

На ладони лежали узенькие-преузенькие ремешки, что ни в какое дело уже не годны.

Старик спросил:

– Что ж ты так скупо кроишь?

– Отца жалею, – девушка сказала. – Не молод он, на охоту ему уже трудно ходить.

Повернулся старик к толпе девушек, крикнул:

– Расходитесь все по ярангам, я свой торг кончил! Бусину этой девушке отдаю. Мало у неё лоскутков, да дорого стоят.

Отдал он ей самую большую, самую яркую бусину и сказал:

– Подожди, никуда её не нашивай.

Может, к этой бусине ещё другие прибавятся. Жди в скором времени гостей.

И уехал. В сторону своего стойбища направил собачью упряжку.

Приехал. Сын вышел собак распрягать. Отец ему говорит:

– Получше собак накорми. Издалека они вернулись, а долго им отдыхать не придётся. Теперь вдвоём поедем жену для тебя сватать. Нашёл я тебе невесту. Много девушек перевидал, красивых, словно ясные звёздочки, она среди них – что незакатное солнце. Всю твою жизнь осветит и мою старость пригреет.

Песенный человек
Долганская сказка

У края леса, у края тундры стояла, говорят, рубленая избушка. В ней женщина с тремя сыновьями жила. Два старшие сильные были, а младший – Куначжи его звали – всё на печи лежал. Не ходил совсем, не держали его ноги. Отчего так, сам не знал и мать не знала. А если и знала, ничего не говорила.

Мать всегда с Куначжи дома сидела, разве только за хворостом в лес сходит. А братья всё по лесу бродили, у речки дневали. Дичи добудут, рыбы наловят, сами наедятся, объедки домой несут. С утра уйдут, вечером вернутся.

Так и в тот день, с которого наша сказка начинается. Первый раз Куначжи проснулся, когда братья на тихой зорьке промышлять собирались. Дождался он, пока хлопнула за ними дверь в избушке, и опять уснул. Второй раз проснулся – снаружи буря бушует. Дверь избушки настежь распахнута, всё тепло выдуло, и печь уже остыла. Куначжи позвал мать, она не откликается. Хотел он сам слезть с печки, чтобы дверь закрыть, да не сумел, упал на пол. Бок ушиб, руку ушиб, однако пополз к порогу.

Дополз, опёрся о порог руками, глянул направо. Увидел подобные ворчливому тощему медведю буреломы, увидел подобные голодному изогнувшемуся волку кривые пни.

Посмотрел налево – свою мать увидел. Стоит она, за угол избушки держится, вверх глядит. Вдруг блеснула молния, грянул гром. Зажмурился Куначжи, а когда открыл глаза, матери уже нет на том месте, где стояла.

– Мама! Мама! – позвал Куначжи.

То ли послышалось ему, то ли ветер прошумел, то ли и правда мать ответила:

– Приходи ко мне, сынок!

– Куда приходить, мама? – закричал Куначжи.

Только ничего больше не услышал.

Заплакал тут Куначжи. Кое-как дверь прикрыл, забился в угол, братьев ждёт.

К вечеру вернулись братья. В избе не топлено, в углу убогим щенком Куначжи свернулся.

– Куначжи, почему лежишь на полу? – спрашивают братья.

– Упал с печки.

– Почему в избе холодно?

– Ветер раскрыл дверь, тепло выдул.

– Где же мать?

– Не знаю.

И рассказал, что видел.

Выбежали братья из избушки, кругом обежали. Не нашли ни следа, ни знака. Ни с чем вернулись. Затопили печь, Куначжи накормили, поели сами и легли спать. Братья спят, Куначжи всю ночь проплакал.

Утром Куначжи говорит:

– Надо к матери идти.

– А куда идти? – спрашивают братья.

– Не сказала она, – отвечает Куначжи.

– Как найдёшь, если следа нет! Где искать?

– Может, я след увижу, – говорит Куначжи. – Посадите меня в сельницу и везите.

Старшие братья так и сделали. Посадили Куначжи в сельницу – корыто, над которым мать муку просеивала. Привязали к ней крепкий ремень и потащили младшего брата по лесу, по тундре.

Братья идут, под ноги себе глядят. Куначжи в сельнице сидит, по сторонам смотрит. В первый раз вольный свет видит! На западе видит землю с яркими цветами, с подобной кривому ножу осокой. На востоке видит землю с пестреющими лесами. На юге краснеют горы. На север глянет – там снега белеют.

