Читать книгу "Песня о Буревестнике. Стихотворения и воспоминания"

Стихи бабушки Акулины Ивановны

Из повести «В людях»

1

 
Богатому о господе не думается,
О страшном суде не мерещится,
Бедный-то ему ни друг, ни брат,
Ему бы всё только золото собирать —
А быть тому злату в аду угольями!
 

2

 
Ой, уходит солнце летнее
В темны ночи, за далекие леса!
Эх, осталася я, девушка,
Без весенней моей радости, одна…
 
 
Выйду ль утром за околицу,
Вспомню майские гулянки мои, —
Поле чистое нерадостно глядит —
Потеряла я в нем молодость свою.
 
 
Ой, подруженьки любезные мои!
Уж как выпадет да первый легкий снег, —
Выньте сердце из белой моей груди,
Схороните мое сердце во снегу!..
 

1916

Стихи Алеши Пешкова

Из повести «В людях»

 
Обложили окаянные татарове
Да своей поганой силищей,
Обложили они славен Китеж-град
Да во светлый час, заутренний…
 
 
Ой ли, господи, боже наш,
Пресвятая богородица!
Ой, сподобьте вы рабей своих
Достоять им службу утренню,
Дослушать святое писание!
 
 
Ой, не дайте татарину
Святу церкву на глумление,
Жен, девиц – на посрамление,
Малых детушек – на игрище,
Старых старцев – на смерть лютую!
 
 
А услышал господь Саваоф,
Услыхала богородица
Те людские воздыхания,
Христианские жалости.
И сказал господь Саваоф
Свет-архангеле Михаиле:
«А поди-ка ты, Михайло,
Сотряхни землю под Китежем,
Погрузи Китеж во озеро;
Ин пускай там люди молятся
Без отдыху да без устали
От заутрени до всенощной
Все святы службы церковные
Во веки и века веков!»
 

1916

Самовар

Рассказ для детей

Было это летней ночью на даче.

В маленькой комнате стоял на столе у окна пузатый самовар и смотрел в небо, горячо распевая:

 
Замечаете ли, чайник, что луна
Чрезвычайно в самовар влюблена?
 

Дело в том, что люди забыли прикрыть трубу самовара тушилкой и ушли, оставив чайник на конфорке; углей в самоваре было много, а воды мало – вот он и кипятился, хвастаясь перед всеми блеском своих медных боков.

Чайник был старенький, с трещиной на боку, и очень любил дразнить самовар. Он уж тоже начинал закипать; это ему не нравилось, – вот он поднял рыльце кверху и шипит самовару, подзадоривая его:

 
На тебя луна
Смотрит свысока,
Как на чудака, —
Вот тебе и на!
 

Самовар фыркает паром и ворчит:

 
Вовсе нет, мы с ней – соседи.
Даже несколько родня:
Оба сделаны из меди,
Но она – тусклей меня,
Эта рыжая лунишка, —
Вот на ней какие пятна!
Ах, какой ты хвастунишка,
Даже слушать неприятно! —
 

зашипел чайник, тоже выпуская из рыльца горячий пар.

Этот маленький самовар и вправду очень любил хвастаться; он считал себя умницей, красавцем, ему давно уже хотелось, чтоб луну сняли с неба и сделали из нее поднос для него.

Форсисто фыркая, он будто не слышал, что сказал ему чайник, – поет себе во всю мочь:

 
Фух, как я горяч!
Фух, как я могуч!
Захочу – прыгну, как мяч,
На луну выше туч!
 

А чайник шипит свое:

 
Вот извольте говорить
С эдакой особой.
Чем зря воду-то варить,
Ты – прыгни, попробуй!
 

Самовар до того раскалился, что посинел весь и дрожит, гудит:

 
Покиплю еще немножко,
А когда наскучит мне —
Сразу выпрыгну в окошко
И женюся на луне!
 

