Читать книгу "Жди меня, когда небо окрасится в розовый"

До прогулки с Мирай оставалось чуть меньше полутора часов. Это время я не выходил из комнаты. Уж больно не хотелось увидеть еще какой-нибудь сюрприз новой действительности. Было не так скучно, как я предполагал. Все-таки во мне нынешнем есть какие-никакие черты отаку, поэтому почитать один-другой томик манги, который удобно оказался на полке и который я не читал в прошлом мире, мог даже с удовольствием. Правда, мысли по типу «О господи, Рэй, ты где на это деньги взял?» всё же всплывали в разуме, но их быстро притуплял комиксный экшен. Конечно, я не буду вдаваться в подробности остросюжетного боевика, это совсем ни к чему, однако мне было действительно интересно читать.

Время пролетело мгновенно, и вскоре я собрался и вылетел из квартиры. Прибежал к парикмахерской меньше чем за минуту, не заметив, что на улице снегопад. Мирай была одета в длинное кашемировое пальто-поло бордового цвета, что отлично сочеталось с ее цветом волос, лаская взор, и скрывало хрупкость фигуры. Она стояла почти неподвижно, отрешенно смотря в сторону дороги вслед проезжающим мимо машинам. В одной руке она держала лакированную ручку зонта, широкий купол которого надежно прикрывал ее от обилия белых хлопьев, спадающих со свинцового неба. Снег в наших краях не такое уж и редкое явление зимой, однако кое-кто не надел сегодня шапку, а ограничился лишь толстым красным шарфом и милым зонтом того же оттенка.

Мирай сначала не заметила застывшего меня, но стоило ей повернуться и увидеть мой завороженный взгляд, как она тут же пошла ко мне, улыбаясь небрежно, словно смотря на озорного младшего брата, творящего какую-то глупость. И не успела она приблизиться, как вдруг я почувствовал, что по щекам катятся слезинки. Невольно они выступили и начали безжалостно жечь глаза, и скрыть это было невозможно. Мой взор вмиг стал чудно нежным. Какой-то теплой досадой задрожали губы. Я смотрел на Мирай, и слезы лились уже неудержимо. Ее такой невинный, такой родной вид оживил во мне сердце, оживил меня всего.

– Рэй! – окликнула Мирай встревоженно, подбежав ко мне. – Тебя же так зовут? Что с тобой?

– Да, всё верно, – сказал я твердо, будто и не плакал вовсе. – Именно так, Мирай, я Рэй. Всё хорошо. Правда. Просто… Даже не знаю, как объяснить.

– И не нужно. – Мирай помотала головой и еле заметно ухмыльнулась. – Раз всё в порядке, это не нужно.

– Ага! – Я кивнул и поспешил вытереть влагу с лица.

Мирай, дождавшись, пока я успокоюсь, проговорила:

– Ну что, раз в прошлом или в каком-то там еще твоем мире мы были парой, то почему бы нам не попробовать узнать друг друга в этом? Есть же вероятность того, что это судьба – наша встреча?

– Ты сторонник теории фатализма? – ни с того ни с сего обронил я, проведя кое-какие параллели, известные только мне.

– Эм-м… нет. Я даже не знаю, что это.

– Ха, не забивай этим голову! – Я похлопал ее по плечу, в точности как делал это с другой Мирай, когда мы только начинали общение. Ее мой жест малость удивил, но не более. – Я лишь скажу, что ты права. Наша встреча – определенно судьба. Иначе я бы не окликнул тебя сегодняшним утром. И вообще, даже если это и не так, к черту весь мир! Я так или иначе нашел бы тебя. Потому что люблю, независимо от мира и времени.

– Ты говоришь сейчас, как те пафосные романтики из мелодрам, которые любят смотреть наши мамы… – Мирай отвела взгляд, не спуская небрежной улыбки.

– Кто из нас еще «пафосный романтик»? Мисс, да у вас вообще зонт вместо шапки! Такой момент запороли… – ответил я, сокрушенный ее наигранным безразличием к моим горячим чувствам.

– Да ладно тебе! – Она, словно подшучивая, похлопала меня по плечу. – Будет еще. В конце концов, здесь мы только-только познакомились. Сегодня ведь тринадцатое января. Скажи-ка, а в твоей реальности когда мы встретились?