Сколько дней так шли, столько ночей ночевали, а на трижды третий день подошли к старому, заглохшему озеру, что густо поросло высокой травой.

Куначжи говорит:

– Тут остановимся. Надо траву рвать.

– Зачем? – спрашивают братья.

– Потом увидите. Ну, начинайте, я пока посплю.

Спит Куначжи. Братья не столько работают, сколько не работают. Куначжи проснулся – стоит высокая трава, как стояла, лишь кое-где проплешины виднеются. Младший брат говорит:

– Мало вы наработали. Верно, я только чуточку вздремнул.

– Какое там! Ты долго спал, – старшие отвечают, – а мы работали, не разгибались. Трава очень жёсткая, устали.

– Устали – поспите.

Братья повалились, захрапели.

А когда глаза раскрыли – на сухом озере ни одной стоячей травинки не осталось. Вся сорвана, вся собрана, зелёной горой возвышается.

– Ну, отдохнули? – говорит Куначжи. – Теперь новая работа есть. Траву я всю повыдергал, не такая уж она жёсткая. Однако руки у меня заболели, спина заныла. Я спать лягу, а вы из травы верёвку вейте.

Второй раз Куначжи просыпается.

Рядом братья лежат. Валяется возле них на земле маленькая, тоненькая верёвочка. А куча травы будто не тронута. Вздохнул Куначжи, сам взялся за дело.

Долго ли, коротко ли спали братья, долго ли, коротко ли работал Куначжи – разбудил их, когда в куче ни одной травинки не осталось. Толстая травяная верёвка три раза вокруг озера змеёй обвилась.

Удивились братья. Стало им стыдно. Спрашивают:

– Говори, что дальше делать?

– Вон видите дерево? Выкопайте его с корнями и принесите сюда.

Пошли братья. Скоро вернулись.

– Очень толстый ствол у дерева, – говорят, – глубокие корни, длинные ветки. Не можем его выкопать.

– Ну, подтащите мою сельницу к тому дереву.

Подвезли его братья. Куначжи толкнул дерево, оно до земли наклонилось. Ухватил за нижние сучья, с корнями выворотил. Потом взял конец верёвки, привязал к вершине лежащего дерева, а дерево в небо швырнул. Летит оно всё выше и выше, корнями вверх, вершиной вниз. Травяную верёвку за собой тащит. Долетело дерево до неба, вросло в него корнями. С вершины его верёвка свисает до самой земли.

Удивляются братья: откуда у худоногого Куначжи, что век на печи пролежал, столько силы? А Куначжи говорит:

– На Земле следа нашей матери нет. Значит, на небе она. По этой верёвке подымемся.

Опять удивляются братья: откуда у худоногого Куначжи, что белого света не видел, столько ума?

Полезли все трое. Лезут. Братья себе ногами помогают. Куначжи только руками перебирает.

Поднялись на небо. Куначжи смотрит – бегут во все стороны серебряные дороги, блестят, переливаются под солнцем. А братья кругом себя глянуть боятся, всё вниз, на землю, смотрят.

Куначжи говорит:

– Надо идти мать искать!

– Никуда мы не пойдём, шагу не ступим. Тут хоть верёвка к земле тянется, не так страшно.

– Что ж, – сказал Куначжи, – придётся мне самому идти. По этим красивым дорогам, может, пойдут мои ноги.

Подполз к серебряной дороге, встал на неё. Встал, стоит, держат его ноги. Потом шаг ступил, другой… И пошёл, как будто весь свой век ходил. Только раз обернулся, братьям крикнул:

– Ждите меня здесь три года. Если жив буду, вернусь. Если хоть на один день опоздаю, – значит, в живых меня нет. Тогда спускайтесь по верёвке на землю. Вспоминайте меня добром.

– Хорошо, будем ждать три года, – ответили братья. А друг другу сказали: – Видно, не простой человек наш Куначжи, а мы и ведать не ведали!

Развели они костёр, сели у огня, приготовились ждать три года.

Идёт Куначжи по серебряной дороге. Сколько дней, сколько ночей идёт, только он один знает. Наконец до перекрёстка дорог дошёл. Смотрит – стоит маленькая избушка. Стены у неё серебряные, крыша серебряная. Вертится-крутится избушка, то одна сторона её на солнце блеснёт, то другая. А у избушки сидит красавица. Лицо у неё белое, как летнее облачко, щёки нежные, как тучка на восходе.