Так они оба всё кипели и кипели, мешая спать всем, кто был на столе. Чайник дразнит:

 
Она тебя круглей.
Зато в ней нет углей, —
 

отвечает самовар.

Синий сливочник, из которого вылили все сливки, сказал пустой стеклянной сахарнице:

 
Всё пустое, всё пустое!
Надоели эти двое!
Да, их болтовня
Раздражает и меня, —
 

ответила сахарница сладеньким голосом. Она была толстая, широкая и очень смешлива, а сливочник – так себе, горбатенький господин унылого характера с одной ручкой; он всегда говорил что-нибудь печальное.

– Ах, – сказал он, —

 
Всюду – пусто, всюду – сухо,
В самоваре, на луне.
 

Сахарница, поежившись, закричала:

 
А в меня залезла муха
И щекочет стенки мне…
Ох, ох, я боюсь,
Что сейчас засмеюсь!
Это будет странно —
Слушать смех стеклянный, —
 

невесело сказал сливочник. Проснулась чумазая тушилка и зазвенела:

 
Дзинь! Кто это шипит?
Что за разговоры?
Даже кит ночью спит,
А уж полночь скоро!
 

Но, взглянув на самовар, испугалась и звенит:

 
Ах, люди все ушли
Спать или шляться,
А ведь мой самовар
Может распаяться!
Как они могли забыть
Обо мне, тушилке?
Ну, придется им теперь
Почесать затылки!
 

Тут проснулись чашки и давай дребезжать:

 
Мы скромные чашки,
Нам всё всё равно!
Все эти замашки
Мы знаем давно!
Нам ни холодно, ни жарко,
Мы привыкли ко всему!
Хвастун самоварко,
И не верим мы ему.
 

Заворчал чайник:

 
Ф-фу, как горячо,
Жарко мне отчайно,
Это не случайно,
Это чрезвычайно!
 

И – лопнул!

А самовар чувствовал себя совсем плохо: вода в нем давно вся выкипела, а он раскалился, кран у него отпаялся и повис, как нос у пьяного, одна ручка тоже вывихнулась, но он всё еще храбрился и гудел, глядя на луну:

 
Ах, будь она ясней,
Не прячься она днем,
Я поделился б с ней
Водою и огнем!
Она со мной тогда
Жила бы не скучая,
И шел бы дождь всегда
Из чая!
 

Он уж почти не мог выговаривать слов и наклонился набок, но всё еще бормотал:

 
А если днем она должна ложиться спать,
Чтоб по ночам светлей сияло ее донце, —
Я мог бы на себя и днем и ночью взять
Обязанности солнца!
И света, и тепла земле я больше дам,
Ведь я его и жарче, и моложе!
Светить и день и ночь ему не по годам, —
А это так легко для медной рожи!
 

Тушилка обрадовалась, катается по столу и звенит:

 
Ах, это очень мило!
Это очень лестно!
Я бы солнце потушила,
Ах, как интересно!
 

Но тут – крак! – развалился самовар на кусочки, кран клюкнулся в полоскательную чашку и разбил ее, труба с крышкой высунулась вверх, покачалась, покачалась и упала набок, отколов ручку у сливочника; тушилка, испугавшись, откатилась на край стола и бормочет:

 
Вот смотрите: люди вечно
Жалуются на судьбу,
А тушилку позабыли
Надеть на трубу!
 

А чашки, ничего не боясь, хохочут и поют:

 
Жил-был самовар,
Маленький да пылкий,
И однажды не прикрыли
Самовар тушилкой!
Был в нем сильный жар,
А воды немного;
Распаялся самовар, —
Туда ему дорога,
Туда и дорога-а!
 

<1918>

Песни молдаванской девушки

Из рассказа «На Чангуле»

1

 
Темная дорога ночью среди степи —
Боже мой, о боже! – так страшна!
Я одна на свете, сиротой росла я,
Степь и солнце знают – я одна!
 
