Читать книгу "Искупление"

Глава 3
Ахиллес

Бессмертные – смертны, смертные – бессмертны.

Гераклит не был убийцей, в отличие от меня, но говорил так, будто сплетничал со смертью за утренним чаем.

Я прочитал эту фразу в одном из старых философских томов матери в тот же день, когда произвел свой первый заказной выстрел. Человеку было сорок три. У него остались жена и двое детей. Я хорошо помню, как он смотрел на меня в последние секунды – не с ненавистью, а с каким-то усталым удивлением. Словно не верил, что все закончится именно так.

Тогда мне впервые пришло в голову, что граница между смертью и жизнью – иллюзия.

Считается ли человек мертвым, если пуля пробила ему череп, но о нем продолжают говорить? Помнить? Проклинать? Восхвалять?

Считается ли бессмертным тот, кто выжил, если у него отняли всякую радость жить?

Я знал ответ.

После первого убитого я не почувствовал ни вины, ни удовольствия. Только странную пустоту. Словно я не отнял жизнь, а просто перевел человека из одной категории в другую. Из «смертных» в «бессмертных» – в память, в кошмары, в истории, которые будут рассказывать за закрытыми дверями.

С тех пор я убил достаточно, чтобы понять: настоящая смерть редко наступает от пули. Она приходит раньше. Когда человек перестает надеяться, ломается и начинает бояться жить сильнее, чем умирать.

Возможно, так я оправдывал деятельность своей семьи. Или же готовил речь перед тем, как отправиться в ад.

Я закончил чистить пистолет и быстро собрал его, закрутив глушитель. На подушечках пальцев остались следы пороха. Я растер их, вдохнув знакомый аромат. В горьковато-сладких и металлических нотах было что-то живое, как кровь на языке.

Запах пороха всегда был для меня особенным. Он въедался в кожу, одежду и память. Каждый раз, вдыхая его, я возвращался в день, когда отец впервые вручил мне оружие как своему наследнику.

Этот запах успокаивал лучше любой медитации, о которой постоянно твердила моя сестра Никс. Он напоминал, кто я есть: не человек, не монстр, а просто холодный и эффективный инструмент.

Я встал и вышел из оружейной комнаты в своем пентхаусе. Вечер начинал опускаться на Чикаго, затонувший в тяжелом тумане. С сорокового этажа за панорамными окнами невозможно было что-то разглядеть, за исключением огней города ветров.

Я стоял весь в черном среди бело-серых облаков за стеклом и хотел раздвинуть руками небеса, чтобы посмотреть, чем занимается женщина, которая должна стать моей женой.

Для человека, с которым у меня должно быть просто деловое соглашение, Лавиния Делла Морте проводила слишком много времени в моих мыслях. Не помогало и то, что я знал о ней буквально все, включая размер ее модных туфель и группу крови.

Сегодня мы должны встретиться на благотворительном вечере, где Энцо Делла Морте уничтожит нашего общего врага – Эрика Торна. Много лет назад ублюдок обвел вокруг пальца Аригересов, сдав моего дядю Кара федералам, которые и по сей день дышат мне в затылок.

Исходя из нашего соглашения о сотрудничестве, я со своей семьей должен обеспечить безопасность на этом вечере. Не потому, что Делла Морте слабы – Энцо не тот человек, которого можно назвать беспомощным. У него есть свои хорошо обученные люди: преданные до скрежета в зубах и опасные до дрожи в коленях. Его солдаты могут зачистить целый квартал за десять минут, даже не вспотев.

Но дело меняло то, что Эрик Торн теперь под защитой Романо.

Этот психопат не просто опасен, а непредсказуем. После того как он похитил Никс, я убедился, что ему плевать, кого убивать и пытать. Если цель будет прямо перед ним, то он вырежет всех детей, женщин и животных на пути к ней. Он наслаждался страхом, болью и тем, как ломает людей изнутри. По правде говоря, я тоже. Сложно сохранить мораль, когда забираешь человеческие жизни за деньги.

Никс так и не рассказала, что с ней происходило, пока она была в плену, но ее крики по ночам достаточно красочно напоминают, что я облажался как старший брат.