– Я увидел тебя в парикмахерской восьмого января две тысячи четырнадцатого года. А познакомились мы двенадцатого, когда я пришел к вам в гости на обед по приглашению твоей мамы. Было интересно. Мы погуляли тогда по округе и… сначала зашли в пиццерию, если мне не изменяет память, а потом ходили по городу, пока к вечеру не остановились в парке неподалеку отсюда. А потом еще и мост на самой алой ноте заката…

Я явно замечтался. Мирай это заметила и поспешила скинуть меня с облаков на землю.

– Поняла. Так давай повторим тот день! – предложила она.

– А? Серьезно? А ты голодна?

– Нет…

– А тогда ты даже не завтракала. Хех, повторить тот день вряд ли получится. Тем более уже вечер. Солнце уже практически зашло. Но, если хочешь, давай сходим в пиццерию.

– А давай. Я давненько там не была.

И мы зашагали в сторону ближайшего ресторана.

Мирай была всё такой же дружелюбной, какой я ее помню. От этого ощущения становилось тепло на сердце. Даже на миг показалось, будто бы и не случилось между нами проруби в три года. И что она ни капельки не изменилась. Жаль только, что это всё было не так…

Мы спокойно добрались до пиццерии, в которой еще четыре года назад я и Мирай «отмечали знакомство». На секунду даже появилось чувство некоего дежавю. Я совсем не показывал этого, но внутри просто светился от счастья. Одна только улыбка Мирай спустя столько лет заставляла затаить дыхание. А чего стоила прогулка бок о бок с ней!.. И вот сейчас я, как в первый раз, буду кормить эту распрекрасную девушку.

Усевшись за удобным столиком, сразу сказал себе, что не нужно быть с ней чересчур жеманным, а лучше вообще таким не быть и оставаться тем самым Рэем, которого она некогда и полюбила.

Сделав заказ, Мирай решила продолжить тему моего феномена.

– Даже как-то не верится… до сих пор, – пролепетала она, глядя куда-то в пустоту.

– Ты о том, что я прибыл с потусторонней линии времени?

– Нет. – Взгляд ее вмиг сдвинулся на меня. – Едва ли можно поверить в то, что воспоминания сохранились только у тебя. Понимаешь, о чем я?

– Да. Я сам не знаю, почему так. И всё еще думаю: быть может, это не я перенесся в другую линию, а эта линия изменилась до неузнаваемости. Вариантов бесчисленное множество, и узнать истину нам не под силу. Поэтому стоит прекратить ломать над этим голову и принять эту реальность так, словно прошлой и не существовало. Я всерьез об этом думаю.

– Ну, может, оно и к лучшему. Наверное, жить с двумя разными жизнями в памяти – это невыносимо.

– О чем ты?

– Погоди-ка. А как насчет воспоминаний об этой реальности?

– Их нет, – ответил я быстро, но тут же ощутил резкую боль в голове и согнулся от нее в три погибели.

– Рэй, что с тобой?! – Мирай сразу запаниковала.

В моем разуме снова пробегали какие-то расплывчатые кадры. Очередное несуществующее для меня воспоминание. В нем я сижу в подобном заведении напротив какого-то парня, мы едим пиццу и расслабленно о чем-то беседуем. Мне показалось, что я уже где-то видел этот размытый силуэт. Но на детальный анализ времени не хватило: я вновь был бесцеремонно вырван из этого подобия дежавю.

– Рэй! – наконец будто издалека до меня донесся встревоженный голос Мирай.

– Всё нормально, – успокоил я. – Просто… я что-то вспомнил.

– А почему так среагировал? Что ты вспомнил?

– Сам не знаю, – ответил я, помассировав виски. – Похоже на воспоминания из этой реальности. То есть воспоминания меня, ныне не существующего в этом мире. Странная хрень.

– Тебе было больно, когда эти воспоминания появились?

– Как видела. И возможно, я знаю, с чем это может быть связано.

– С чем же?

Я вздохнул и выдвинул свое предположение:

– Прозвучит странно, но есть вероятность, что прошлый я – настоящий для этого мира – не исчез вовсе, а просто заменился мной – тем, кого ты сейчас видишь. И получается, что его воспоминания сидят где-то в глубинах моей памяти. То есть они были загружены при искажении пространства и потихоньку всплывают, но как будто были загружены поврежденными, потому что, когда они всплывают, я не вижу четкой картинки. Только размытые изображения некогда случившихся событий.