 
Красные зарницы жгут ночное небо, —
Страшно в синем небе маленькой луне!
Господи! На счастье иль на злое горе
Сердце мое тоже всё в огне?
 
 
Больше я не в силах ждать того, что будет…
Боже мой, как сладко дышат травы!
О, скорей бы зорю тьма ночная скрыла!
Боже, как лукавы мысли у меня…
 
 
Буду я счастливой, – я цветы посею,
Много их посею, всюду, где хочу!
Боже мой, прости мне! Я сказать не смею
То, на что надеюсь… нет, я промолчу…
 
 
Крепко знойным телом я к земле приникла,
Не видна и звездам в жаркой тьме ночной.
Кто там степью скачет на коне на белом?
Боже мой, о боже! Это – он, за мной?
 
 
Что ему скажу я, чем ему отвечу,
Если остановит он белого коня?
Господи, дай силу для приветной речи,
Ласковому слову научи меня!
 
 
Он промчался мимо встречу злым зарницам.
Боже мой, о боже! Почему?
Господи, пошли скорее серафима
Белой вещей птицей вслед ему!
 

2

 
Ой, Мара!
        К тебе под оконце
Пришел я недаром сегодня,
Взгляни на меня, мое солнце,
Я дам тебе, радость господня,
        Монисто и талеры, Мара!
Ой, Mapa!
        Пусть красные шрамы
Лицо мое старое режут, —
Верь – старые любят упрямо
И знают, как женщину нежить,
        Поверь сердцу старому, Мара!
Ой, Мара!
        Ты знаешь, быть может,
Бог дал эту ночь мне последней,
А завтра меня уничтожит, —
Так пусть отслужу я обедню
        Святой красоте твоей, Мара!..
Ой, Мара!
 

Между 1912 и 1918

Песенка перса

Из рассказа «Весельчак»

 
Я хочу делать хорошие дела…
Ах, надо ехать в Фарсистан!
Скажи, мой добрый джин,
Сколько беды и зла
Готовит мне шайтан?
 
 
У меня молодая жена…
Люблю ее мягкие колени!
А мне надо ехать в Фарсистан!
Скажи, добрый джин,
С кем жена мне изменит?
 
 
У меня есть два друга, —
Скучно мне без них станет!
Мне ведь надо ехать в Фарсистан.
Скажи, добрый джин, —
Который друг меня обманет?
 
 
Ах, я человек смирный,
А дорога мне незнакома…
Как тут ехать в Фарсистан?
Скажи, добрый джин, —
Не умнее ли буду я дома?
 
 
А не послать ли к шайтану
Дела, друзей и жену?
Не надо ехать в Фарсистан!
Лучше я сам всех обману,
А потом – напьюсь пьяный…
 

Между 1912 и 1918

Стихи рассказчика

Из рассказа «О первой любви»

 
Сударыня!
За ласку, за нежный взгляд
Отдается в рабство ловкий фокусник,
Которому тонко известно
Забавное искусство
Создавать маленькие радости
Из пустяков, из ничего!
 
 
Возьмите веселого раба!
Может быть, из маленьких радостей
Он создаст большое счастье, —
Разве кто-то не создал весь мир
Из ничтожных пылинок материи?
 
 
О да! Мир создан невесело:
Скупы и жалки радости его!
Но всё-таки в нем есть немало забавного,
Например: Ваш покорный слуга,
И – есть в нем нечто прекрасное, —
Это я говорю о Вас!
 
 
Вы!
Но – молчание!
Что значат тупые гвозди слов
В сравнении с Вашим сердцем,
Лучшим из всех цветов
Бедной цветами земли?
 

<1923>

Стихи Фомина

Из «Рассказа об одном романе»

1

 
Синими очами океанов
Смотришь ты, земля моя родная,
На сестер твоих, златые звезды,
На златые звезды в небе синем.
О, какой тоскою светят в небо
Синей ночью очи океанов…
 

2

 
Навстречу странному виденью
Один иду тропой земной,
Моя тоска свинцовой тенью
Влачится по земле за мной.
 
