Текст книги "Все сказки старого Вильнюса. Продолжение"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vse-skazki-starogo-vilnyusa-prodolzhenie-177998.jpg)
Автор книги: Макс Фрай
Жанр: Городское фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Улица Кранто (Kranto g.)
Сделай сам
– Туфли для сна, – говорит человек с резко очерченными скулами и волосами цвета выгоревшей травы.
У него хищный профиль и недобрый прищур, но внезапно – обезоруживающая улыбка и трогательные ямочки на щеках.
– Что ты имеешь в виду? – спрашивает второй, большой, широкоплечий, коротко остриженный под машинку, в джинсовой куртке, выцветшей почти добела.
Этот кажется совершенно невозмутимым.
– Здешним жителям совершенно необходимы туфли для сна. Мягкие, войлочные или просто вязаные. С такими, знаешь, специальными хитрыми узорами на подошвах, чтобы сновидец всегда мог найти обратную дорогу и проснуться дома. Куда бы он перед этим ни заснул.
– Принято. Отличная идея. Простая, практичная и абсурдная. Все как я люблю. Но этого мало. Тут, сам видишь, надо почти все строить заново. Не с нуля, конечно. С нуля я бы и не взялся. Но работы непочатый край.
У этого стриженного в куртке такие ярко-зеленые глаза, что мне даже отсюда видно. Хотя я сижу не то чтобы совсем рядом. Метрах в десяти, не меньше.
Интересно, думаю я, это линзы, или настоящие? Да ну, разве такой цвет бывает… Хотя, все бывает, наверное.
Наверное, все.
– Эту речку зовут Вильняле, – говорит тем временем зеленоглазый.
– Хорошая, – одобрительно откликается его приятель. – Рыженькая такая.
Вода в реке сегодня и правда переливается всеми оттенками янтаря. Но Вильняле не всегда такая рыжая. У нее каждый день что-нибудь новенькое. Поэтому я так часто хожу сюда рисовать. То есть я по многим причинам хожу, но в частности – поэтому.
Этюдник мой стоит в высокой густой траве. Я сижу рядом. Делаю вид, будто напряженно обдумываю работу, а на самом деле, конечно, просто подслушиваю двух говорливых незнакомцев. Над их головами вьются бабочки – белые, желтые, голубые, рядом деловито пасутся толстые утки.
При этом считается, что все мы находимся на одной из центральных городских улиц. До знаменитой Святой Анны отсюда минут пять ходу, до Кафедральной площади – еще столько же.
На всех картах это благословенное место фигурирует под названием «Кранто гатве». То есть Береговая улица. Тут нет ни жилых домов, ни фонарных столбов, ни даже какого-нибудь ветхого забора, на который можно было бы повесить табличку с названием. Зато много травы, цветов и деревьев. И густые заросли кустарника. И один из лучших видов на дома и сады Ужуписа – там, на другом берегу. Словом, мы сидим в очень хорошем месте.
Ну как – «мы сидим». Я с этюдником отдельно, а эти двое – отдельно, сами по себе. Пришли, уселись на траву всего в десятке метров от меня. Хотя берег совершенно безлюден, вполне могли бы отойти подальше. Мне же каждое их слово слышно. Но им, похоже, плевать. Или, наоборот, нравится, что кто-то их слышит? Некоторые шутники любят вот так, на публике нести чепуху и исподтишка наблюдать за реакцией. А может, я теперь человек-невидимка? Поди разбери. Но я в любом случае только за. Мне интересно. Так интересно, что краска на кистях уже засохла, то-то радости будет потом их отмывать.
– Тут еще есть Нерис, – говорит зеленоглазый. – Большая, серьезная, солидная река, настоящая граница, делит город на две части – почти равные, но неравноценные. Лично я к Правому берегу равнодушен, слишком уж он реален и, как следствие, деловит. Мне там делать совершенно нечего, а вот на мосту постоять – отличное занятие. На любом, все хороши… Хочешь попробовать? Здесь совсем недалеко. Сперва по берегу до Святой Анны, потом пересечь Кафедральную площадь и, считай, дело в шляпе.
– Которой у нас, между прочим, нет.
– Зато мы у нее есть.