Мирай еще секунд десять посидела с умным видом, переваривая мои слова, а потом высказалась:

– Хм. Звучит и вправду странно. Но, думаю, я тебе верю.

– Еще бы, – усмехнулся я. – После всего, что случилось ранее, сложно мне не поверить. Только я не понимаю, откуда эта чертова боль, будто кто-то насильно впихивает в меня всё это…

Нам принесли заказ, и мы решили, пока едим, воздержаться от каких-либо сложных разговоров. И именно в те минуты мне показалось, будто я впервые заметил, какие искорки пляшут в ее светло-карих глазах, как обаятельно она поправляет волосы во время разговора, какие у нее нежные миниатюрные ручки, маленькие ножки и по-особому обаятельная аура. «Ей в этом году исполняется восемнадцать», – подумал я, не переставая по-доброму улыбаться Мирай.

В какую-то секунду она это уловила и, залившись краской, спросила меня:

– Чего это ты?..

– А что, что-то не так? Прости, просто вспомнилось кое-что прекрасное из прошлого.

– Хе-хе, понятно…

И она продолжила отщипывать пиццу кусочек за кусочком, не зацепившись за эту деталь. Я посчитал это странным, но во внимание не взял.

* * *

К семи тридцати мы оказались в том самом парке, который уже в представлении точно не нуждается. Мы снова непринужденно беседовали, я отвечал на вопросы Мирай. Вопрос за вопросом – а в голове уже заготовленные ответы, будто отвечаю во второй раз. В сущности, так оно и было. Но в любом случае общаться с этой девицей мне было в радость.

И настолько мы заболтались, что даже не заметили, что в парке – ни души. А когда заметили – оба замолчали, как по команде. Мы не могли расплести языки несколько минут. Таинственная вечерняя тишь природы неслышно обступала нас со всех сторон. Призрачный полумрак осел на земле. Влажное морозное дыхание зимы нежно обволакивало меня и Мирай. Загадочная прелесть сумерек нежданным подарком принесла успокоение нашим взбаламученным душам. Это место, как ни крути, во всех мирах и различных их вариациях, где бы мы с Мирай ни были, привносило в нас некое теплое осознание привязанности к нему. Мы любили эту землю. Любили этот парк, закаты и прохладу в воздухе. Любили чуть ли не так же, как родителей или домашних зверей. И любовь эта усиливалась, когда мы были вместе. Я это чувствовал, знал, что и Мирай ощущает нечто подобное, хоть и, возможно, не отдает себе отчета в том, что это за неизъяснимая сила такая, заставляющая трепетать ее сердце.

– Почему-то есть такое ностальгическое чувство, будто я здесь была уже много-много раз, – сказала вдруг Мирай, заполнив тишину. – Но я даже не могу вспомнить, когда здесь бывала прежде. Странно, да?

Я поглядел в ее слегка напуганные глаза и задумался над этими словами. Не мог не улыбнуться, ведь это причудливое «ностальгическое чувство» Мирай определенно возвещало о том, что всё идет так, как должно идти. Снова стало приятно на душе.

– Странно, конечно, но, видимо, так и должно быть, – проговорил я в ответ.

– В каком это смысле «так и должно быть»?

– Быть может, это судьба? И теория о фатализме тогда явственная явь. Не находишь ли ты это единственным ответом на свой вопрос?

– Я нахожу это сложным и по-глупому романтичным, – ответила она, насупившись. – Хватит говорить так, словно ты герой мелодрамы.

– Ха-ха. Как скажешь, родная, – сказал я без задней мысли и пригласил Мирай прогуляться до последней точки нашего маршрута, до моста.

– Я тебе еще не «родная»! – возразила та с наигранной злобой. – Куда ты спешишь? А к мосту – давай. Давненько там не была, кстати…

– Я не спешу никуда, просто само вырвалось, прости.

Скорчив досадливую гримасу, я быстро зашагал с Мирай к выходу из парка.