 
Я никого не беспокою
Тем, чем больна душа моя, —
Неисчерпаемой тоскою
О тайном смысле бытия.
 
 
Ведь мне помочь не могут люди,
И я им – тож не помогу,
И кто из них меня осудит
За то, что я молчу, не лгу,
Не утешаю их словами,
Тоски моей им не дарю?
 
 
Я только с Вами, только с Вами
О ней шутливо говорю…
 

<1924>

Стихи Инокова

Из романа «Жизнь Клима Самгина»

 
Сударыня!
 
 
        Я – очень хорошая собака!
        Это признано стадами разных скотов,
        И даже свиньи, особенно враждебные мне,
        Не отрицают некоторых достоинств моих.
 
 
Но я не могу найти человека,
Который полюбил бы меня бескорыстно.
 
 
        Я неплохо знаю людей
        И привык отдавать им всё, что имею,
        Черпая печали и радости жизни
        Сердцем моим, точно медным ковшом.
 
 
Но – мне взять у людей нечего,
Я не ем сладкого и жирного,
Пошлость возбуждает у меня тошноту,
Еще щенком, я уже был окормлен ложью.
 
 
        Я издыхаю от безумнейшей тоски,
        Мне нужно человека,
        Которому я мог бы радостно и нежно лизать руки
        За то, что он человечески хорош!
 
 
Сударыня!
 
 
        Если Вы в силах послужить богом
        Хорошей собаке, честному псу,
        Право же – это не унизило бы Вас…
 

<1928>

Стихи дьякона

Из романа «Жизнь Клима Самгина»

 
Не спалося господу Исусу,
И пошел господь гулять по звездам,
По небесной, золотой дороге,
Со звезды на звездочку ступая.
Провожали господа Исуса
Николай, епископ Мирликийский,
Да Фома-апостол – только двое.
Думает господь большие думы,
Смотрит вниз – внизу земля вертится,
Кубарем вертится черный шарик,
Черт его железной цепью хлещет.
«Был я там», – сказал Христос печально,
А Фома-апостол усмехнулся
И напомнил: «Чай, мы все оттуда».
Поглядел Христос во тьму земную
И спросил угодника Николу:
«Кто это лежит там, у дороги,
Пьяный, что ли, сонный аль убитый?»
– «Нет, – ответил Николай-угодник.—
Это просто Васька Калужанин
О хорошей жизни замечтался».
Тут Христос, мечтателям мирволя,
Опустился голубем на землю.
Встал пред Васькой, спрашивает Ваську:
«Я – Христос, узнал меня, Василий?»
Васька перед богом – на колени,
Умилился духом, чуть не плачет.
«Господи! – бормочет, – вот так штука!
Мы тебя сегодня и не ждали!
Что ж ты не сказался мне заране?
Я бы сбил народ тебе навстречу,
Мы бы тебя встретили со звоном
Всем бы нашим Жиздринским уездом!»
Усмехнулся Иисус в бородку,
Говорит он мужику любовно:
«Я ведь на короткий срок явился,
Чтоб узнать: чего ты, Вася, хочешь?»
Васька Калужанин рот разинул,
Обомлел от радости Василий
И потом, слюну глотая, шепчет:
«Дай же ты мне, господи, целковый,
Знаешь, неразменный этот рублик,
Как его ни трать, а – не истратишь,
Как ты ни меняй – не разменяешь!»
– «Денег у меня с собою – нету.
Деньги у Фомы, у казначея,
Он теперь Иуду замещает…»
 

…дьякон на вопрос Клима: что же сделал Васька Калужанин с неразменным рублем? – задумчиво рассказал:

– Вернулся Христос на небо, выпросил у Фомы целковый и бросил его Ваське. Запил Василий, загулял, конечно, как же иначе-то?