И для того, чтобы это не повторилось, Аргиресы впервые за всю историю существования семьи заключили союз.

Я уверен, что судьба или бог на самом деле – стендап-комик.

Ведь только это может объяснить то, что я должен сделать своей избранницей девушку, в которую стрелял. Это был чистый выстрел навылет в ребенка, который, проснувшись утром, навряд ли думал, что его жизнь перевернется вверх ногами.

Это были руки, полные крови, когда я выносил ее тело, смотря в глаза Эрику Торну и утверждая, что она мертва, хотя ее пульс медленно бился о подушечку моего пальца.

Это было еле ощутимое теплое дыхание напротив моей груди.

Это было первое чувство вины после «убийства», сделавшее ее смертной для всего мира и бессмертной для меня.

Бессмертные – смертны.

Я посмотрел на свои руки со шрамами и одревесневшими мозолями от рукояти пистолета.

Может, я уже давно мертв.

Глава 4
Ахиллес

Зал отеля сиял, как полная луна. Люстры с кристаллами рассеивали мягкий свет, отражавшийся бликами в глянцевом мраморном полу. Я наблюдал за всем с балкона второго этажа, где изящные кованые перила с золотистым орнаментом нервировали одним своим видом. Рядом находились мраморные колонны, а под ногами стелился мягкий ковер, приглушавший звук шагов. Эта точка обзора была настоящей жемчужиной зала. Отсюда открывался вид на весь банкет внизу: центральную сцену, столики с гостями, огромные окна с тяжелыми шторами и все входы.

Я стоял в тени одной из колонн, куда почти не доставал свет, одетый с ног до головы во все черное, и сливался с темнотой.

Взгляд скользнул по залу, чтобы убедиться в грамотном расположении людей. Гелиос занял позицию на противоположной стороне балкона, ближе к восточному выходу. Он слегка наклонился над перилами, делая вид, что просто наблюдает за гостями, но я знал: его рука никогда не отходит далеко от скрытой кобуры. Никс находилась внизу, среди толпы, и притворялась невинной официанткой. Она плавно перемещалась между столиками, фиксируя каждое подозрительное движение.

Люди Делла Морте тоже были на местах. Двое стояли у главных дверей, еще трое контролировали служебные выходы. Его младшие боссы и консильери тоже уже заняли свои позиции. Марко расположился недалеко от центрального стола, где должен был сидеть Торн. Никс простояла около него с улыбкой целую вечность, прежде чем придурок взял бокал с выражением величайшей скуки.

Мои глаза фиксировали любое резкое движение или порыв ветра. Романо славился именно своей непредсказуемостью. Если сегодня он решит ударить, то сделает это эффектно и так, чтобы посыл был ясен даже коалам. А они, как известно, самые глупые животные на земле.

Поэтому я не полагался только на людей Энцо.

Мои снайперы заняли позиции на крыше соседнего здания. Еще одна группа контролировала подземный паркинг. А я стоял на этом балконе, как паук в центре паутины.

В наушнике тихо щелкнуло.

– Восток чисто, – раздался голос брата.

– Пока никаких признаков людей Романо, – отозвалась сестра чуть позже и, задумавшись, тихо продолжила: – Я бы узнала кого-нибудь.

Я не ответил, мгновенно ощутив вспышку ярости в груди, и просто провел пальцем по холодному металлу перил. Почесав шрам на лице и поправив повязку на глазу, напомнил себе, что эмоции лишь притупляют инстинкты.

И именно сейчас мои инстинкты сработали безотказно, активировав все органы чувств, как у дикого животного, охотящегося на дичь.

Кожа начала зудеть раньше, чем ее туфли коснулись дорогого мрамора. Я подался чуть вперед, притянутый нитью, за которую она держала меня. Среди блеска и фальшивых улыбок появилась Лавиния Делла Морте с выражением лица, обладавшим такой же смертоносностью, как самый сладкий яд.

Она быстро отделилась от Энцо с Бьянкой и, выпив залпом бокал шампанского, просканировала зал. Ее темно-фиолетовое платье обтягивало тонкую талию и бедра, а серебристые нити с маленькими кристаллами, напоминающие паутину в росе, украшали декольте на спине.

Возможно, Лавиния тоже плела ловушки, в которые заманивала врагов.

Схватив еще один бокал шампанского, она приложилась темно-бордовыми губами к ободку и подняла взгляд на меня, словно точно знала, где именно я стою. Ее серебристые тени переливались на свету и делали светло-зеленые глаза такими яркими, что они едва ли не ослепляли. Для любого наблюдателя она выглядела как любая другая женщина, разглядывающая интерьер и подмечающая детали, которые хотела бы видеть в своей гостиной. Но Лавиния точно не восхищалась светильником с кристаллами «Сваровски», нет, она каждым взмахом ресниц посылала меня к черту.

А ведь сегодня я даже еще не успел ее ничем разозлить. Но, возможно, предложение о замужестве все еще было свежо в памяти.

Я подмигнул ей, и по ее тонкой длинной шее поползла краснота, которую я увидел даже с большого расстояния. Синьорина Делла Морте была не из тех женщин, которых можно легко ввести в краску. Алые пятна на оливковой коже свидетельствовали о ее ярости, и в каком-то извращенном смысле мне это понравилось.

К Лавинии подошел какой-то из бизнесменов Чикаго, которых сегодня здесь было больше, чем пчел в улье. Он был одет в один из этих модных костюмов-троек, обтягивавший его живот, заработанный годами алкогольных марафонов.

Мужчина коснулся запястья моей будущей жены, и Лавиния нахмурилась. Я представил, как метаю нож с того места, где стою, и с хирургической точностью отрубаю его пальцы с фамильными перстнями.

Нужно было следить за обстановкой вокруг, но как бы я ни пытался оторвать взгляд, ничего не выходило. Постепенно Лавиния расслабилась, и ее веселье разнеслось по залу. У нее не было отрепетированного изящного смеха, как у женщин вокруг. Ее почти ведьминский хохот звучал громко, дерзко и смело, отчего по залу пробегала легкая волна удивления. Люди оборачивались с натянутыми улыбками и сдерживались, чтобы не выразить презрение одним лишь видом.

Я смотрел, как младшая Делла Морте, в отличие от своего закрытого брата, одним присутствием превращает этот скучный благотворительный спектакль в нечто живое.

Лавиния была опасна.

Не потому, что умела стрелять или метать ножи. А потому что притягивала всеобщее – мое – внимание, не пошевелив и пальцем.

– Никс, – обратился я к сестре, лавирующей между столиками. – Убедись, что у члена в фиолетовом костюме не будет выпивки. Нужно, чтобы он свалил в бар.

– С каких пор ты следишь за тем, кто сколько пьет? – насмешливо спросила она. – И это, кстати, цвет фуксия.

– Мне, кстати, плевать. Я знаю только оттенки черного.

Моя раздражающая сестра хихикнула и направилась к тому месту, где стояла Лавиния.

Когда все уселись за столики, Лавиния все еще отбивалась от назойливого бизнесмена, грациозно, но твердо отодвигая его руки. Она повернулась и снова подняла взгляд прямо на меня. Я не думал, что она просила моей помощи, потому что без проблем могла справиться сама.

Скорее она… хотела, чтобы я наблюдал.

Лавиния ласково погладила столовый нож, а потом плавно вогнала его между лежавшими на столе мясистыми пальцами мудака.

Я приподнял бровь, как бы говоря «неплохо».

Лавиния что-то прошипела ему на ухо, продолжая удерживать мой взгляд. Она расслабленно откинулась на спинку кресла, медленно подняла бокал, будто салютуя, и сделала маленький глоток.

Я никак не отреагировал, а она лишь слегка прищурился. Однако даже напряженного бездействия и молчания было достаточно, чтобы понять: Лавиния Делла Морте станет моей погибелью.

Или моим спасением.

Я еще не решил.

Взгляд оторвался от единственной женщины в этом зале, которая хранила оружие рядом с подвязкой для чулок, и снова обвел зал. Гелиос все так же стоял на противоположной стороне балкона, делая вид, что скучает.

Я поправил наушник, боковое зрение уловило скользнувшую тень.

– Гелиос, северо-западный угол.

– Чисто, – отозвался брат через секунду.

Гел считался моей правой рукой, но я имел параноидальную привычку все перепроверять, поэтому мягкой поступью двинулся в ту сторону.

Никто из гостей не смотрел на второй этаж. Энцо с женой как раз вышли на сцену, и все внимание приковалось к ним. Когда Бьянка заговорила и начала публичную порку отца, Торн побледнел так сильно, что ему требовалась реанимация.

Голос Бьянки звучал уверенно, хотя я видел, как у нее подрагивают пальцы и как она сжимает кулаки. Энцо стоял рядом, но чуть позади, чтобы не заслонять ее. Классический представитель Делла Морте: готовый умереть за свою женщину, но позволяющий ей стоять на свету.

Я ничего не смыслил в отношениях, скажу больше: я считал, что любовь – это прежде всего эгоизм. Желание владеть, защищать и прятать от мира, потому что мир всегда пытается отобрать то, что тебе дорого.

Именно поэтому Лавиния становилась идеальной женой для меня. Она никогда бы не дала себя спрятать, а я бы никогда не влюбился в нее, чтобы захотеть этого.

Однако, глядя на Бьянку и Энцо, я впервые усомнился в своей правоте. Могущественный дон Коза Ностры не прятал женщину, которая должна была рано или поздно подарить ему наследника, а стоял за ней, как тень, готовая принять любой удар.

Это шло вразрез всему, чему меня учили. Моя мать чуть ли не всю жизнь провела в темнице, потому что отец скрывал ее от всего мира. Лишь изредка ей удавалось заниматься какими-то своими делами, и то под пристальными взглядами охраны.

Я добрался до северной точки ровно в тот момент, когда раздался легкий щелчок.

Опытный слух сразу распознал звук снятия предохранителя с винтовки с хорошим глушителем. Время сжалось в тугую пружину. Я быстро обогнул ближайшую колонну и оказался за спиной снайпера.

Рука уже поднимала пистолет быстрым и отточенным движением, не позволяя ни одной лишней мысли пробраться в голову. Периферийное зрение выхватило вспышки черного на другой стороне балкона, и я понял, что люди Романо среди нас.

Я выстрелил в тот же миг, когда снайпер дернулся. Два тихих синхронных хлопка разнеслись над залом. Пуля успела выйти и помчалась прямо в сердце Бьянки Торн.

С этой минуты реки шампанского в этом зале налились кровью.

Глава 5
Лавиния

Нужно было надевать брюки, черт побери.

Я перекатилась по полу, когда трель выстрелов разнеслась по залу. Рука нашла набедренные ножны и вытащила оружие. Выгнувшись в пояснице, я оперлась лопатками о пол и прыжком поднялась на ноги.

Фраза «в этих туфлях я могла бегать» заиграла новыми красками, потому что я, мать вашу, могла в них прыгать.

Я вогнала нож между ребер одному из солдат Романо, когда тот попытался схватить меня удушающим. Другой сбил меня с ног, и я прокатилась по осколкам, утопающих в дорогом алкоголе. Небольшие ссадины сразу же начали гореть на коже, но, к счастью, они оказались незначительными.

Я пыталась найти Энцо в зале, где развернулся ад, полный паники. Последний раз видела брата, когда он закрыл своим телом Бьянку. Понятия не имею, живы они или нет.

Я отказывалась думать о плохом исходе, потому что жизнь не могла быть настолько безжалостной, чтобы лишить меня еще и Энцо. Я начала пробираться в сторону сцены и коснулась набедренной кобуры, чтобы достать пистолет. Она оказалась пустой, заставив меня красочно выругаться. Видимо, кто-то из людей Романо успел меня обезоружить во время борьбы. Я крепче сжала рукоять ножа, который украшали гранатовые бусины крови.

Из-за ближайшей колонны на меня бросился мужчина с интеллектом неандертальца. Он приставил ко моему лбу пистолет, а другой рукой сжал горло в железной хватке. Кислород резко перестал поступать в легкие, но я отказывалась сдаваться, даже если знала: легкие – мое слабое место.

– Если ты сейчас выстрелишь, то испортишь мне прическу. А я сегодня два часа убила на укладку, – выдавила я.

– Он сказал, что ты нужна ему живой, – прорычал громила, убрав пистолет и дернув меня за волосы с такой силой, что чуть не содрал скальп.

– Хоть представляешь, сколько стоит хороший стилист в этом городе? Кстати, ты уверен, что Романо тебе достаточно платит за такую работу? Потому что я могу предложить больше.

Он сильнее сжал мое горло, чтобы лишить меня речи, а я уже схватила со стола ближайшую бутылку шампанского.

– Хотя знаешь что? – мило улыбнулась я. – Передумала.

И со всей силы обрушила бутылку ему на голову. Он зацепился пальцами за мое колье, придушивая еще сильнее.

– У меня на шее Cartier, figlio di puttana[5]5
  Figlio di puttana (итал.) – «сукин сын»


[Закрыть]!

Я схватилась за горло, хотя старалась этого не делать, но инстинкты взяли свое. Дышать было так тяжело, будто утренний кросс вот-вот миновал, оставив меня с языком на плече. Перед глазами плыло, но я различила силуэт приближающегося Энцо. Его теплые ладони легли мне на плечи, а обеспокоенный взгляд обвел все тело.

– Цела?

Я сдерживала хрипы, булькающие где-то внутри меня. Нельзя показать Энцо, что именно сейчас его сестра задохнется, как выброшенная на берег форель.

– Относительно, – я отмахнулась и попыталась переключить его внимание. – Кажется, тебе нужен шарф.

Мое сердце заклокотало в груди еще сильнее, когда я поняла, как сильно он на самом деле ранен.

Видимо, пуля, предназначавшаяся его жене, по итогу пришлась на него. Он закрыл ее собой, чтобы сохранить жизнь. Это одновременно восхищало и ужасало меня. Какой силы должна быть любовь, чтобы закрыть своим телом человека? Я без раздумий сделала бы то же самое для Энцо, но он мой брат. Я бы сделала для него что угодно. Ладно, не что угодно. Очевидно, в этот список не входит очистка подвала после его ролевых игр с врагами.

Кровь водопадом лилась из ранения на шее Энцо. Оно не было сквозным и выглядело как царапина, но царапина, которая могла стать смертельной. Мы быстро припали к полу в то время, как над нами просвистела пуля.

Недолго думая, я быстро сбросила каблуки, чтобы быть быстрее, и оторвала от подола платья кусок ткани, чтобы перетянуть рану Энцо. Он не мог умереть раньше меня, поэтому ему придется походить с шарфом, как французскому маркизу. Пока ухаживала за братом, быстро узнала о состоянии Бьянки, чтобы убедиться, что она в безопасности. Может быть, фамилия Делла Морте и наделяла смелостью, но до перестрелок ей еще было очень далеко.

– Дарио вывел ее, – Энцо выглянул из нашего укрытия, чтобы выпустить пару пуль, а потом опустился вниз.

Раздалось множество выстрелов прямо над нашими головами. Энцо прижал меня к полу своим телом. Мы перекатились в разные стороны в секунду затишья, и я попыталась встать на ноги, но грубый голос прервал меня.

– Лавиния, вниз!

Меня сбили с того места, где я стояла-сидела-лежала. Не понимаю уже, если честно, что делала. Все тело так болело, а легкие горели в огне, что мне с трудом удавалось думать.

В том месте, где мгновение назад находилась моя голова, пуля разнесла стол. Я подняла помутневший взгляд на человека, уютно устроившегося на мне, и нахмурилась. Ну почему он не мог быть Капитаном Америкой или Человеком-пауком, на крайний случай? Ладно, Том Холланд занят Зендаей, вопросов нет, но что, мало в мире супергероев? Почему меня должен спасать чертов злодей с одним глазом?

Я ударила руками ему в грудь, которая была тверже бетонной стены.

– Ты с ума сошел? Я сама справлюсь!

– Конечно, agapi mou, – Ахилл обвел взглядом мое лицо и продолжил лениво лежать на мне. Конечно, мы же не находились посреди перестрелки. – Но мне нравится, когда мои будущие невесты остаются с целыми головами.

Как же он меня раздражал, но мое раздражение никак не противилось тому, что жар его тела проникал в заледеневшие части меня.

– А у тебя их много?

Ага, наверняка полсвета мечтает выйти замуж за психопата.

– Кто знает.

Мы еще мгновение смотрели друг на друга, пока его мощное тело прижимало меня к полу. Я ощущала его везде – тяжелую теплоту груди напротив своей, горячее дыхание около щеки, биение сердца, которое почему-то было слишком ровным для человека в окружении врага.

Мое собственное колотилось где-то в горле, и дело было не только в астме.

– Слезь, – прохрипела я задыхаясь. – Или мое колено найдет твой пах.

Ахилл не спешил. Его глаз медленно скользнул по моему лицу, по губам, которые все еще дрожали от нехватки воздуха, и остановился на шее, где наверняка проступали следы от чужой хватки. Во взгляде Ахиллеса закружилась тьма, как в магических тенях, способных лишить дыхания, лишь просто окутав тебя.

Этот взгляд предрекал убийство. Я лишь надеялась, что не умру сегодня, ведь завтра мне приедет новая сумка.

– Тебе не стоит носить такие ожерелья, – сказал он низко.

Надеюсь, он не о cartier.

Ахилл быстро поднял нас на ноги, закрыв мне весь обзор своими плечами размером с военный танкер, и протянул пистолет.

– Держи. Нож у тебя прекрасный, но тут, кажется, стрельба, а не резня.

– Заткнись, – огрызнулась я и забрала оружие.

Я пошатнулась, когда с хрипом в легких втянула воздух. Энцо не заметил этого, пока выяснял местонахождение Торна, но Ахиллес бросил подозрительный взгляд.

– Остаешься с ней, – бросил Энцо, имея в виду меня.

Ахиллес, если и был против, то не сказал этого. Думаю, ему плевать на приказы Энцо. Навряд ли он подчинялся хоть кому-то.

– Нет, я… – перед моими глазами была гребаная темнота, но я изо всех сил старалась продолжить фразу.

– Лавиния, ты остаешься с ним, – Энцо прервал меня таким тоном, что мне даже не нужно было всматриваться в его глаза, чтобы понять: спорить бесполезно.

Губы задрожали, когда новый приступ нехватки дыхания сжал легкие в кулак. Я кивнула, но все же выдохнула слабым голосом:

– Иди уже, fratello.

Легкие горели. Каждый вдох давался с трудом, словно в груди разлилась раскаленная ртуть. Я пыталась дышать неглубоко и часто, как учили врачи, но после того, как меня чуть не задушили, это было почти невозможно. В горле свистело, хрипы прорывались наружу, несмотря на все попытки их сдержать. Я ненавидела это. Ненавидела свою слабость. Ненавидела, что именно сейчас, когда нужно быть сильной, тело решило предать меня.

– Сумочка… – прохрипела я, оглядываясь по сторонам. Боже, ее невозможно будет здесь найти. – Мне нужна моя чертова сумочка.

Ахилл снова резко дернул меня, спрятав за ближайшую колонну.

– Какая сумочка? – спросил он резко. – Сейчас не время переживать за свои модные штучки стоимостью с годовой бюджет какой-нибудь страны.

– Во-первых, я купила ее на барахолке в Валенсии за пять евро. Во-вторых, у меня астма, мудак.

Я оттолкнула его в порыве гнева и паники, бросившись бежать в ту сторону, где сидела до того, как началась стрельба. Голые ступни то и дело натыкались на осколки стекла, но это было меньшей из моих проблем. Тело начал покрывать ледяной пот, когда новый громкий булькающий хрип сорвался с губ. Я осела на колени и начала шарить руками, но горячая ладонь обхватила мое запястье.

– Тише, дыши вместе со мной, – эта фраза, должно быть, должна звучать романтично в какой-нибудь книге или фильме, но все из уст этого мужчины вырывалось грубо и шероховато.

Боже, он сказал это почти так же, как люди говорят «надеюсь, ты умрешь». Или нормальные люди так не говорят?

Из-за помутневшего зрения я не могла оценить в полной мере его выражение лица, но услышала, как он сделал глубокий вдох и сжал мое запястье.

Я хотела огрызнуться, сказать, что мне не нужна его помощь, но новый приступ сжал грудь так сильно, что вместо слов вырвался только свистящий вдох. Легкие горели с силой разъедающей кислоты. Я ненавидела ощущение, когда тело отказывается слушаться и каждый вдох превращается в борьбу.

Ахилл без слов и разрешения обхватил своей мощной рукой мою талию и притянул меня к себе, словно боялся, что я снова рванусь вперед. Лопатки коснулись его груди, где сердце билось так размеренно, будто он наслаждался закатом на берегу Сицилии, а не сидел в зале, полном трупов.

– Медленный вдох, – его губы коснулись раковины моего уха, а щетина царапнула щеку. – Выдох. Не торопись, мы всего лишь опаздываем на казнь, которую ожидали больше десятилетия.

Если бы я не планировала задохнуться, то хихикнула бы. Я пыталась дышать, но получалось плохо: хрипы становились громче, но хотя бы удавалось немного выровнять ритм. Ахилл дышал рядом, задавая темп, как партнер по бальным танцам.

– Сумочка… – прохрипела я снова, когда смогла выдавить хоть слово. – Черная с блестками и брелком добермана.

Я почувствовала, как тело Ахилла напряглось позади меня, когда он, видимо, начал осматривать помещение.

– Не умри, ради бога, а то мне некуда будет деть сумочку с барахолки с брелком пса. За пять евро.

Ахилл подхватил меня под руки и потащил за собой, прикрывая своим телом от возможных выстрелов. Мы двигались короткими перебежками – от колонны к перевернутому столу, от стола к следующему укрытию. Каждый шаг отдавался болью в груди. Я чувствовала, как по спине стекает холодный пот, ноги становятся ватными, а перед глазами, как грозовые тучи, плывут темные пятна.

Наконец Ахилл увидел мой шанс на дыхание под перевернутым стулом. Он быстро схватил сумочку, открыл одним движением и сунул ингалятор мне в руку.

– Два вдоха? – то ли спросил, то ли приказал он.

Я жадно схватила баллончик и сделала два длинных вдоха. Лекарство начало действовать не сразу, но уже через несколько секунд сжатие в груди немного ослабло. Хрипы стали тише, хотя все еще были слышны.

Ахилл смотрел на меня сверху вниз. Его глаз был прищурен, и слава богу я не увидела в нем жалость. Может быть, озадаченность?

– Астма, – тихо сказал он, как бы только сейчас осознавая и пробуя слово на вкус. – Ты никогда не говорила.

– Не помню, чтобы мы делились секретами за бокалом вина, – огрызнулась я, все еще тяжело дыша. Голос звучал хрипло и слабо, и это бесило меня больше всего. – Не думай, что теперь я тебе что-то должна за спасение жизни. Особенно, учитывая тот дивный факт, что однажды ты чуть не убил меня.

Я знала, как работает наш мир. Никто не помогал тебе просто так. У всего была своя цена, и я не питала иллюзий по поводу того, что Ахиллес не попытается извлечь выгоду из сегодняшнего дня.

Он пристрелил снайпера, целившегося в Бьянку. Он достал мне ингалятор. Он послушался Энцо и действительно остался со мной. Уверена, он записывает все в невидимый блокнот, чтобы потом выставить своеобразный счет.

– Не знаю, с какими мужчинами ты общалась раньше, – протянул Ахиллес, слегка наклонившись ко мне и обдав ароматом пороха. Его пальцы скользнули по моей щеке, стирая следы крови. Жест был грубым, но у меня перехватило дыхание, и на этот раз не от астмы. – Но для меня важно, чтобы ты не сдохла до того, как станешь Аргирес.

Очаровательно, мой будущий муж был самым романтичным созданием на земле.

– То есть после уже можно?

– Ну, потом я могу убить тебя сам, – ублюдок подмигнул мне.

Подавив ухмылку, я осознала страшную вещь. Сегодня посреди крови, выстрелов и хаоса Ахилл Аргирес впервые увидел мою настоящую слабость.

И одному богу известно, использует ли он когда-нибудь ее против меня.