Мост, на котором мы неоднократно провожали закат, был залит бледным светом нескольких фонарных столбов. Конечно, он, как и парк, никак не изменился – всё такой же широкий и длинный. Но несмотря на его вместимость, к десяти минутам девятого людей на нем можно было встретить немного. Вообще, для меня он славился тем, что если вдруг захочется встретить восходящее или проводить заходящее солнце, то можно спокойно прийти сюда и смотреть: с одной стороны – восход, с другой – закат. Мы с Мирай обычно стояли с той самой, «другой» стороны.

– После заката тут довольно скучно, – прощебетала Мирай, зевнув.

– Скучно? – не понял я. – С чего это? А как же романтика ночи?

– Честно, сейчас как-то по фигу. Я спать хочу, Рэй…

– Серьезно? Но ведь еще девяти даже нет.

– День в целом был утомителен. А эта прогулка добила меня. Я всё понимаю, ты тот еще романтик, но, боюсь, придется разойтись по домам.

– Эх, а ведь мы толком тут и не постояли… – Я шустро охватил взором весь мост, вдоль и поперек.

– Ты меня вообще слышишь? Пошли домой!

– Хорошо, пошли.

Мы неспешно побрели обратно. У клюющей носом Мирай ноги двигались не так активно, как у бодрой.

– И не злись ты так, – сказал я.

– Я немного агрессивная, когда сонная. Прости.

– Хех, понимаю.

– Рэй, а я так и не спросила тебя, где ты учишься?

Этим вопросом Мирай оглушила меня. «Что мне ответить? Правду или солгать? А к чему ложь?» Просто мне было страшно: а вдруг ей не понравится то, что меня выгнали из института?

Слишком мало времени было уделено на раздумья, поэтому с ответом пришлось поспешить:

– В этой реальности меня исключили из института, – промолвил я без зазрения совести.

– Да? – чуть оживилась Мирай. – Ну ты и балда, Рэй!

Она жестами повторила это слово, параллельно еще раз проговорив, вспоминая сцену из своего любимого фильма: «Бал-да»[23]23
  Здесь имеется в виду мультипликационный фильм японского режиссера Наоко Ямады «Форма Голоса» – отсылка на конкретную сцену в конце фильма, где главная героиня Секо Нисимия показывает друзьям, как на языке жестов будет слово «балда». – Прим. авт.


[Закрыть].

– Балда – это Рэй, которого ныне не существует, деточка. – Тембр моего голоса принял вульгарный тон. – Я же могу тебя заверить, что почти не пропускал занятий и выполнял все задания в своем прошлом мире. Поэтому кто из нас тут балда, если ты не приняла во внимание мои слова «в этой реальности»?

– Иногда ты бываешь таким занудой. – Мирай снова зевнула, отвернув голову.

– А? Извини уж. Бывает такое. Иногда и вправду становится душно от моих речей, признаю.

– Именно поэтому ты и балда! Начни принимать во внимание мои шутки.

– Как скажете, мисс Прайс. Только объясните, что из сказанного вами выше – шутка, хе.

– Слова о том, что ты балда. Конечно, я знаю, что не ты конкретно такой, но я просто хотела подшутить самую малость.

– Ну ты и балда, Мирай! – сказал я и рассмеялся. – Теперь ты знаешь, что со мной такие «шутки» вряд ли пройдут.

Она понимающе закивала, не издав ни звука. Через пять минут мы дошли до ее дома. Я по-дружески откланялся и не спеша потопал к себе. Организм мой захлестнул поток эндорфинов. Все мысли мои были только о Мирай и ни о чем больше. Так душа, недавно брошенная в бездну отчаяния, вмиг воспарила на высоту блаженства. Я был почти что счастлив.

Пришел в квартиру, родители предложили поужинать, но я отказался. Пошел к себе в комнату, заперся там и поторопился лечь спать. «Будет ли это моей ошибкой, не знаю, – думал я, улегшись в постели, – но только так я смогу убедиться в том, что завтра Мирай никуда не исчезнет. Вдруг всё это обернется сном? Нет, тогда это будет кошмар. Нет! Это всё взаправду. Мирай реальна, она не исчезнет. Я могу быть в этом уверен. Завтра снова встречусь с ней и продолжу сближаться, и впоследствии, возможно через год, мы достигнем той точки отношений, на которой в прошлом мире они оборвались. Да, так и будет. Я сделаю всё, как было в прошлой реальности. Сначала Мирай, потом Адам, а после налажу учебу. Осталось только заснуть, проснуться – и убедиться в том, что этот день был наяву. Тогда я возблагодарю Господа за то, что Он помог мне выбраться из глубин уныния. Ведь это возможность. Возможность всё наладить».