– Куда идёшь? – спрашивает красавица у Куначжи.

– Ищу свою мать, – отвечает он.

– Напрасно ты её здесь ищешь, – говорит девушка. – Что тут делать женщине с Земли? Оставайся в моей избушке или назад иди.

– У тебя не останусь и назад не пойду, – говорит Куначжи. – Мать меня звала. На Земле я следов её не нашёл, значит, здесь должна она быть.

– Может, так, может, не так, – сказала девушка. – Позади тебя дорога длинная, впереди ещё длинней. Зайди в избушку, отдохни, поешь.

Послушался её Куначжи, вошёл в избушку. Поел, чем девушка его угостила, отдохнул немного и опять в путь собрался.

Девушка ему на прощанье сказала:

– Нету здесь твоей матери. Если мне не веришь, спроси у моей старшей сестры. А идти к ней надо по дороге, что направо ведёт.

Пошёл Куначжи направо. Шёл, шёл и пришёл к избушке. Если бы Куначжи сам дорогу ногами не мерил, подумал бы, что на месте стоит, до того избушки похожи. И девушка подле неё такая же красивая. Только щёки у этой девушки не нежные, как облачко на утренней заре, а яркие, как туча на закате. Глаза у неё мерцают, словно первая звезда в темнеющем небе.

Рассказал ей Куначжи, куда идёт, кого ищет.

Девушка ввела его в избушку, накормила, напоила, потом сказала:

– Не напрасно ты мать ищешь. Здесь она, её злой Гром с земли унёс, взаперти держит. Хочешь освободить, убей Грома.

Тут она сняла со стены острый меч, Куначжи подала.

– Иди всё прямо, никуда не сворачивай. Увидишь сполохи[18]18
    Сполохи – северное сияние.


[Закрыть], тоже не сворачивай. Увидишь всадника на белом быстроногом коне, тут остановись. Это и есть Гром, твой обидчик. Он с коня соскочит, подойдёт к тебе, а ты ударь его мечом.

– Не побоюсь! – сказал Куначжи и пошёл по дороге.

Шёл, шёл, смотрит: играют впереди сполохи. Меняют цвет с красного на зелёный, с синего на жёлтый. Если вглядеться, чего только в них не увидишь: и леса, и горы, и луга с цветами, и озёрные края. Смотрит Куначжи, однако не останавливается, дальше идёт.

Вдруг показался всадник на белом коне. Изо рта коня огонь пышет, из ноздрей искры летят. Тут Куначжи остановился. И всадник коня остановил, соскочил с седла, подошёл. Выхватил меч Куначжи, как девушка ему говорила, и ударил всадника.

Блеснуло что-то, загремело раскатами. Куначжи меч из рук выпустил, упал лицом вниз, ничего больше не помнит. Долго ли лежал, мало ли лежал, тоже не знает. Наконец открыл глаза – кругом ничего нет, расстилается белый снег, сколько глаз хватает.

– Тут мне, видно, и погибнуть! – сказал Куначжи.

– Так тебе и надо! – раздался голос над белой равниной. – Не спросил, не сказал сам, чего хочешь, а меч поднял!

Дочерей облаков послушался, а они тебя обманули.

Замолк голос. Такая тишина настала, что слышно, как снежинки пересыпаются. Встал Куначжи, побрёл по глубокому снегу. Ноги в сугробах вязнут, хоть ползи, как двадцать лет ползал.

Упадёт – тонкий наст руки до крови режет. Совсем выбился из сил Куначжи.

– А ведь и вправду погибну здесь! – говорит себе.

– Погибнешь! – сказал тот же голос.

Куначжи выпрямился, кулаком невидимому погрозил.

– Не погибну! Мать я должен найти. Она меня звала, может, плохо ей.

– Не надо было дочерей облаков слушаться! – опять сказал голос. – Ты виноват.

– Так ведь мать не виновата! – закричал Куначжи.

– Это ты правду сказал, – ответил голос. – Тогда иди. Увидим, твёрдо ли ты решился.

Куначжи идёт. Снега меньше стало, кое-где земля виднеется. Ногам легко ступать. Обрадовался Куначжи – теперь дойдёт он!