 
Пьет да ест Васяга, девок портит,
Молодым парням – гармоньи дарит,
Стариков – за бороды таскает,
Сам орет на всю калуцку землю:
«Мне плевать на вас, земные люди.
Я хочу – грешу, хочу – спасаюсь!
Всё равно: мне двери в рай открыты,
Мне Христос – приятель закадышный!»
 

<1928>

Воспоминания Максима Горького
Александр Блок, Антон Чехов, Владимир Короленко, Лев Толстой, Сергей Есенин

А. А. Блок

…Иногда мне кажется, что русская мысль больна страхом перед самою же собой; стремясь быть внеразумной, она не любит разума, боится его.

Хитрейший змий В. В. Розанов горестно вздыхает в «Уединенном»:

«О мои грустные опыты! И зачем я захотел все знать? Теперь уже я не умру спокойно, как надеялся».

У Л. Толстого в «Дневнике юности» 51 г. 4. V. сурово сказано:

«Сознание – величайшее моральное зло, которое только может постичь человека».

Так же говорит Достоевский:

«…слишком сознавать – это болезнь, настоящая, полная болезнь… много сознания и даже всякое сознание – болезнь. Я стою на этом».

Реалист А. Ф. Писемский кричал в письме к Мельникову-Печерскому:

«Черт бы побрал привычку мыслить, эту чесотку души!»

Л. Андреев говорил:

«В разуме есть что-то от шпиона, от провокатора».

И – догадывался:

«Весьма вероятно, что разум – замаскированная, старая ведьма, – совесть».

Можно набрать у русских писателей несколько десятков таких афоризмов – все они резко свидетельствуют о недоверии к силе разума. Это крайне характерно для людей страны, жизнь которой построена наименее разумно.

Любопытно, что и П. Ф. Николаев, автор книги «Активный прогресс», человек, казалось бы, чуждый этой линии мысли, писал мне в 906 году:

«Знание увеличивает требования, требования возбуждают неудовлетворенность, неудовлетворенный человек – несчастен, вот почему он и социально ценен и симпатичен лично».

Совершенно непонятная и какая-то буддийская мысль.

Впрочем, и Монтень печально вздыхал:

«К чему вооружаемся мы тщетным знанием? О, сколь сладостно и мягко изголовье для избранных – незнание и простота сердца».

Он объяснял долголетие дикарей их незнанием наук и религии, не зная, что все это – в зародыше – есть у них. Эпикуреец Монтень жил в эпоху религиозных войн. Он был весело мудр и находил, что каннибализм дикарей не так отвратителен, как пытки инквизиции.

Через триста лет Лев Толстой сказал о нем:

«Монтень – пошл».

Лев Толстой мыслил церковно и по форме, и по содержанию. Не думаю, что догматизм был приятен ему, и едва ли процесс мысли давал Толстому то наслаждение, которое, несомненно, испытывали такие философы, как, например, Шопенгауэр, любуясь развитием своей мысли. На мой взгляд – для Льва Николаевича мышление было проклятой обязанностью, и мне кажется, что он всегда помнил слова Тертуллиана, – слова, которыми выражено отчаяние фанатика, уязвленного сомнением:

«Мысль есть зло».

Не лежат ли – для догматиков – истоки страха пред мыслью и ненависти к ней – в Библии, VI, 1–4?

«Азазел же научил людей делать мечи и ножи… научил их разным искусствам… объяснил течение звезд и луны. И настало великое безбожие и разврат на земле, и скривились пути человеческие…»

Все это припомнилось мне после вчерашней, неожиданной беседы с А. Блоком. Я вышел вместе с ним из «Всемирной литературы», он спросил меня: что я думаю по поводу его «Крушения гуманизма»?