Глава пятая
Во все тяжкие

Смутное сновидение пришло ко мне той ночью. В маленькой комнате, при ярком лунном свете, раздавался едва слышный плач. «Папа, как же сложно без тебя-а…» – произнес робкий, дрожащий голос. Его хозяйка, девушка, давилась слезами. Какая девушка? Неизвестно. Сон – как будто кусочек из тех воспоминаний, что приходили пару раз на дню: мало что понятно, но почему-то явление это отдавалось очевидным звоночком – мой разум пытается донести нечто важное. Но что конкретно и какой степени важности – не ясно. Как будто множество деталей картины рассыпались и перемешались; и чтобы узнать, что вообще происходит в этой реальности, мне предстоит собрать всё воедино.

Я пробудился и ощутил невыносимую боль по всему телу. На часах было четыре тридцать семь утра. Я дышал учащенно, точно после кошмара. И стоило мне дотронуться до своего лица, как всё стало еще непонятнее. По щекам внезапно заструились слезы.

– Что это?.. – мямлил я с каким-то недоверием, думая, что брежу. – Почему я плачу?.. Что это был за сон? Кто там был?

На все эти вопросы ответа не последовало. И враз вдарило мне в голову: всё взаправду. Я действительно не сплю, наяву ощущаю всё прямо сейчас. Слезы – настоящие, переживания – тоже. И именно поэтому я больше не сомкнул глаз, просидев в полудреме до восьми утра, когда за окном всходило солнце. Обычно родители к этому времени только пробуждались, а я, в прежнем мире, спокойно отсыпался до десяти. Однако сейчас ни о каком покое и речи не шло. Внимание мое полностью было сосредоточено на какой-то радости и вместе с тем трепетном страхе, овладевшими сердцем. Радость – за то, что этот мир существует по-настоящему. Что он не плод моего больного воображения. И что Мирай теперь тоже реальна и у меня всё еще есть шансы. Страх – за эти диковинные видения, подчас вспыхивающие в сознании. Видения, которые как бы пытались сообщить о чем-то, но я не понимал. Но не зря же они есть. И почему они сопровождаются всегда головными болями или, как накануне, пробуждением в холодном поту? Они определенно значимы. Очень сильно значимы.

К сожалению, доступ к пониманию всё еще был для меня закрыт, поэтому я не нашел ничего лучше, как временно принять эти видения как должное, и пошел в ванную умываться.

Утро в целом прошло без происшествий и излишних изумлений. Мать и отец продолжали гостить у меня; когда они уедут – по-прежнему было неизвестно. После завтрака вспомнил, что я встречаю Мирай после уроков возле ее школы – старшей школы Нэрвайнд, располагавшейся в центральном районе. Последний урок заканчивался в три часа тридцать пять минут, поэтому времени у меня было целый вагон и маленькая тележка. И я не стал для себя ничего усложнять и просто пошел бродить по улицам. В конце концов, у меня еще было неразрешенное дело, – может, получится поговорить с Адамом.

Я не знал, где его искать, и черт бы ногу сломал, попытавшись ринуться на поиски, да мои ноги неутомимо несли меня по заснеженным улицам города. Снежинки сияли солнечным отблеском, буйно кружась в нежном вихре, заметая всё вокруг. Ветер дышал утренней прохладой, убаюкивая сонные разумы своей заунывной, еле слышимой песней. Хрустел под обувью белый шероховатый палас, который, впрочем, уже давно был нечист. Я шел, не зная куда, влекомый чем-то скрытым от глаз и людских ощущений. То и дело встречал прохожих с угрюмыми и, как ни странно, усталыми взглядами. Однако сам я почему-то казался счастливейшим человеком на земле, преисполненным дикарской энергией, с небывалой уверенностью делавшим каждый свой шаг к чему-то невыразимо особенному, и потому ощущал себя посторонним в этом январском городе.