И вдруг заблестело, заплескалось перед ним озеро. Большое озеро, ни вправо, ни влево берега не видно, а впереди чуть чернеет берег. Не замёрзло озеро, вал по нему ходит, ветер с гребней пену срывает.

Остановился Куначжи, что делать, не знает. Потом сказал:

– Путь к матери не назад, а вперёд лежит. Только как по воде пойду, утону ведь!

И прислушивается – не даст ли какого совета голос. Нет, молчит голос. Видно, надо самому решаться.

– Будь что будет, пойду!

Тут голос сказал:

– Иди, не утонешь.

Ступил Куначжи ногой на воду – ногу не замочил. Ступил другой – твёрдо. Под его ногами вода льдом становится, на шаг впереди замерзает, на шаг позади опять плещется. Так Куначжи всё озеро пересёк. Вышел на берег – перед ним дорога лежит, гладкая, серебряная.

Быстро зашагал Куначжи. По гладкой дороге будто сами ноги его несут. Вон и сполохи вдали. Отливают красным, синим, зелёным, каждый миг меняются. То словно леса встают, то горы вздымаются, то открываются широкие реки…

Дошёл до самых сполохов Куначжи, до того места, где встретил всадника на белом коне. Остановился, не знает, то ли тут ждать, то ли дальше идти. Постоял – нет никого, дальше пошёл.

Сколько прошёл, Куначжи не считал, и мы не мерили. Наконец увидел просторный дом с восемьюдесятью окнами. Подошёл он к нему, с десятью золотыми балками высокий порог переступил. Очутился на золотом полу, по которому с приглядкой ходят, на цыпочках переступают. Красивый дом, с нарядной карнизной печью, с певучей скамьёй, с говорящей сказки лежанкой.

Тут выбежала к нему женщина, закричала:

– Куначжи пришёл! Сыночек мой пришёл на своих ногах!

Куначжи смотрит, глазам своим не верит – и мать его это, и нет. Красавицей она стала, какой, видно, смолоду была. Куначжи её такой не помнил. А голос ласковый сразу узнал.

Мать сына на певучую скамью усадила, сама рядом села. О том говорить тали, что Куначжи знал, мать не знала. Рассказал Куначжи, что с ним было, что видел, что слышал, что делал. Всё выслушала мать, потом головой покачала:

– Ох, сыночек, нехорошо ты сделал! Ты отца своего убить хотел!

– Как отца? – закричал Куначжи.

Мать сказала:

– Всё тебе расскажу, ты послушай.

И стала она говорить, о чём сама знала, о чём Куначжи не знал.

Много лет назад это было. Мать кочевала с мужем своим и двумя маленькими сыновьями. По лесу на оленях они ехали. Вдруг напал на них медведь. Мужа насмерть придавил, на мать бросился. Тут бы ей конец пришёл, да загремел среди ясного неба гром, слетела молния, убила медведя. А перед молодой женщиной появился всадник на белом коне. Начал он заботиться о ней и её детях, не дал им от голода, от холода пропасть. Прожили так год, и родился у них мальчик Куначжи. Стал Гром в дорогу собираться, сказал, что не может больше оставаться на Земле, к себе на небо должен вернуться. Целый год грозы нигде не было, плохо это для всего растущего, для всего живущего. Пообещал прийти, когда сможет. И приходил. Три раза за эти годы приходил, всё с собой звал. А куда пойдёшь, когда сын худоногим родился, как его бросишь! В последний раз Гром ей так сказал, так уговаривал: «Сын наш вырос. Если любит тебя, станет искать. Доберётся до неба, тут я ему помогу, будут его ноги ходить, не зная усталости». Женщина послушалась мужа, унёс он её. Только и успела она крикнуть: «Приходи ко мне, сынок!»

– Это я слышал, мама, – сказал Куначжи. – Вот я пришёл к тебе.

– Хороший ты сын у матери, – сказала женщина. – А что отец скажет, надо его спросить.

– Где же он, мама?

– Не знаю, где сейчас. У него дел-забот много.

Стал Куначжи жить с матерью в просторном доме с восьмьюдесятью окнами. Дрова ей рубил, воду носил, во всём помогал.

Однажды на рассвете услышал Куначжи тяжёлые раскаты. Затряслись стены, золотые балки золотым звоном зазвенели. Потом разом всё стихло. Куначжи подумал: «Верно, это мне во сне почудилось!»