Несколько дней тому назад он читал на эту тему нечто вроде доклада, маленькую статью. Статья показалась мне неясной, но полной трагических предчувствий. Блок, читая, напоминал ребенка сказки, заблудившегося в лесу: он чувствует приближение чудовищ из тьмы и лепечет встречу им какие-то заклинания, ожидая, что это испугает их. Когда он перелистывал рукопись, пальцы его дрожали. Я не понял: печалит его факт падения гуманизма или радует? В прозе он не так гибок и талантлив, как в стихах, но – это человек, чувствующий очень глубоко и разрушительно. В общем: человек «декаданса». Верования Блока кажутся мне неясными и для него самого; слова не проникают в Глубину мысли, разрушающей этого человека вместе со всем тем, что он называет «разрушением гуманизма».

Некоторые мысли доклада показались мне недостаточно продуманными, например:

«Цивилизовать массу и невозможно и ненужно». «Открытия уступают место изобретениям».

XIX и XX века именно потому так чудовищно богаты изобретениями, что это эпоха обильнейших и величайших открытий науки. Говорить же о невозможности и ненужности цивилизации для русского народа – это, очевидно, «скифство», – и это я понимаю как уступку органической антигосударственной русской массы. И зачем Блоку «скифство»?

Как только мог осторожно, я сказал ему об этом. Говорить с ним – трудно: мне кажется, что он презирает всех, кому чужд и непонятен его мир, а мне этот мир – непонятен. Последнее время я дважды в неделю сижу рядом с ним на редакционных собраниях «Всемирной литературы» и нередко спорю, говоря о несовершенствах переводов с точки зрения духа русского языка. Это – не сближает. Как почти все в редакции, он относится к работе формально и равнодушно.

Он сказал, что ему приятно видеть, как я освобождаюсь «от интеллигентской привычки решать проблемы социального бытия».

– Я всегда чувствовал, что это у вас не настоящее. Уже в «Городке Окурове» заметно, что вас волнуют «детские вопросы» – самые глубокие и страшные!

Он – ошибается, но я не возражал, пусть думает так, если это приятно или нужно ему.

– Почему вы не пишете об этих вопросах? – настойчиво допытывался он.

Я сказал, что вопросы о смысле бытия, о смерти, о любви – вопросы строго личные, интимные, вопросы только для меня. Я не люблю выносить их на улицу, а если, изредка, невольно делаю это – всегда неумело, неуклюже.

– Говорить о себе – тонкое искусство, я не обладаю им.

Зашли в Летний сад, сели на скамью. Глаза Блока почти безумны. По блеску их, по дрожи его холодного, но измученного лица я видел, что он жадно хочет говорить, спрашивать. Растирая ногою солнечный узор на земле, он упрекнул меня:

– Вы прячетесь. Прячете ваши мысли о духе, об истине. Зачем?

И, раньше чем я успел ответить, он заговорил о русской интеллигенции надоевшими словами осуждения, эти слова особенно неуместны теперь, после революции…

Я сказал, что, по моему мнению, отрицательное отношение к интеллигенции есть именно чисто «интеллигентское» отношение. Его не мог выработать ни мужик, знающий интеллигента только в лице самоотверженного земского врача или преподобного сельского учителя; его не мог выработать рабочий, обязанный интеллигенту своим политическим воспитанием. Это отношение ошибочно и вредно, не говоря о том, что оно вычеркивает уважение интеллигенции к себе, к своей исторической и культурной работе. Всегда, ныне и присно наша интеллигенция играла, играет и еще будет играть роль ломовой лошади истории. Неустанной работой своей она подняла пролетариат на высоту революции, небывалой по широте и глубине задач, поставленных ею к немедленному решению.