С одной стороны, я был просто сбит с ног новым миром, в сущности не так сильно отличавшимся от прежнего, и мой энтузиазм в бесцельной прогулке вполне мог объясняться просто непомерным любопытством. С другой же – у меня все-таки имелись определенные цели, которые так или этак, но я обязан был выполнить! Это данный самому себе ультиматум, которому хотелось покорно следовать. Что я и делал. В голове, как и прежде, бурлила сплошная неразборчивая мешанина, и, как бы ветер ни пытался выдуть из меня всю лишнюю тяжесть, с каждой секундой в этот коктейль вводились новые детали. И нельзя было отмахнуться. Клещом вцепилась процессия нескладных мыслей, и, к счастью, она никак не влияла на мои движения, а посему я ни на миг не прекращал идти.

Преодолев таким образом миль пять, ноги привели меня на улицу, где находилось то самое котокафе, в котором я когда-то работал. Пока намеренно медленно проходил мимо него, взгляд мой сквозь стекло пробежал по интерьеру, и тут же всё мое существо захватил один непримечательный клиент. Он был неприметным для всех, кроме меня. Я узнал в нем Адама.

Старый друг мой стоял у кассы и, по всей видимости, заказывал сеанс. Я не мог упустить такую потрясающую возможность и шустро нырнул в помещение. Оно тотчас одарило теплом и едва уловимым чувством домашнего уюта.

Адам поначалу не заметил меня. Я преспокойно подошел к стойке и протянул купюру в двадцать долларов кассиру. Адам удивился и, как мне показалось, чуток ощетинился.

– Ты что тут делаешь? – спросил он, насупившись.

– Надо поговорить. Наедине.

– А если я не хочу? Нет, я не буду…

– Пожалуйста, – попросил я с жалостью, но вместе с тем с упорством в голосе. – Это важно.

Он поскрежетал зубами, поводил глазами то на мое так ненавистное им лицо, то на заманчивые купюры, кричащие о выгодном предложении, и в итоге ответил:

– Ладно, бог с тобой. Всё равно на десять минут заскочил.

Не теряя агрессии, однако пытаясь ее прикрыть, он продефилировал в «комнату наслаждения». Получив одобрение от кассира, я прошел следом.

Мы уселись на паре мягких пуфов, что хорошо контрастировали своим зеленоватым оттенком с малиновым полом. С четырех сторон нас обрамляли светлые стены, на которых в свете слепящих ламп золотились портреты милых и уникальных котов. Как полная противоположность такой яркости, Адам уставился на меня злющим волком, с обидой, будто на предателя. Мое лицо не источало ни капли неприязни – скорее недопонимание.

В атмосфере животной прелести витало напряженное молчание, и, обождав некоторое время, Адам прервал его.

– Чего тебе надо? – процедил он сердито.

– Чего мне надо? – тут же встрепенулся я, пытаясь наскоро сообразить ответ. – Послушай, я… я же заплатил за сеанс. Подумал, может, встретимся, повеселимся, как в старые-добрые?

– Да кто тебя просил? – воскликнул он, едва не вскочив. Я не нашелся, что ответить. Взгляд поник, губы слиплись. Адам, впрочем, чуть умерил пыл: – Ты сам во всём виноват. Поздно спохватился. Тебе ни за что и никогда со мной не подружиться.

– Господи, я просто хочу узнать, как я убил Гарри!

Наконец голос мой перекрикнул Адама. Он удивился, но в его взгляде мерцал и гнев, и доселе не виданное мной отвращение, выраженное кислой улыбкой.

– Ты… ты что, правда, забыл? Да как ты мог, урод пустоголовый?!

– Просто скажи, прошу. Скажи – и можешь уходить. Надолго не оставляю.

Адам чуть подумал, закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Если ты и вправду не помнишь, то ты еще бо́льшая скотина, чем я думал. В любом случае говорю: это случилось четвертого февраля две тысячи четырнадцатого года. Гарри позвал тебя погулять по озеру, и ты из жалости согласился, потому что никто больше идти не хотел, вот вы и пошли. Там Гарри провалился под лед, и ты… ты… ты просто стоял и ничего не сделал! – Из-под век Адама неожиданно заблестели слезы, которые он тут же смахнул. – Я до сих пор не могу понять почему. Почему ты ничего не сделал? Ты мне не сказал тогда. Просто стоял, опять тупо стоял и пустым взглядом пялился, неспособный промолвить хоть слово. Сейчас, я погляжу, у тебя взгляд не пустой. И сам ты другой… Знай, я жду объяснений.