– Ну да. Целых два белых кролика, – смеется его друг. – Повезло этой шляпе, чего уж там.
А уж мне-то как повезло. Одно удовольствие их слушать.
– Не знаю пока, что там с Нерисом, – говорит скуластый. – А вот в Вильняле, несомненно, водятся русалки. Видимо-невидимо.
– Бывалые рыбаки ловят их на суши из японских забегаловок, – подхватывает зеленоглазый. – Местные русалки так любят суши, что даже удочка ни к чему. Достаточно показать, поманить, и она сама на берег полезет.
– Погоди. А зачем рыбакам ловить русалок? Их же не едят. А если едят, я так не играю.
– Вечно у тебя одна жратва на уме. Почему все, что поймал, обязательно надо сразу в рот тянуть? Может быть, русалок просто для красоты в домах держат?.. Или нет, не так. Например, они поют. Сладчайшими, прельстительными голосами. Как старшие сестры их, сирены. Но все же никто не цепенеет и волю не теряет. Просто слушают, распахнув рот, забыв обо всех делах и заботах. И все.
– Ладно. Значит, русалки у нас поют. А в перерывах лопают суши и сашими. Роллы тоже годятся. Главное, чтобы не с огурцом. Да будет так.
– Чем, интересно, тебе огурец не угодил?
– Понятия не имею. Просто у меня тяжелый характер. Мне совершенно необходимо всегда иметь в запасе образ врага. Огурец сойдет.
– Ладно, – кивает зеленоглазый. – Как скажешь.
Совсем психи, восхищенно думаю я. Такие прекрасные психи. И как же хорошо, что никому до сих пор не пришло в голову их вылечить. Это была бы невосполнимая потеря.
– Еще туманы, – говорит скуластый. – По моему опыту, без туманов никак. Если у нас не будет туманов, можно сразу прикрывать лавочку.
– Как это – не будет? За кого ты меня принимаешь?! Тем более с туманами тут и без нас все в порядке. Величайшее виленское сокровище. Жемчужина княжьих снов. И практически в полной сохранности. Время над ними не властно, равно как и людская суета.
– Отлично. Верю на слово. Но. Того, что есть, по умолчанию недостаточно. Было бы достаточно, нам с тобой и делать ничего не пришлось бы. Значит – что? Значит, надо распоясаться.
– Ты, похоже, уже вполне распоясался, – одобрительно говорит зеленоглазый.
– Распоясаться в данном случае следует не столько мне, сколько туманам. Пусть берут все в свои руки. Пусть покажут, кто в этом городе хозяин. Для начала пусть просто стирают все на хрен, каждую ночь. А потом возвращают на место. Можно как было, можно с некоторыми небольшими измнениями. Второй вариант мне, сам понимаешь, нравится больше. Но я не настаиваю. Как пойдет. Пусть хозяйничают, к примеру, между тремя и четырмя часами утра. Отличное время. Любители шляться по ночам будут в восторге, а я лоббирую их интересы. Сам такой – был, есть и буду.
– А кстати, о гуляющих. Вот с этой, к примеру, горы, – зеленоглазый машет рукой в сторону холма, увенчанного тремя белыми крестами, – должен открываться вид на вчерашний день. То есть на тот город, который был вчера. Поначалу, конечно, никто ничего не поймет. Но со временем непременно найдется кто-нибудь достаточно внимательный, чтобы заметить, к примеру, как резко изменилась погода. Скажем, весь день моросил дождь, а стоило забраться на холм, и над городом засияло солнце, в точности, как вчера. Спустился – а там опять мокро, и небо тучами затянуто. Или увидит, что над городом парят воздушные шары, которых, пока он поднимался, не было. И быть не могло, погода-то нелетная. Зато как раз вчера эти шары все небо заполонили, и вот этот красный с надписью «Ergo» точно так же низко-низко летел, чуть ли не царапая дном корзины колокольню Святого Иоанна… Словом, непременно найдется кто-нибудь достаточно внимательный и любопытный, чтобы сперва задуматься, а потом проверить свои догадки. И проверять, и перепроверять – снова и снова. И друзей за собой таскать, чтобы были независимые свидетели. И глядеть сперва недоверчиво, а потом – едва унимая сердцебиение. И наполнять город слухами, как же без них. Слухи – это в нашем деле главное.
– Отлично, – кивает его друг. – Просто слов нет. Я бы, пожалуй, предпочел позавчерашний день, но это, возможно, перебор. Действительно, пусть будет вчерашний. Для полной ясности.
Я уже не просто не рисую. Я уже даже не делаю вид, будто собираюсь рисовать. И кисточки давно упали в траву. И лежат там, скрестившись, сложившись в большой деревянный икс. Которым в школьных учебниках математики любят обозначать все неизвестное.
– Твой ход, – говорит зеленоглазый.
– Башмаки на перилах мостов.
– Что-о?
– Пусть люди развешивают на мостах свои старые башмаки. То есть не от балды, кто попало и когда попало, а в особых случаях. К примеру, когда человек твердо сказал себе, что начинает новую жизнь. И, чтобы придать силу своему решению, снимает обувь, в которой ходил старыми путями, оставляет ее на мосту и отправляется дальше, вдохновенный и босой. Ну, или не босой, если запасную пару с собой прихватил. Почему нет.
– Народ у нас хозяйственный, а башмаки – вещь полезная, долго не провисят, – ухмыляется его друг.
– Смотря какие. К тому же, далеко не каждый захочет вот так наугад на чужой путь становиться. С другой стороны, если все-таки будут растаскивать, оно даже и хорошо. Естественный круговорот башмаков и путей в природе, так и надо.
– Слушай, а ведь со временем некоторые горожане станут развешивать на мостах свои старые туфли для снов. В таком деле перемены даже желанней, чем наяву. А другие станут их таскать – просто из любопытства.
– Совершенно верно. Сам бы таскал. Мало ли чьи попадутся. Вдруг повезет.
– Ага. Отлично может получиться. Как же хорошо, что я тебя сюда заманил.
– Мне тоже нравится. Прекрасное развлечение выходит. И город замечательный – уже сейчас. А то ли еще будет.
– Единственное что плохо, моря здесь нет, – печально говорит зеленоглазый.
– Зато целых две реки. Мало тебе?
– Да хоть бы и три, все равно мало. Надо, чтобы море хотя бы мерещилось. Пусть будет его запах летними вечерами – для начала. И проходы к морю в глубине некоторых дворов. То есть тем, кто идет мимо, должно казаться, будто тут есть проход к морю, и если свернуть, непременно к нему выйдешь. Правда, сейчас совершенно нет времени, но в следующий раз – непременно. Прекрасное ощущение.
– Тогда еще должно быть одно особенное кафе у самой реки. Непременно с верандой.
– Есть уже такое. Будем мимо идти – увидишь.
– Отлично. Так вот, пусть все, кто сидит на веранде, видят оттуда море. И никакого другого берега, вода до самого горизонта, запах йода и водорослей, все как положено, без обмана. А как только расплатятся, выйдут на набережную – бац! – снова река. И другой берег – вот он, рукой подать, вброд перейти – раз плюнуть. Но всегда можно вернуться на веранду. И сидеть там сколько заблагорассудится.
– Популярное станет место.
– А то. Что дальше? Твой ход.
– Давно думаю, что надо бы слегка перемешать времена года. Аккуратно, без перегибов. Просто, к примеру, изредка снег в июле. Выпал, полежал полчаса, тут же растаял, все танцуют. И продолжают загорать.
– Тогда уж и оттепели посреди зимы. А то нечестно.
– Они здесь и так каждый год бывают.
– Не просто какой-нибудь жалкий плюс один по Цельсию, а хорошая, добротная, жирная оттепель. Плюс пятнадцать и подснежники прут как на дрожжах. На буйном цветении садов, впрочем, не настаиваю. Перебор.
– Будешь смеяться, но тут и без нашей помощи пару лет назад каштаны в декабре цвели. И форзиции в январе. И, кстати, никто не погиб, не замерз, весной снова цвели, как миленькие, такие молодцы. Впрочем, ты прав, нельзя полагаться на волю случая. Зимние оттепели не менее важны, чем июльский снег, значит – будут. По рукам?
– По рукам. Теперь смотри, есть такая важная штука как зеркала. С зеркалами вообще отдельная песня. Вернее, великое множество песен, все – хиты. Хоть альбом записывай… Знаю, что у тебя на уме – входы и выходы из ведомого в неведомое и, соответственно, наоборот. Для чего еще и нужны зеркала, все так. Но здесь у них будут и другие обязанности. Настолько пустяковые, что их вполне можно считать развлечениями. Из зеркал станут порой выглядывать чужие отражения и, смущенно хихикая, исчезать, уступая место законным владельцам места. И, конечно, в некоторых зеркалах дети смогут увидеть себя взрослыми, а старики – юными. Еще на зеркалах станут писать записки своим отражениям и порой получать ответы. И… Нет, стоп. Пошли прогуляемся. Да вот хотя бы к другой реке. Некоторые слова следует произносить, оставаясь на месте, а другие – только на ходу.
– Как скажешь.
Они поднимаются и идут по берегу в сторону рынка, а я, забыв о приличиях, этюднике и упавших в траву кистях, вскакиваю, чтобы побежать за ними – вот интересно, что я собираюсь делать, догнав? Не знаю и теперь уже никогда не узнаю, потому что, не сделав и шагу, падаю навзничь.
И просыпаюсь.
Я лежу в густой траве, чуть поодаль валяется деревянный икс, сложившийся из упавших кистей. Над моим этюдником вьются бабочки – белые, желтые, голубые, рядом деловито пасутся толстые утки. Мне очень смешно и немножко обидно – просто приснилось, надо же!
Вру. Совсем другая пропорция. Мне очень обидно и немножко смешно. Ровно настолько, чтобы не заплакать от разочарования.
Просто приснилось.
А может быть, и не приснилось, думаю я. То есть приснилось, конечно, но не «просто». Может быть, это были духи-хранители полян и ручьев, местная разновидность фэйри, или даже какие-нибудь мелкие локальные божества. Такие типы, если верить соответствующей литературе, обычно с удовольствием насылают волшебный сон на всех, кто встретится на их пути. Вот и на меня наслали. Вполне может так быть.
Вот теперь мне уже действительно очень смешно. И совсем чуть-чуть обидно. Исчезающе малая велична, можно игнорировать. Духи! Божества! Волшебный сон! А ведь только третьего дня справку о полной психической нормальности выдали – для управления автомобилем. Бедный наивный старенький доктор. Знал бы он, что творится у меня в голове. Особенно если поспать на солнцепеке.
Кстати, да. Солнцепек – это многое объясняет.
Я лежу в густой мягкой траве и курю сигарету. Мне больше не обидно. И даже не смешно. Мне – хорошо. Такое специальное, ни на что не похожее «хорошо», для которого нет антонима «плохо». И вообще никакого антонима. Без вариантов.
А башмаки на мосту, думаю я, это и правда была бы отличная традиция. Куда лучше дурацких замков с именами молодоженов, под тяжестью которых уже перила всюду гнутся.
Башмаки на мосту, думаю я, это очень красиво. Отличный образ. Нежный, стилистически безупречный абсурд. Надо бы их хоть нарисовать, что ли. Как висят на перилах моста, привязанные за шнурки, на фоне темной тяжелой зелени, звонкой золотой воды, линялого июльского неба и обманчиво далеких храмов.
А можно вообще ничего не рисовать, думаю я. А взять да и повесить на мосту башмаки. Просто так, низачем. Чтобы было. Чтобы появилось то, чего раньше не было, и без меня не стало бы никогда. Строго говоря, именно это и есть искусство. Картинки и прочее рукоделие – только средство, самый простой и понятный метод изменения мира, а не конечная цель, как принято считать.
Я смотрю на свои ноги, обутые в дурацкие лакированые ботинки с острыми, как шпаги, носами. Прежний владелец, мой дед, разносил их на совесть. Вид ботинок неописуемо ужасен. Я надеваю их только когда собираюсь как следует поработать, чтобы ноги не уставали. Более удобной обуви у меня не было никогда. И, наверное, уже не будет.
Мне, конечно, просто напекло голову, думаю я. Поэтому и приснилась всякая прекрасная ерунда, местами переходящая в горячечный бред. С другой стороны, развешивать башмаки на мосту – это была бы прекрасная традиция. И почему бы мне не попробовать ее основать? Вот прямо сейчас. Уж мои ботинки вряд ли кто-то сопрет. Их в руки-то взять страшно.
Поднимаю с травы сперва себя, а затем и засохшие кисти, складываю этюдник. Какая теперь работа. Разве что после доброго литра кофе, а ближайший дружественный кофейник находится на другом берегу Вильняле. То есть у меня на кухне. Перейти через мост, и я практически дома.
Мой мост находится в стороне от туристических троп и традиционных свадебных маршрутов. Поэтому замков с именами молодоженов тут и дюжины не наберется. В таком количестве они кажутся вполне элегантным украшением. А подвешенные в правильном месте дедовы башмаки превратят этот мост в… эээ… икону стиля. Насколько это возможно для моста.
Господи, да чего тут раздумывать. От этих башмаков давным-давно пора избавиться, цена изведенного на починку клея уже наверняка превысила их первоначальную стоимость, по дедовским заверениям, немалую. Просто рука не поднималась вынести их на помойку. А поскольку я не могу себе позволить держать в двенадцатиметровой студии ненужный хлам, приходилось делать вид, будто в дедовских башмаках мне как-то особенно упоительно работается. Что в общем чистой воды ерунда и самогипноз.
К тому же, думаю я, вспоминая сон, новый путь сейчас определенно не повредит. И не потому что старый плох, просто мне нельзя подолгу сидеть на месте. Я от этого устаю. Настолько, что вон уже прямо за работой засыпаю. В середине дня. Это вообще-то совершенно ненормально. Верный признак переутомления, избавиться от которого можно в момент – просто придумав что-нибудь новенькое. В идеале – совершенно новую жизнь.
А двести шагов, отделяющих середину моста от моего порога, вполне можно пройти босиком. Уж в июле-то точно можно.
Я разуваюсь.
Стоя босиком на теплом, нагретом солнцем мосту, любуюсь на дело своих рук. Ботинки подвешены просто отлично, именно там, где надо. Все-таки чувство композиции у меня – о-го-го. А уж сегодня я – просто живое воплощение чувства композиции. В том смысле, что ничего, кроме нее, не чувствую.
Внезапный порыв не по-летнему холодного ветра сметает с моста конфетные фантики и сожженные солнцем листья, треплет полы моей рубахи, подталкивает в спину – давай, давай, иди уже отсюда – а мне хоть бы хны. То есть теоретически понимаю, что ветер холодный, но не мерзну. Совсем.
Огромная черно-сизая туча стремительно, как у нас заведено, заволакивает добрую половину неба, последний солнечный луч отчаянно пробивается сквозь прореху, но секунду спустя исчезает и он, и вот тогда я понимаю, что нужно срочно бежать в дом. Потому что сейчас как хлынет – мало не покажется. А мне бы еще стул с веранды забрать. И одеяло.
На нос мне падает первая холодная капля. И еще одна, и еще. Ничего-ничего, я уже почти во дворе. А дождь пока совсем не такой сильный, как можно было бы ожидать. Не по-летнему мелкий и слишком скудный для такой роскошной тучи. Протягиваю вперед руку, открытой ладонью вверх, чтобы поймать и лизнуть пару дождевых капель.
И останавливаюсь, и зачарованно гляжу, как на мою ладонь одна за другой опускаются крупные снежинки.
Переулок Крейвасис (Kreivasis skg.)
Темнее, чем просто тьма
«Темнее, чем просто тьма», – будет говорить он потом, много лет спустя, когда заинтересуется словами настолько, что научится извлекать из своего узкого змеиного горла необходимые звуки, а из пылающего беспокойного ума – подходящие смыслы, и сводить их вместе: ближе, точнее, еще точнее, еще. Еще.
Темнее, чем просто тьма, потому что обычная тьма опирается на восприятие и интерпретацию наблюдателя, осведомленного о существовании света и тьмы, способного отличить одно от другого, сделать правильное умозаключение и назвать тьму «тьмой». А та изначальная тьма, о которой он будет пытаться рассказать (самому себе, больше никому, потому что больше, конечно же, некому), не нуждается в опоре; самим фактом своего присутствия она исключает возможность появления наблюдателя. Как, впрочем, и любую другую возможность. Пока есть эта тьма, ничего больше нет.
Темнее, чем просто тьма, – так он станет потом описывать время, когда его еще не было, а значит, вообще ничего не было, как бы ни старалась сейчас убедить его яростная, разноцветная, веселая реальность, будто уж она-то была всегда. Смешно. Как хоть что-то могло существовать без меня?
Только что было темно, темнее, чем просто тьма, и вдруг – ослепительная вспышка. Не свет, а голос: «Конечно, он есть!»
* * *
Это было хорошее, наверное, вообще самое лучшее лето, хотя, по идее, оно должно было стать совсем никудышным, скучным, бессмысленным, никаким. Что-то пошло не так – это уже потом, повзрослев, Яшка узнает, что в том году отца уволили с работы, а весной он нашел новую, поэтому летний отпуск ему не светил, да и долгов накопилось изрядно, традиционную поездку к морю пришлось отменить, и Яшке предстояло все лето просидеть в городе. Мама по этому поводу ходила с подчеркнуто скорбным лицом, как вдовы в кинофильмах про войну, так что Яшка сперва даже испугался: что же такое страшное происходит летом в городе? От чего нам теперь не спастись?
Соседка Нийоле, семиклассница, которая сидела с Яшкой по вечерам, когда его родители уходили в кафе или в кино – и какое на самом деле счастье было не знать, что ей за это платят, и думать, что она, такая взрослая, сама почему-то захотела с ним дружить – так вот, соседка Нийоле сперва начала было рассказывать, что летом, когда многие уезжают, кто в деревню, кто к морю, и в городе остается совсем мало людей, на его улицы приходят лесные духи, в реки приплывают русалки, а по ночам из могил выкапываются мертвецы и устанавливают свои порядки. Но когда увидела, что Яшка вместо того, чтобы испугаться, пришел в восторг, тут же утратила энтузиазм, кисло сказала: «Все равно для нас они невидимые», – а потом добавила: «Людям летом в городе скучно, ничего интересного не происходит, и даже в кино крутят только старые фильмы, тебе не повезло».
Обычно Яшка верил каждому ее слову, но насчет скуки в летнем городе поверить так и не смог.
* * *
Наделенный ясным скептическим умом, он был способен подвергнуть сомнению все, что видел, слышал, думал, помнил и ощущал. Но одно знал твердо: с тех пор, как голос сказал: «Конечно, он есть!» – тьма перестала быть чем-то бо́льшим, чем обычная темнота глубокого погреба. А сам он, напротив, стал чем-то. Светом? Нет, пожалуй, тогда еще не светом. Но возможностью существования света, наверное, все-таки стал.
* * *
В июне мама взяла отпуск, и они с Яшкой очень много гуляли. Сделали так: купили карту города, разделили ее на двадцать примерно одинаковых участков и каждый день отправлялись исследовать новый район – наугад. Это торжественно называлось «экспедиция» и оказалось неожиданно интересно, особенно после того, как отец стал придумывать для них задания, каждый раз какие-нибудь новые: записывать всех попадающихся навстречу собак, отмечая породу или хотя бы цвет и размер; обязательно найти книжный магазин и купить там книгу; запомнить и подробно рассказать ему, как выглядит двор дома номер пять по такой-то улице; сосчитать количество встреченных по дороге грузовиков и так далее. Простые задания вносили в их долгие прогулки охотничий азарт, маме это нравилось не меньше, чем Яшке, она потом еще долго вспоминала: отличный получился отпуск, хоть и не поехали на юг.
Потом наступил июль, и мамин отпуск закончился. Теперь гуляли только по выходным, втроем, вместе с папой, и это было здорово. А в будни Яшка оставался один, по рукам и ногам связанный Настоящей Рыцарской Клятвой не уходить дальше двора, в котором, честно говоря, было даже скучнее, чем дома, где его ждали конструкторы и разрозненные тома старых энциклопедий с картинками; там в основном и сидел – первые несколько дней. Потом в город вернулась соседка Нийоле и – теперь, задним числом, понятно, что после разговора с Яшкиными родителями – вызвалась составить ему компанию. Не каждый день, но довольно часто. Иногда Нийоле водила его в парк, где были качели или в кино, иногда провожала до библиотеки, на несколько часов оставляла в большом, прохладном и совершенно пустом читальном зале, среди невозможно разноцветных журналов, а потом возвращалась и уводила домой.
Это, собственно, оказалось самым интересным – возвращаться домой из библиотеки. Она была довольно далеко, почти полчаса пешком, это если самой короткой дорогой, а Яшке часто удавалось уговорить Нийоле пойти каким-нибудь новым, дальним, кривым, им обоим незнакомым путем. Она и сама любила блуждать в переулках, перелезать через чужие заборы, подбирать с травы самые первые, мелкие, невыносимо кислые яблоки и, не умолкая, пересказывать услышанные от деревенских подруг страшные истории про ведьм, леших, русалок, волков-оборотней, гномов и домовых. Яшка эти истории обожал и совершенно не боялся, больше всего на свете хотел своими глазами на кого-нибудь этакого посмотреть, заранее не сомневался, что с «этаким» запросто можно подружиться. Однако быстро сообразил, что если держать восторги при себе и делать вид, будто испугался, историй будет гораздо больше. Нийоле нравилось его пугать.
На заброшенный дом они наткнулись случайно, когда в чужом дворе, куда залезли, чтобы сократить (на самом деле, наоборот, удлинить и окончательно запутать) дорогу, на них стала лаять большая собака. Пес вроде бы сидел на цепи, но вместо того, чтобы гадать, насколько она длинная, с перепугу перемахнули через забор и некоторое время бежали, куда глаза глядят, а когда, запыхавшись, остановились, увидели совсем рядом покосившийся двухэтажный дом, почти полностью скрытый зарослями хмеля, дикого винограда, жасмина, смородины и еще каких-то кустов. Подошли ближе, обнаружили выбитые окна, дверь, заколоченную крест-накрест, разрушенное крыльцо. Переглянулись, Нийоле нахмурилась, но тут же решительно кивнула: «Полезли!» Ей и самой хотелось исследовать этот заброшенный дом. А вдруг там найдется что-нибудь интересное? Подружки ей все уши прожужжали рассказами о брошке из настоящего золота, которую чьи-то знакомые нашли в подвале пустующего дома на краю соседней деревни, и Нийоле, конечно, тоже теперь мечтала что-нибудь такое найти, даже не обязательно золотое, лишь бы красивое и таинственное, неизвестно откуда взявшееся, с никому не известной удивительной историей, которую можно придумать самой. Именно этим настоящие сокровища и отличаются от просто вещей.
Но одна она бы вряд ли куда-то полезла. А с Яшкой – вполне можно. Нийоле ни за что бы себе не призналась, но рядом с этим избалованным соседским мальчишкой, чьи родители были готовы платить деньги, лишь бы он не скучал, ей было совсем не страшно. Такой вот удивительный эффект.
Поэтому Нийоле так старалась его напугать: не то из благодарности, не то в отместку. Но на самом деле раз за разом неосознанно проверяла крепость своего защитника: неужели опять не испугается? А так? А сейчас? Мальчишка попался совершенно бесстрашный, ничего не боялся, только прикидывался, очень неумело, но Нийоле почему-то было приятно его притворство, как аплодисменты актеру. Как будто Яшка таким способом ее благодарит.
Так оно, впрочем, и было.
И в тот день, когда они, осмотрев заброшенный дом, сквозь сгнившие половицы которого проросла высокая луговая трава, нашли лаз, ведущий в погреб, и решили туда залезть, Нийоле крепко держала Яшку за руку, объясняя: «Если упадешь и разобьешься, твоя мама мне голову оторвет», – а на самом деле, конечно, просто вцепилась в него, чтобы не так сильно бояться.
Это, как всегда, помогло.
* * *
Иногда убеждал себя и даже почти по-настоящему вспоминал, что сначала, до голоса, навсегда отменившего тьму, было предчувствие голоса, ну или не само предчувствие, а только тень возможности предчувствия, бледная, как свет далекого фонаря, но всякий раз вовремя останавливался, говорил себе: «Не надо сходить с ума. Если и было какое-то предчувствие, то не у меня, потому что меня тогда еще не было, совершенно точно не было, сначала голос, а уже потом – я».
Но все равно любил вспоминать (почти вспоминать) о предчувствии, которого не было, потому что если оно все-таки было, он сам тоже был, еще до голоса, а значит – вообще всегда. Верить в это оказалось приятно, а чего еще требовать от веры? Больше ни для чего она не нужна.
* * *
В погребе было совсем темно. К счастью, Яшка никогда не расставался с фонариком, папиным подарком, везде носил его с собой, а включал редко, экономил батарейки, которые в ту пору было трудно достать; в общем, правильно делал, что экономил, теперь фонарик понадобился по-настоящему, для дела, а не для баловства, чтобы осветить лестницу, по которой спускались. Когда ступеньки закончились, хотел выключить, но Нийоле велела оставить как есть. Сказала: «В темноте споткнешься, упадешь, и что я тогда скажу твоей маме? Нет уж!»
Яшка оставил фонарь включенным, и они обошли весь погреб, Нийоле горячо шептала ему в макушку, что в заброшенных домах духи прячут драгоценности, снятые с утонувших в болоте путников и провалившихся в канализационные люки горожан, а когда он спросил: «Что за духи?» – не стала, как обычно, туманно объяснять: «Разные, очень страшные, но для нас невидимые, пока не приснятся, и уж тогда держись!» – а ответила: «Например, Айтварас[7]7
Айтварас – в литовской мифологии летучий дух в виде огненного змея, дракона, а иногда черной вороны, цапли, черного или огненного петуха, реже кошки. Привидение, инкуб. Считается, что Айтварас приносит людям богатство. Его излюбленные занятия – заплетать лошадям гриву и насылать людям кошмары.
[Закрыть]», – и торжествующе уставилась на Яшку, как будто этим было сказано все. Но Яшка, конечно, спросил: «А кто такой Айтварас?»
Вот балбес.
«Ты что, не знаешь?!» – изумилась Нийоле, и Яшка отрицательно помотал головой, потому что и правда не знал. На самом деле откуда бы? Они переехали в Вильнюс всего три года назад, а до этого жили в Самаре, которую он почти не помнил, местной родни у них не было, ни единой завалящей прабабушки с какого-нибудь дальнего хутора, некому было рассказывать Яшке местные легенды; была, впрочем, книжка сказок, очень большая, толстая, но ее он пока не прочитал.
«Айтварас – это такой ужасный дух, примерно как черт, – объяснила Нийоле. – Очень страшное привидение! Может выглядеть как огненный змей, а когда хочет обмануть человека, прикидывается кошкой или вороной, но смотреть на такую ворону все равно жутко, сразу чувствуется: что-то с ней не так!»
«Огненный змей, – мечтательно повторил Яшка, забыв на радостях, что надо притворяться испуганным. – То есть дракон? Который иногда превращается в ворону и кошку? Как здорово!»
«Нашел чему радоваться, – зашипела Нийоле. – Айтварас злой и ужасный! Он насылает на людей ночные кошмары. Такие страшные сны, что люди вовсе перестают спать, лишь бы их не видеть. Вот ты сейчас болтаешь, а Айтварас где-нибудь тут сидит и уже придумывает, какой бы кошмар на тебя сегодня наслать!»
В ответ Яшка так широко улыбнулся, что Нийоле окончательно на него рассердилась и сказала, просто чтобы досадить глупому мальчишке: «А вообще это просто сказки. На самом деле никакого Айтвараса нет».
«Конечно, он есть!» – воскликнул Яшка, который уже явственно представил себе великолепного огненного змея-дракона, который умеет превращаться в кошку, а значит, получается, его вполне можно забрать жить домой, как-нибудь уговорить маму с папой и потом всю жизнь дружить с этим волшебным духом, хранить его тайну и каждую ночь смотреть интересные сны про войну с инопланетянами – именно так Яшка представлял себе ночные кошмары. Расставаться с такими прекрасными планами он не был готов. Поэтому снова упрямо повторил: «Конечно, он есть!»
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?