Он, кажется, не слушал меня, угрюмо глядя в землю, но когда я замолчал, он снова начал говорить о колебаниях интеллигенции в ее отношении к «большевизму» и, между прочим, очень верно сказал:

– Вызвав из тьмы дух разрушения, нечестно говорить: это сделано не нами, а вот теми. Большевизм – неизбежный вывод всей работы интеллигенции на кафедрах, в редакциях, в подполье…

С ним ласково поздоровалась миловидная дама, он отнесся к ней сухо, почти пренебрежительно, она отошла, смущенно улыбаясь. Глядя вслед ей, на маленькие, неуверенно шагавшие ноги, Блок спросил:

– Что думаете вы о бессмертии, о возможности бессмертия?

Спросил настойчиво, глаза его смотрели упрямо. Я сказал, что, может быть, прав Ламеннэ: так как количество материи во вселенной ограничено, то следует допустить, что комбинации ее повторятся в бесконечности времени бесконечное количество раз. С этой точки зрения возможно, что через несколько миллионов лет, в хмурый вечер петербургской весны, Блок и Горький снова будут говорить о бессмертии, сидя на скамье, в Летнем саду.

Он спросил:

– Это вы – несерьезно?

Его настойчивость и удивляла, и несколько раздражала меня, хотя я чувствовал, что он спрашивает не из простого любопытства, а как будто из желания погасить, подавить некую тревожную, тяжелую мысль.

– У меня нет причин считать взгляд Ламеннэ менее серьезным, чем все иные взгляды на этот вопрос.

– Ну, а вы, вы лично, как думаете?

Он даже топнул ногою. До этого вечера он казался мне сдержанным, неразговорчивым.

– Лично мне – больше нравится представлять человека аппаратом, который претворяет в себе так называемую «мертвую материю» в психическую энергию и когда-то, в неизмеримо отдаленном будущем, превратит весь «мир» в чистую психику.

– Не понимаю, – панпсихизм, что ли?

– Нет. Ибо ничего, кроме мысли, не будет, все исчезнет, претворенное в чистую мысль; будет существовать только она, воплощая в себе все мышление человечества от первых проблесков до момента последнего взрыва мысли.

– Не понимаю, – повторил Блок, качнув головою.

Я предложил ему представить мир как непрерывный процесс диссоциации материи. Материя, распадаясь, постоянно выделяет такие виды энергии, как свет, электромагнитные волны, волны Герца и так далее, сюда же, конечно, относятся явления радиоактивности. Мысль – результат диссоциации атомов мозга, мозг создается из элементов «мертвой», неорганической материи. В мозговом веществе человека эта материя непрерывно превращается в психическую энергию. Я разрешаю себе думать, что когда-то вся «материя», поглощенная человеком, претворится мозгом его в единую энергию – психическую. Она в себе самой найдет гармонию и замрет в самосозерцании – в созерцании скрытых в ней, безгранично разнообразных творческих возможностей.

– Мрачная фантазия, – сказал Блок и усмехнулся. – Приятно вспомнить, что закон сохранения вещества против нее.

– А мне приятно думать, что законы, создаваемые в лабораториях, не всегда совпадают с неведомыми нам законами вселенной. Убежден, что, если б время от времени мы могли взвешивать нашу планету, мы увидали бы, что вес ее последовательно уменьшается.

– Все это – скучно, – сказал Блок, качая головою. – Дело – проще; дело в том, что мы стали слишком умны для того, чтоб верить в Бога, и недостаточно сильны, чтоб верить только в себя. Как опора жизни и веры, существуют только Бог и я. Человечество? Но – разве можно верить в разумность человечества после этой войны и накануне неизбежных, еще более жестоких войн? Нет, эта ваша фантазия… жутко! Но я думаю, что вы несерьезно говорили.

Он вздохнул:

– Если б мы могли совершенно перестать думать хоть на десять лет. Погасить этот обманчивый, болотный огонек, влекущий нас все глубже в ночь мира, и прислушаться к мировой гармонии сердцем. Мозг, мозг… Это – ненадежный орган, он уродливо велик, уродливо развит. Опухоль, как зоб…

Помолчал, крепко сжав губы, потом сказал тихо:

– Остановить бы движение, пусть прекратится время…

– Оно прекратится, если придать всем видам движения одну и ту же скорость.

Блок взглянул на меня искоса, подняв брови, и быстро, неясно заговорил какими-то бредовыми словами, я перестал понимать его. Странное впечатление: казалось, что он срывает с себя изношенные лохмотья.

Неожиданно встал, протянул руку и ушел к трамваю. Походка его на первый взгляд кажется твердой, но, присмотревшись, видишь, что он нерешительно качается на ногах. И как бы хорошо ни был он одет, – хочешь видеть его одетым иначе, не так, как все. Гумилев даже в каком-то меховом костюме лопаря или самоеда кажется одетым, как все. А Блок требует одеяний необычных.

Только что записал беседу с Блоком – пришел матрос Балтфлота В. «за книжечками поинтересней». Он очень любит науку, ждет от нее разрешения всей «путаницы жизни» и всегда говорит о ней с радостью и верой. Сегодня он, между прочим, сообщил потрясающую новость:

– Знаете, говорят, будто один выученный американец устроил машинку замечательной простоты: труба, колесо и ручка. Повернешь ручку, и – все видно: анализ, тригонометрия, критика и вообще смысл всех историй жизни. Покажет машинка и – свистит!

– Мне эта машинка тем особенно нравится, что – свистит.

В ресторане «Пекарь» барышня с Невского рассказывала мне:

– Это у вас книжечка того Блока, известного? Я его тоже знала, впрочем – только один раз. Как-то осенью, очень поздно и, знаете, слякоть, туман, уже на думских часах около полуночи, я страшно устала и собиралась идти домой, – вдруг на углу Итальянской меня пригласил прилично одетый, красивый такой, очень гордое лицо, я даже подумала: иностранец. Пошли пешком, – тут, недалеко, по Караванной, десять, комнаты для свиданий. Иду я, разговариваю, а он – молчит, и мне было неприятно даже, необыкновенно как-то, я не люблю невежливых. Пришли, я попросила чаю; позвонил он, а слуга – нейдет, тогда он сам пошел в коридор, а я так, знаете, устала, озябла и уснула, сидя на диване. Потом вдруг проснулась, вижу: он сидит напротив, держит голову в руках, облокотясь на стол, и смотрит на меня так строго – ужасные глаза! Но мне – от стыда – даже не страшно было, только подумала: «Ах, Боже мой, должно быть, музыкант!» Он – кудрявый. «Ах, извините, говорю, я сейчас разденусь».

А он улыбнулся вежливо и отвечает: «Не надо, не беспокойтесь». Пересел на диван ко мне, посадил меня на колени и говорит, гладя волосы: «Ну, подремлите еще». И – представьте ж себе – я опять заснула, – скандал! Понимаю, конечно, что это нехорошо, но – не могу. Он так нежно покачивает меня и так уютно с ним, открою глаза, улыбнусь, и он улыбнется. Кажется, я даже и совсем спала, когда он встряхнул меня осторожно и сказал:

«Ну, прощайте, мне надо идти». И кладет на стол двадцать пять рублей. «Послушайте, говорю, как же это?»

Конечно, очень сконфузилась, извиняюсь, – так смешно все это вышло, необыкновенно как-то. А он засмеялся тихонько, пожал мне руку и – даже поцеловал. Ушел, а когда я уходила, слуга говорит: «Знаешь, кто с тобой был? Блок, поэт – смотри!» И показал мне портрет в журнале, – вижу: верно – это он самый. «Боже мой, думаю, как глупо вышло».

И действительно, на ее курносом, задорном лице, в плутоватых глазах бездомной собачонки мелькнуло отражение сердечной печали и обиды. Отдал барышне все деньги, какие были со мной, и с того часа почувствовал Блока очень понятным и близким.

Нравится мне его строгое лицо и голова флорентийца эпохи Возрождения.

1923