И опять заснул. А уже когда солнце поднялось, пришла мать, сказала:

– Вставай, сынок, твой отец на белом коне домой вернулся. Тебя зовёт.

Пошёл Куначжи к своему отцу Грому. Гром ему говорит:

– Оказался ты добрым сыном. Теперь сам выбирай: хочешь – с нами живи, хочешь – на Землю возвращайся.

Куначжи отвечает:

– Вижу, матери хорошо живётся.

Защитник ей не нужен. А земному человеку на Земле лучше. И братья меня у края неба ждут. Я им пообещался через три года вернуться.

– Верные ты слова сказал, – говорит Гром. – Иди к братьям. Только сначала выбери из того, чем я владею, себе долю.

Три амбара стояло на широком дворе у Грома. Гром подвёл Куначжи к первому амбару, двери перед ним открыл.

Глянул влево Куначжи – замерцал у него в глазах лунный блеск. Глянул вправо – ослепил его солнечный блеск. Это груды серебра, груды золота у Грома в амбаре лежат.

– Бери, сколько унесёшь, – сказал Гром.

Куначжи головой покачал.

– Не надо мне золота, не надо серебра.

– Значит, не хочешь богатства? – говорит Гром и ведёт его к другому амбару.

В том амбаре семицветные радуги в углу свалены, молнии белым и малиновым огнём светят, ветры из кожаных мешков рвутся.

Куначжи и тут головой покачал:

– Нет, отец, и отсюда ничего не возьму. Да тебе и самому это нужно.

– И могущества, значит, не хочешь, – отец сказал. – Ну что ж, сам я тебя подарком наделю. Тот подарок в третьем амбаре.

Удивился Куначжи: совсем пуст третий амбар, только посредине лежит палочка небольшая с тремя сучками.

Поднял палочку Гром, отдал Куначжи, сказал:

– Когда скучно тебе станет, когда тоска на душу ляжет, вынь любой сучок, посмотри в дырочку. И в беде тебе эта палочка поможет.

Попрощался Куначжи с отцом, с матерью попрощался и отправился в обратный путь.

Быстро шёл, к братьям спешил.

Ноги его устали не знали. Вот уже сполохи перед глазами из цвета в цвет переливаются. Куначжи только самую малость на них полюбовался, дальше спешит. Серебряная дорога перед ним расстилается, будто сама из-под ног назад убегает. Дошёл до избушки. Вертится-крутится она, то одна сторона, то другая блеснёт. Сидит перед избушкой старшая сестра, дочь облаков. Куначжи ей говорит:

– Хочу у тебя спросить, знала ли ты, что Гром мой отец, что мать жена ему?

– Знала, – отвечает девушка.

– Зачем же ты мне меч дала, правды не сказала? Ведь я мог отца убить, мать вдовой сделать!

– Теперь скажу тебе правду. Не должен был Гром земную женщину себе в жёны брать. Не место ей на небе. Вот почему я тебе в руки меч дала, почему тебя научила его на Грома поднять.

– Моя мать никому зла не желает и тебе не желала.

– Может, и так, – сказала дочь облаков. – А только что сделано, то сделано. Гром мне теперь не простит.

Возьми меня с собой на землю.

– Что ж, – ответил Куначжи. – Если хочешь, пойдём.

Пошли вдвоём. Долго ли, коротко ли идут, дошли до той серебряной вертящейся избушки, где младшая дочь облаков живёт.

– Куда идёшь? – спрашивает младшая сестра у старшей.

– На землю иду, хочу там пожить.

– Возьми и меня с собой.

Теперь втроём идут. Куначжи быстро шагает, девушки по серебряной дороге скользят, будто летят над ней.

Наконец до братьев дошли.

Братья уже в путь собираются, костёр потушили.

– Разве три года миновали? – Куначжи у них спрашивает.

– Всего три дня осталось. Мы уже думали, ты погиб. Чего зря время терять! – отвечают братья.

А сами с красавиц глаз не сводят.

Стали по верёвке вниз спускаться.

Первыми красавицы, потом старшие братья. Куначжи ждёт, пока все ногами земли не коснутся.

Спустились красавицы, спустились братья. Куначжи наверху только за верёвку схватился. Братья на красавиц посмотрели, друг на друга глянули.

Старший среднему шепнул: