Читать книгу "В паутине"

Она уже позабыла, что, подобно всем прочим, пришла сюда ради семейной реликвии, и раздраженно вопрошала себя, может ли с ней вновь случиться что-то приятное, что-то захватывающее или хотя бы интересное?

В ней вдруг забурлила кровь молодого Утопленника, одержимого переменой мест. Она возмечтала о крыльях, широких размашистых крыльях, способных унести ее к закатному горизонту над пеной волн… Чтобы бороться с ветром, достичь звезд, делать то, на что никогда не решался ее самодовольный, процветающий, благоразумный, привязанный к дому клан. Она восстала против своей жизни. Возможно, просто потому, что в комнате было душновато.

Так или иначе, то был момент, когда многое сошлось воедино.

Оставшиеся на веранде были озадачены тем, что внутри внезапно стихли бормотания, шорохи и прочие звуки, причем надолго. С чего бы это?

Питер, не привыкший обуздывать свое любопытство, слез с перил, подошел к открытому окну и заглянул в комнату. И первым, что бросилось ему в глаза, было недовольное лицо Донны Дарк, сидящей напротив; на нее падала тень огромной сосны, росшей рядом с домом. Эта изумрудная тень углубила тон ее темных блестящих волос и блеск миндалевидных голубых глаз.

Она повернулась к окну, у которого, опершись на подоконник, стоял Питер, и наступило одно из тех мгновений, что остаются с нами до конца дней. Глаза Донны, неспокойные и мятежные, окаймленные густыми темными ресницами, под бровями, взлетающими, словно маленькие крылья, встретились с серыми, изумленными и озадаченно хмурыми глазами Питера.

А затем случилось это.

Ни Питер, ни Донна не поняли сразу, что именно. Они лишь знали: что-то случилось. Питер смотрел на Донну как зачарованный. Что это за создание, наделенное столь удивительной, темной красотой? Должно быть, она из клана, иначе ее бы здесь не было, но он никак не мог найти ей подходящего места.

Постойте-постойте… Он мучился, силясь восстановить полустершиеся образы, которые замерцали перед ним, то обретая четкость, то расплываясь. Он должен это вспомнить. Старая церковь Роуз-Ривер, ему лет двенадцать, он ерзает на семейной скамейке, а напротив вертится восьмилетняя девочка, голубоглазая и черноволосая, с бровями вразлет. Вертится на скамье, отведенной семейству Утопленника!

Маленький Питер знал, что должен ненавидеть ее, раз она сидит на той скамье, и потому состроил ей гадкую гримасу. А девочка засмеялась… Засмеялась! Она смеялась над ним. Питер, который до этого дня ненавидел ее абстрактно, теперь проникся вполне конкретной ненавистью, которую с тех пор лелеял в душе, хотя больше ни разу не встречался с насмешницей – ни разу до сегодняшнего дня. Сейчас же он смотрел на нее через гостиную тети Бекки.

И тут Питер понял, что с ним стряслось. Он больше не был свободным человеком – он навсегда попал под власть этой бледнолицей девушки. По уши влюбился в дочь Утопленника, ненавистную вдову Барри Дарка. Он никогда и ничего не делал наполовину, а потому и влюбиться наполовину не мог.

У Питера слегка закружилась голова. Трудно устоять на ногах, если вдруг осознаёшь, что перед тобой женщина, которую ты ждал всю свою жизнь. Это потрясает тебя до глубины души. Когда ненависть внезапно превращается в любовь, твои кости будто бы тают, словно лед в тепле. Это сшибает с ног. Теперь Питер боялся возвращаться на перила веранды – из страха споткнуться и упасть.

Не переставая спорить с самим собой, он знал, что сегодня вечером не сядет на поезд в Трех Холмах. Джунгли Амазонки потеряли для него свою прелесть, по крайней мере на время. Таинство, магия окутали Питера незримыми покровами. Сейчас он желал одного – перепрыгнуть через подоконник, растолкать всех этих людей, что сидели между ними, схватить Донну Дарк, сорвать с нее дурацкие вдовьи одежды, которые она носила в память о другом мужчине, и унести прочь отсюда.

Вполне вероятно, что он бы так и сделал – Питер привык покоряться своим желаниям, – но десять минут истекли, и молчание было прервано – тетя Бекки открыла глаза. Раздался всеобщий вздох облегчения, и Питер, обнаружив, что все уставились на него, ретировался к перилам и сел, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, но видя перед собой лишь нежное большеглазое лицо в обрамлении гладких черных волос, с кожей тонкой, как крылышки бледной ночной бабочки.

Итак, он влюбился в Донну Дарк. И не иначе как некие высшие силы послали его сюда. Так было предначертано судьбой, чтобы он подошел к окну в ту самую минуту. Подумать только, что он годы терял понапрасну, ненавидя ее! Безнадежный идиот! Слепой болван! Теперь ему остается одно – жениться на ней, и чем скорее, тем лучше. Остальное может подождать, но только не это. Даже то, что сама Донна думает о нем, сейчас не так важно.

Что касается Донны, она едва ли вообще о чем-то думала. Ей потребовалось больше времени, чем Питеру, чтобы осознать происшедшее. Правда, она-то узнала его сразу, как только увидела. Отчасти благодаря воспоминаниям о грубияне-мальчишке со скамьи напротив, отчасти милостью газетчиков, охотно печатавших его фотографии. Хотя на снимках он был и вполовину не столь хорош. Питер ненавидел фотографироваться и всегда смотрел на камеру как на врага. Таким Донна его и видела. Врагом… и кем-то еще.

Она вся дрожала от волнения, охватившего ее, когда их взгляды встретились, – а еще несколько секунд назад она томилась, скучала, все опротивело ей настолько, что она мечтала набраться храбрости и принять яд.

Она была уверена, что Вирджиния все заметила. О, если бы он ушел, не стоял бы у окна, глазея на нее… Она знала, что этим вечером Питер уезжает в Южную Америку, – слышала, как Нэнси Пенхоллоу говорила об этом миссис Гомер.

Донна прижала ладонь к горлу, словно задыхаясь. Что с ней случилось? Кого волнует, поедет ли Питер Пенхоллоу на Амазонку или в Конго? Только не ее, не Донну Дарк, безутешную вдову Барри. Конечно нет. Нечто чужое, дикое, примитивное без предупреждения завладело всем ее существом, побуждая ринуться к окну и упасть в объятия Питера.

Трудно утверждать что-то определенное, но, возможно, Донна поддалась бы этому безумному порыву, если бы тетя Бекки не открыла глаза, а Питер не исчез бы за окном. Донна издала вздох, оставшийся незамеченным на фоне общих вздохов – всеми, кроме Вирджинии, которая сочувственно сжала руку Донны:

– Дорогая, я все видела. Должно быть, это стало для тебя ужасным испытанием, но ты с честью его перенесла.

– Перенесла что? – прошептала впавшая в недоумение Донна.

– Но ведь этот жуткий Питер Пенхоллоу так смотрел на тебя, с такой пронзительной ненавистью в глазах.

– Ненавистью? Так ты думаешь, он и правда ненавидит меня? – выдохнула Донна.

– Разумеется. Всегда ненавидел, с тех пор как ты вышла замуж за Барри. Но ты избежишь с ним новой встречи, дорогая. Он уезжает сегодня вечером в одну из своих ужасных экспедиций, так что не волнуйся ни о чем.

Донна вовсе не волновалась. Она просто чувствовала, что умрет, если Питер Пенхоллоу уедет – вот так, не обменявшись с ней ни словом, ни взглядом. Это было бы непереносимо. Она бы решилась уплыть с ним в неизведанные моря, собирать коллекцию из африканских горшков, она бы… ах, о каких ужасных вещах она думает… И о чем там говорит тетя Бекки?

– Все, кому за сорок и кто хотел бы заново прожить свою жизнь, поднимите руки.

Темпест Дарк был единственным, кто откликнулся на призыв.

– Храбрец! Или счастливец? Что выбираешь? – иронически спросила тетя Бекки.

– Счастливец, – коротко ответил Темпест.

Он знал, что такое счастье. Пятнадцать прекрасных лет с Уинифрид Пенхоллоу. Он готов повторить их снова.

– А ты, Донна? – спросила сентиментальная Вирджиния.

– Ну нет! – Вновь прожить все эти годы, когда Питер Пенхоллоу ненавидел ее, было бы невыносимо для Донны.

Вирджиния удивилась и помрачнела. Она не ждала такого ответа. Что-то изменилось между ней и Донной, почувствовала она, что-то затуманило милое, полное взаимопонимание, которое всегда было между ними. Она хотела бы сказать, что слова им не нужны, что они могут читать в душе друг у друга, но теперь не могла проникнуть в мысли Донны. И возможно, это было лишь к лучшему. Так что Вирджиния забеспокоилась: уж не проклятие ли это опала, завещанного тетей Бекки, вступило в действие?

– Итак, давайте вернемся к делу, – тем временем говорила тетя Бекки.

«И к свинкам», – мысленно понадеялся Утопленник.

Тетя Бекки с торжеством осмотрелась. Она растягивала удовольствие как могла и своего добилась: родственники пришли в возбуждение и рассердились – все, кроме тех немногих, на кого не действовало ее ехидство и кого она по этой причине не презирала. Но взгляните на остальных, ерзающих, выпучивших глаза, вожделеющих кувшин так, что они готовы порвать на куски любого, кому он достанется. «Через несколько минут имя счастливчика будет названо», – думают они. Но будет ли? Тетя Бекки усмехнулась. У нее имелась в запасе бомба.

11

– Все вы до смерти желаете знать, кому достанется кувшин, – сказала она, – но пока вы этого не узнаете. Я собиралась сообщить сегодня, но придумала план получше. Решила оставить кувшин на хранение доверенному лицу. Сроком на год, считая с последнего дня октября. Через год, не раньше и не позже, вы узнаете, кому он достанется.

Наступило изумленное молчание, прерванное смехом Стэнтона Гранди.

– Продано! – коротко заключил он.

– И кто же будет доверенным лицом? – осипшим голосом спросил Уильям И. Он-то знал, кто точно годится для этой роли.

– Дэнди Дарк. Я выбрала его, поскольку из всех, кого я знаю, он единственный умеет хранить секреты.

Все повернулись к Роберту Дарку, который заерзал, смущенный общим вниманием. Какое разочарование! Дэнди Дарк был никем – его прозвище (наследие тех дней, когда он и впрямь был дэнди) говорило само за себя. Трудно разглядеть былого щеголя в толстом, неряшливом старике с двойным подбородком, растрепанными волосами и обвисшими брылями дряблых щек. Зато маленькие, глубоко посаженные пронзительные черные глазки, казалось, подтверждали мнение тети Бекки о его умении хранить тайны.

– Дэнди должен стать единственным моим душеприказчиком и хранителем кувшина в течение года с последнего дня октября, – повторила тетя Бекки. – Это все, что вам следует знать. Я не намерена рассказывать, как все будет решаться дальше. Предположим, я оставлю Дэнди скрепленное печатью письмо, в котором укажу имя наследника. В этом случае Дэнди может знать имя, а может и не знать. Или, возможно, в таком же запечатанном письме будет содержаться распоряжение установить наследника по жребию. Или я доверю Дэнди самому выбрать достойного, принимая во внимание мое мнение и мои предрассудки в отношении тех или иных людей и вещей. Ну и на тот случай, если я вдруг возьму и выберу последнее, с этой минуты вам надлежит быть осмотрительнее в своих поступках. Кувшин не может быть отдан лицу, которое старше определенного возраста, не состоит в браке, которое, по моему мнению, должно вступить в него или, напротив, слишком часто вступало в брак. Он не должен достаться человеку, чьи привычки мне не по вкусу. Его не получит транжирящий время понапрасну на ссоры или безделье. Он не достанется сквернослову и пьянице, а также лжецу, человеку нечистому на руку или сумасброду. Я всегда ненавидела мотов, пусть даже они пускали на ветер не мои деньги. Его недостоин педант, напрочь лишенный дурных привычек и никогда не совершавший ошибок, – взгляд в сторону безупречного Уильяма И. – Тот, кто начинает и не заканчивает дела или кто пишет плохие стихи. С другой стороны, все это может ничуть не повлиять на мое – или Дэнди – решение. Разумеется, если все определит жребий, ваши поступки не возымеют никакого значения. И наконец, кувшин может достаться тому, кто вообще не живет на острове. Теперь вы знаете все, что вам надлежит знать.

Тетя Бекки откинулась на подушки, наслаждаясь смятением присутствующих. Никто не осмелился вымолвить и слова, но сколько было сказано мысленно! Все переглядывались, словно говоря: «Ну, у вас-то не слишком много шансов. Вы слышали, что она сказала».

Старые холостяки и старые девы подумали, что они практически вне игры. Тит Дарк и Утопленник оказались в черном списке, поскольку сквернословили. Крис Пенхоллоу, чудаковатый вдовец, который скрашивал свое одиночество игрой на скрипке, вместо того чтобы плотничать, задумался, сможет ли полтора года не притрагиваться к инструменту.

Том Дарк, мальчиком укравший горшок с вареньем из кладовой своей тетки, задавался вопросом, не его ли имела в виду старуха, когда говорила о нечистых на руку людях. Как же долго некоторые проступки нас преследуют, черт побери!

Абель Дарк, который четыре года назад соорудил леса, чтобы выкрасить свой дом, но покрасил лишь маленький участок, решил взяться за кисть прямо сейчас. Сим Дарк тревожно вспоминал, взглянула или нет на него тетя Бекки, когда говорила о лжецах. Что за удивительная способность – добавить каплю яда во все, что говоришь… Что касается Пенни Дарка, то ему тотчас пришло в голову, что пора бы жениться.

Гомер Пенхоллоу и Палмер Дарк подумывали покончить с давней враждой, нарушив данную когда-то клятву. Они недолюбливали друг друга с тех пор, как банда мальчишек с Гомером во главе стащила штаны с маленького Палмера, вынудив его целую милю идти домой в одной рубашке. Хотя обида не угасла с годами, открытой вражды меж ними не было, пока не произошла та история с котятами.

Кошка Гомера Пенхоллоу забралась в амбар Палмера Дарка и родила там троих котят, что обнаружилось не раньше, чем подросший выводок выбрался наружу. Палмер Дарк, у которого не было кошек, объявил, что котята принадлежат ему, коль скоро рождены в его амбаре и вскормлены на его земле. Гомер хотел забрать котят, но Палмер, уверенный в своей правоте, презрительно щелкнул пальцами.

И тут кошка Гомера отплатила Палмеру черной неблагодарностью. Она отправилась домой и увела с собой котят. Гомер открыто торжествовал: славная шутка!

Палмер дожидался своего часа со зловещим спокойствием. Однажды в воскресенье, когда Гомер с семьей был в церкви, Палмер проник в их амбар, переловил котят и отнес домой в мешке. Кошка Гомера, явившись на другой день, вернула домой одного. Двух других Палмер держал взаперти, пока мать не позабыла о них.

Итак, Палмер считал, что одержал победу. Он обзавелся двумя полосатыми котами, в то время как у Гомера осталась одна уродливая пятнистая кошечка, страдающая кашлем. Палмер растрезвонил об этом всем и каждому, после чего они с Гомером стали заклятыми врагами. Вражда тянулась годами, хотя виновники распри уже ушли туда, куда уходят все добрые кошки.

– Теперь, когда вы узнали все, что хотели узнать, можете идти, – сказала тетя Бекки. – Убедитесь, что не держите дурного в мыслях. А я всех вас прощаю. У меня был занятный день. Небеса, без сомнения, смилостивятся надо мной после такого. Кстати, о Небесах… Может, у кого-то из вас есть для меня поручения, которые я могла бы там исполнить?

Что за вопрос! Никто не ответил, хотя Утопленник и хотел бы передать пару слов Тойнби Дарку, который не вернул ему три доллара, занятые перед смертью. Но поскольку тетя Бекки никогда не разговаривала с Тойнби на земле, вряд ли она заговорила бы с ним на том свете, так стоит ли просить ее? Да и вообще, слишком поздно.

Тем временем тетя Бекки распорядилась:

– Амброзин, закрой двери!

И Амброзин Уинкворт закрыла складные двери, скрыв за ними стол с кувшином и тетю Бекки. Языки развязались, хотя все говорили вполголоса. Тем не менее они высказали все – или почти все, – что думали. Какая досада! Дарки чувствовали себя оскорбленными, Пенхоллоу думали, что все досталось Даркам. И что за нелепая мысль – отдать бриллиантовый перстень Амброзин Уинкворт!

12

Утопленник поднялся и вышел. Ему оставалось только одно. И он это старательно исполнил. Он хлопнул дверью.

– Пусть с этим разбираются женщины, – прогудел он.

Однако и мужчинам нашлось что сказать, едва они покинули гостиную.

– Кто бы мог подумать? – провозгласил Уильям И., вертя головой и словно взывая ко всему свету.

– Сложно чего-то добиться от тети Бекки, – усмехнулся Мюррей Дарк.

Дэнди Дарк раздувался от гордости. Ничего собой не представлявший и не имевший иного повода для гордости, кроме обладания единственным в окру́ге бульдогом, он вдруг в мгновение ока стал самой важной персоной в клане.

– Теперь все бабёнки пожалеют, что я не холост, – хохотнул он, сохраняя, однако, непроницаемую мину. Нечего надеяться, что он выдаст тайну.

– Слишком жалок, чтобы выдать хоть что-нибудь, даже тайну, – пробормотал Артемас Дарк.

– Язычники уже беснуются, – поделился Стэнтон Гранди с дядей Пиппином. – Если за месяц этот кувшин не перессорит всех, провалиться мне на этом месте! Будь начеку, Пиппин.

– Заткни-ка свою пасть, – огрызнулся дядя Пиппин.

– Итак, наши милые скелеты извлечены из семейных шкафов, перетрясены и неплохо проветрены, – объявил Палмер Дарк.

– Со времен собачьей драки в церкви так не веселился, – заметил Артемас Дарк.

– Вы же знаете, что тетя Бекки никогда никого из нас не любила, – внес свою лепту Хью. – Она и без нашего участия доберется до горних высот.

– Что за женщина… Ни на кого не похожа, – проворчал Утопленник.

– Каждая из них устроена на свой лад, – возразил Гранди.

– Много ты знаешь о женщинах, Джон, – заметил Сим Дарк.

Какой мужчина потерпит, чтобы ему, уморившему двух жен, говорили, будто он ничего не знает о женщинах? Утопленника охватила леденящая ярость.

– Но я знаю кое-что о тебе, Сим Дарк, и если ты не прекратишь распространять обо мне всякую ложь, как делаешь уже много лет, тебе придется за это поплатиться.

– Уверен, ты тоже не хочешь, чтобы я выложил всю правду о тебе, – со вкусом парировал Сим.

Утопленник смолчал, поскольку не осмелился браниться вблизи от тети Бекки. Он просто сплюнул под ноги оскорбителю.

– Что за возмутительная выдумка – вот так оставлять кувшин на хранение! – проворчал Уильям И.

– Скажите спасибо, что она не поставила условием пройтись колесом по проходу в церкви, – сказал Артемас. – Такое могло бы прийти ей в голову.

– Тебе бы понравилось, не сомневаюсь, – заметил Уильям И. – Улыбаешься, как Чеширский кот, от одной мысли об этом.

Освальд Дарк повернулся и окинул раздраженного Уильяма И. изучающим взглядом.

– Посмотрите на луну, – тихо призвал он, махнув рукой в сторону бледного серебристого пузыря, плывущего над приморской долиной. – Посмотрите на луну, – настойчиво повторил Освальд, кладя длинную тонкую кисть на руку Уильяма И.

– Черт возьми, я видывал луны и прежде – сотни лун, – фыркнул Уильям И.

– Но разве можно пресытиться созерцанием столь совершенной красоты? – изумился Освальд и вперил испытующий взгляд огромных агатовых глаз в Уильяма И., а тот вырвал руку и отвернулся – от Освальда и от его светила.

– Кувшин не может находиться в доме, где нет ответственной женщины, – кисло заметил Дензил Пенхоллоу.

Все знали, что миссис Дэнди бывала время от времени заполошна и бестолкова, как куропатка в ноябре.

– Если кто-то имеет что-то против моей жены, – угрожающе прорычал Дэнди, – пусть поостережется высказывать это при мне. Иначе я размажу его физиономию.

– В любое время в любом месте, – с готовностью отозвался Дензил.

– Прекратите, перестаньте! Давайте соблюдать приличия, – взмолился дядя Пиппин.

– А ты, Пиппин, – прогремел Утопленник, – ступай домой и на три дня замочи голову в скипидаре.

Дядя Пиппин затих. «А все потому, – отметил он, – что тете Бекки вздумалось держать нас на голодном пайке».

– Черт бы побрал этот кувшин, – пробормотал старик.

– Сомневаюсь, чтобы черт оказал нам такую любезность, – заметил неугомонный Гранди.

Из дома вышли женщины и мужчины – сообразно возрасту и толщине кошелька – и направились кто к автомобилю, а кто к лошади. Темпест Дарк, вынужденный передвигаться на своих двоих, неторопливо зашагал прочь, сказав себе, что будет обидно пропустить финал этой комедии. Придется ему пока отложить прощание с жизнью, чтобы увидеть, кто получит кувшин.

Жена Тита Дарка всю дорогу домой слезно умоляла его не браниться.

– Тьфу ты, пропасть! Да не могу я, – стонал Тит. – Можно подумать, я один такой в нашем роду. Возьми хотя бы Утопленника.

– Утопленник знает, где и когда не стоит браниться, а ты – нет, – хныкала его дражайшая половина. – Это же только на год с четвертью, Тит. Ты должен. Дэнди никогда не отдаст нам кувшин, если ты не прекратишь сквернословить.

– А я не верю, что Дэнди получит такое право. Тетя Бекки никому не позволит решать, – рассудил Тит. – Промаюсь несколько месяцев и все равно не получу эту чер… эту благословенную вещь. И подумай, Мэри, как со мной жить, если я прикушу язык? Минут десять брани – и ребенок ест из моих рук. Разве это не лучше, чем копить досаду внутри, задумываясь об убийстве? Возьми хоть этого жеребца. Если я не ругнусь на него, он не сдвинется с места – просто-напросто не поймет меня.

Тем не менее Тит пообещал попробовать. Это будет, сказал он, чертовски трудно. Эти женщины чертовски неразумны. Но он должен пройти через это, черт побери! Гонки за кувшином начались, и дьявол пусть постоит в сторонке.

Гая выскользнула из дома. Она знала потаенное, заросшее папоротником место возле дороги, где можно остановиться и прочитать письмо Ноэля. Она так светилась счастьем, что Лунный Человек, глядя на нее, покачал головой.

– Будь осторожна, – участливо прошептал он. – Опасно быть такой счастливой – тем, кто сидит там, наверху, это не понравится. Посмотри, как часто они прячут от меня мою Леди.

Но Гая лишь рассмеялась и, свернув на боковую тропу, заспешила через калитку под цветущие яблони. Она любила яблоневый цвет и всегда сожалела о недолговечности чудесных молочно-белых лепестков, формой напоминающих маленькие сердечки, этот символ любви. Конечно, розы тоже имеют отношение к любовной страсти. Жаль, что они зацветают позднее и невозможно любоваться яблоневым цветом и розами в одно и то же время.

Гая жадно вбирала в себя красоту. Она с особенной остротой хотела видеть ее сейчас, когда сама жизнь, казалось, готова была взорваться великолепным цветением, разродиться грядущими днями. Такова молодость. Она желает всего и сразу, не понимая, что нужно хоть что-то приберечь и для осени. Приберегать? Ерунда! Пить до самого дна – только так можно приблизиться к Богу! Гая не думала об этом, она это чувствовала, спеша по тропе такой же прекрасной и чистой, как яблоневый цвет.

– Прелесть что за милашка, если хочешь знать мое мнение, – восхищенно заметил Стэнтон Гранди, пихая дядю Пиппина в бок.

– Не хочу, – раздраженно отрезал дядя Пиппин.

У него имелось чувство меры. Можно подтрунивать над старыми девами или замужними толстухами, но молодых, таких как Гая, следует оставить в покое. Грубая похвала Гранди, казалось, испоганила все вокруг. Есть ли у этого человека хоть крупица уважения? И почему, черт побери, он упорно не замечает рекламу средств от дурного запаха изо рта? Во всех журналах ее полным-полно.

Гая прочла письмо в своем укромном уголке, поцеловала и снова спрятала на груди. В нем, однако, содержалась одна ужасная новость. Ноэль писал, что не сможет прийти до субботы. Будет очень занят в банке.

Проживет ли она целых три дня, не видя его? Сможет ли? Серебристые маргаритки, растущие кучно возле замшелого камня, покивали ей. Она сорвала цветок – маргаритка-ведьма знает, любит милый или нет. Слишком умные цветочки. Гая отрывала маленькие, цвета слоновой кости лепестки один за другим: любит – не любит – любит. Она снова достала письмо, поцеловала и вложила в него оборванные лепесточки.

Она так молода, хороша собой и влюблена. И он любит ее в ответ. Так сказали маргаритки. Ах, что за мир! Бедняга Лунный Человек! Разве возможно быть чересчур счастливой? Разве Богу не нравится, что ты счастлива? Ведь человек создан для счастья. И разве это не самая чудесная на свете вещь, что они с Ноэлем встретились и полюбили друг друга? В мире так много других девушек, которые могли понравиться Ноэлю. Гая словно оказалась в самом сердце волшебства, которое изменило всю ее жизнь.

13

Донна вышла вместе с Вирджинией. Она пыталась собраться с мыслями, не вполне понимая, что же все-таки произошло. Она знала, что Питер сидит на перилах, и намеревалась пройти мимо него надменно, сохраняя скорбное достоинство вдовы, потупив взор. Но, проходя, подняла на него глаза. И вновь они молниеносно обменялись взглядами, какие не забываются.

На сей раз Вирджиния все заметила и почувствовала смутное недовольство. Этот обмен взглядами не был похож на ненависть. Она сжала руку Донны, когда подруги спускались по ступенькам.

– Донна, кажется, этот мерзавец Питер влюбился в тебя.

– О, ты так думаешь? Ты правда так думаешь? – вспыхнула Донна.

Вирджиния не могла понять ее тона. От такого предположения подругу должно было покоробить.

– Боюсь, что так. Разве это не ужасно? Какое счастье, что он сегодня уезжает в Южную Америку! Только подумай, что было бы, если б он попытался ухаживать за тобой.

Как раз об этом Донна и думала. Странная дрожь восторга и страха пробрала ее с головы до ног. Она мысленно возблагодарила Утопленника, когда тот заорал, чтобы дочь немедленно поторопилась. Донна поспешила к машине, оставив на ступеньках озадаченную и отчего-то встревоженную Вирджинию. Что происходит?

Миссис Фостер Дарк пришла домой и поужинала под скрипкой Хэппи, висящей на стене. Мюррей Дарк думал о Торе. Артемас Дарк мрачно размышлял о том, что вряд ли сможет не прикладываться к бутылке целый год, а то и больше. Кросби Пенхоллоу и Эразм провели приятный вечер в гармоничном союзе со своими музыкальными инструментами, хотя Эразм не удержался от лукавых насмешек, потешаясь над нежной страстью старухи Бекки к приятелю. А Питер Пенхоллоу по приходе домой распаковал свой багаж. Он, искавший смысла жизни по всему свету, нашел его в глазах Донны. Безумие? Что ж, будь оно благословенно!

Большой и Маленький Сэм двинули домой через насквозь продуваемые ветром приморские поля, и по пути Маленький Сэм купил у малыша Моисея Готье билет лотереи, которую отец Салливан из Чепел-Пойнта проводил в пользу приюта для старых моряков.

Большой Сэм билет покупать не стал, не желая связываться с католиками и участвовать в их затеях. Маленький Сэм, по его мнению, мог бы найти лучшее применение своему четвертаку. Пусть сами заботятся о своих языческих капищах. «Ничего хорошего из этого не выйдет», – кисло заметил он.

Что до Маленького Сэма, то он по прибытии домой выбросил из головы старый кувшин Дарков и уселся читать «Книгу мучеников Фокса»[19]19
  «Книга мучеников Фокса» – исторический труд (1563) английского священнослужителя и теолога Джона Фокса (1516–1587), повествующий об истории протестантизма.


[Закрыть] под шум соленого ветра, который так любила даже его потрепанная и неромантичная душа. Большой Сэм отправился искать утешения на скалах, где декламировал перед чайками первую песнь своей эпической поэмы.

14

Дензил Пенхоллоу сказал Маргарет, что ей придется идти домой пешком – они с женой собираются заехать на чай к Уильяму И. Маргарет была втайне этим довольна. Что такое миля пешего пути, когда на дворе июнь? Кроме того, по дороге она может сделать остановку, чтобы полюбоваться на «Шепот ветров».

Этот маленький секрет скрашивал убогую жизнь Маргарет, расцвечивал часы ее скучного существования, словно радуга – небеса.

Неподалеку от дороги к Серебряной бухте стоял домик, где прежде жила тетя Луиза Дарк. Два года назад, после ее смерти, он перешел во владение сына Луизы, Ричарда, который обретался в Галифаксе. Дом был выставлен на продажу, но охотников на него не находилось. Никто не желал покупать его – никто, кроме Маргарет, не имевшей для этого денег. Да ее просто подняли бы на смех, узнай кто-то из родни, что она хочет купить дом. Разве ей плохо живется у брата? Для чего старой деве собственное жилище?

Между тем Маргарет страстно желала этот дом. Он ей всегда нравился, маленький, уютный. Она даже придумала для него название – «Шепот ветров» – и тешилась глупыми, сладкими мечтами о нем.

Свернув с дороги на Серебряную бухту, она вскоре вышла на ведущую к дому старую, изрытую колдобинами и заросшую травой тропу, вдоль которой тянулась выцветшая серая ограда. Тут и там сбивались в стайки тонкие березы, густо разрастался молодой сосняк, а прямо между ними, в конце тропы, возникал домик-крошка, когда-то белый, а теперь сероватый, как изгородь. Купаясь в лучах послеполуденного солнца, он улыбался мерцающими окнами.

За домом круто поднимался холм, где, качаясь на ветру, белели стволы молоденьких кленов, а справа сияла пурпуром поляна. В углу двора яблоня осыпа́ла старый колодец своим цветом. Поляна манила прохладой, приглашая под тенистые покровы соснового леса. Запах клевера пронизывал все вокруг. Воздух был ароматен, словно золотистое вино, а тишина – благословенна.

Маргарет задержала дыхание от удовольствия.

«Шепот ветров» – один из тех сказочных домиков, в которые влюбляешься с первого взгляда. Бог знает почему. Может, из-за линии крыши, что так красиво выделяется на фоне зеленого холма… Маргарет эта крыша приводила в восторг.

Она прошлась по старому саду, потихоньку приобретающему черты заброшенности. Как ей хотелось прибрать его и украсить, выполоть сорняки! Здесь пестрая трава с лужайки вторглась на тропинку, там нахально рассеялись незабудки.

Сад и дом взывали к кому-то, кто позаботился бы о них. Они принадлежали друг другу – их невозможно было разделить. Казалось, что дом вырастает из сада. Кустарники и вьюны льнули к нему, чтобы поддержать и помочь.

Если бы только она могла купить этот дом – и усыновить малыша в придачу, – ей больше ничего бы не потребовалось. Даже кувшин тети Бекки. Маргарет с жалостью осознала, что на какое-то время придется отказаться от стихов, иначе нечего и думать о кувшине. А она все еще хотела его.

Раз уж на дом нет никакой надежды. Дэнди Дарк всегда был к ней расположен, и получить кувшин от него куда больше шансов, чем от тети Бекки. Если, конечно, ему будет доверено распорядиться наследством. Жестокая старуха глумилась над ней, над ее стихами и жребием старой девы. Глумилась перед всем кланом.

Маргарет понимала, что, возможно, неумна и невзрачна, незрела, незначительна и нежеланна, но это не умаляло боли. Она никому не причинила вреда. Почему ее не оставят в покое? Дензил и его жена притворно завидовали ее «блаженному одиночеству», племянницы и племянники потешались над ней открыто.

Но здесь, в этом уединенном тенистом садике, она забыла обо всем. Перестала себя жалеть. Вот бы остаться тут и слушать, как в вечернем кленовом лесу перекликаются снегири. Но пора было идти домой. Миссис Дензил будет ждать ее, чтобы она помогла приготовить ужин для семейства и подоить коров.