– Я же сказал, надолго не задерживаю. – Я будто бы пропустил его слова мимо ушей. – Можешь идти.

– Куда идти, ты, скотина?!

Он резко встал и врезал мне по лицу со всей дури.

Только не сразу я начал всё осознавать. Лишь после этого тяжелого удара к мозгу поступила информация: я ничего не сделал – и Гарри погиб. Вмиг воспоминания четырехгодичной давности прилетели на ум. В моем прежнем мире в тот самый день на том самом озере были не только я и Гарри. С нами находилась еще одна юная особа. И благодаря ей я не отступился. Благодаря Мирай Гарри был спасен. Однако в этом же мире…

После удара Адама меня словно что-то еще ударило, да с силой гораздо большей – очередное видение. Да причем теперь настолько качественное и ясное, что я уж было подумал о сиюсекундном перемещении во времени и пространстве.

* * *

Я стою на том самом шатком льду, некогда казавшемся обманчиво плотным. Передо мной – дыра, небрежная прорубь; а в ней плескается беспокойная вода. В воде же – Гарри, мой давний друг. И вокруг – никого. Только свинцовое небо да пугающие голые деревья – свидетели моего непонятного оцепенения и бултыханий утопающего. Со стороны себя не видя, я четко осознавал, какой взгляд был устремлен в ту дыру. То был взгляд, исполненный невообразимого ужаса и переживания. А внутри неистово стучащее сердце, обволакиваемое леденящим онемением, будто бы роптало с каждым ударом: «Трус. Трус. Трус. Трус. Трус!» Мозг между тем твердил, тараторя: «Спасай, спасай, спасай, спасай, спасай!» Но я стоял изваянием, и с каждым мгновением глаза мои смотрели всё более и более холодно, пока не пришло резкое воодушевление, впрочем, совсем нерадостное: «Гарри утонул!» Вот тогда с меня точно оковы сорвали – и я пал ниц у самого края дыры и чуть сам в нее не провалился. Слёз не было, они попросту еще не успели подступить, но разум и сердце уже понимали: это мой провал[24]24
  Холодный и хрустальный миг смерти, исполненный горечи и непонимания, – композиция «Crystal Cold» из второй части альбома является заглавной темой Гарри и затрагивает не только этот фрагмент, но и его характер в целом. – Прим. автора.


[Закрыть]. Эта мысль тотчас же крепко осела у меня в мозгу и принялась пронзать его, как лезвие клинка. Взор помутнел, всё существо мое начало заполнять скорое отчаяние – такое холодное и в то же время такое нежное и сладкое, готовое усыпить в любую секунду. «Как так вышло?..» – успеваю пролепетать я, продолжая глядеть на темную воду в проруби, прежде чем первая влага сходит с моих век. И эта вода в какой-то момент словно заполняет мои легкие, отчего становится тяжело дышать. Дыхание учащается, однако кислород будто не поступает в мозг. Еще миг – и я впаду в темное забытье. Еще мгновение, и…

– Ненавижу тебя, сукин ты сын! – раздался резкий окрик. Я опомнился.

– А? Что это… что за черт опять?!

Я вскочил посреди «комнаты наслаждения» и трусливо, точно в припадке, отстранился от Адама. Такая моя реакция его слегка обескуражила.

– Что с тобой, черт возьми?

– Я… я будто бы в осознанный сон попал.

– А? – Он помотал головой, закусив губу. – Мне плевать. Отвечай, почему ты не помог Гарри тем днем?!

Вновь меня сковало льдом, внутри разжегся огонь неописуемой силы, точно как в прежнем воспоминании. Это – последнее, окончательное осознание всей ситуации. В этом мире Рэй Хэмфри убил Гарри Фоксуэлла. В самом деле убил. Лишил жизни своим бездействием, своей слабостью и трусостью. Позор мне. «Позор мне? – подумал я, слабо приоткрыв рот. – Но это же… не я сделал».

Говорить Адаму о том, что я не тот Рэй, никого не трогал и вообще, между прочим, святой Пегас белоснежной красоты, – никак не покатит. Он не Мирай, к тому же доказать это я никоим образом не смогу, а ему-то в таком состоянии сейчас абсолютно не до этого. Только вот «подыгрывать» этой реальности тоже не хотелось. Возник дичайший диссонанс, от которого нестерпимо засосало под ложечкой. Ну кто согласится на такие жестокие психологические игры с самим собой? «Ну же, Рэй, думай! В школе тебя к такому не готовили, да и в институте тоже… Адаптируйся, скорее!»

Кое-как не рассыпавшись на атомы и собравшись с мыслями, я расплел язык, заставив губы выдавить на болезненно-бледном лице хоть какую-то ужимку:

– Адам, слушай, тогда я… просто не успел.

– Что?

– Я стоял на берегу озера, в то время как Гарри провалился в ярдах пятидесяти. Когда я подоспел, он уже был… мертв.

«А почему в том воспоминании я стоял подле утопающего? – промелькнуло в голове. – Где момент, когда я явился к нему, бултыхающемуся в воде? Точнее, процесс моего прибытия? А может, и не было его вовсе? А вдруг эти воспоминания искажены?»

Я облил себя ушатом вопросов, и это отвлекло от происходящего наяву.

– Рэй, черт тебя дери! – крикнул Адам в сердцах. – Ты сегодня какой-то не такой… Я уже говорил это, но, господи, что-то с тобой не так. И оправдания твои мне не нужны. Я слышал уже много раз это «не успел». Самая легкая отговорка в такой ситуации! Почему-то никто не хочет сказать «не смог» или «не решился помочь вовремя». Первое еще говорят, но вот второе, что зачастую истинная причина, из некоторых даже под дулом пистолета не вытащишь. – Глаза его блеснули презрительно, и губы чуть дрогнули, изогнувшись в кривую безутешную ухмылку. – Я же знаю, что ты просто струсил. Ты трус! И всё на этом. Не смог решиться – и потому-то ты тварь дрожащая навсегда.

Он собрался было уйти, отвернувшись от меня и засеменив в сторону выхода, но я его остановил.

– Стой! Я признаю́ свою вину, – чистосердечно воскликнул я, но не без ощущения некоего самообмана. – И даже знаю теперь, что вряд ли мы можем стать друзьями. Но скажи, как я могу искупить свою вину?

– Да никак, – злобно ответил Адам. – Только если спасешь кому-нибудь жизнь, да у тебя кишка тонка. Не то что у Гарри. Он всегда кровь из носу бы помог. Ты и мизинца его не стоишь. Тьфу на тебя!

Последние фразы он сказал уже даже с нотками надменной жалости, принижая меня. Мне стало очень обидно: я же знал, что уже спасал Гарри. Поэтому последнее, что мы увидели друг в друге, – это глубокие, исподлобья, взгляды, исполненные искреннего отвращения. На этом Адам покинул «комнату наслаждения», оставив меня в одиночестве.

– И как это понимать? – произнес я в пустоту, всё еще содрогаясь от произошедшего. – Как мне теперь вернуть его? Да никак! Всё, Адам потерян. Или же еще нет? Куда он вообще пойдет сейчас? Может, ринуться за ним? Время-то еще есть, да и неспроста же я его встретил сегодня. Это явно знак. Что-то на уровне той надписи на автобусе позавчера. Или… всё же бред?

Я вдруг заметил на ярком полу черную флешку. Ее точно не было здесь минутой ранее. Похоже, Адам выронил. Вокруг нее, чувствовалось, была какая-то темная аура. Я подобрал флешку и положил в карман. Возымев твердое намерение, я выскочил из комнаты, точно по велению Божьему, и направился к себе домой, чтобы посмотреть содержимое флешки.

Я шел, то потупляя взгляд, то кидая его на всё вокруг. Вилась блестящая метель. Я замечал, как солнце бросает яркие отблески на снег, автомобили, окна и всё-всё-всё вокруг, и мысли мои роились, вонзая в мозг, словно пчелы, острие сомнений.

«Ну и что я делаю?.. Зачем взял то, что мне не принадлежит? Это же кража, совсем нехорошая штука! Что, что меня повело вообще? А вдруг там просто видео с милыми котами, иначе зачем ему понадобился расслабляющий сеанс с пушистиками? Может, он планирует завести питомца и все мои предположения – просто фикция?»